После повторного разгрома консульских армий Риму срочно потребовался человек, способный покончить с рабами раз и навсегда. В сложившейся ситуации никто из влиятельных римских граждан не решался рискнуть своей репутацией и взять на себя столь неблагодарное дело, как позорная «рабская война». К тому же в Риме остро ощущали недостаток как в хороших солдатах, так и в опытных военачальниках. С плохо обученными ополченцами и посредственными офицерами вряд ли можно было рассчитывать на победу. Редкий случай в римской истории — никто не стремился выдвинуть свою кандидатуру на должность претора, дававшую право командовать армией, а ведь в другое время в борьбе за голоса избирателей не жалели ни сил, ни средств. Единственным, у кого хватило на это смелости, оказался потомок древнего плебейского рода Марк Лициний Красс (114–53 гг. до н. э.) — личность, достаточно известная в Риме сомнительными денежными операциями с городской недвижимостью. Во время частых пожаров он скупал за бесценок дома, сносил, затем строил на их месте новое жилье и продавал с огромной прибылью. Вот что рассказывал о нем биограф Плутарх: «Блеск его многочисленных добродетелей омрачался лишь одним пороком — жаждой наживы... Дом его был открыт для всех, а своим друзьям он даже давал деньги взаймы без процентов, но вместе с тем по истечении срока требовал их от должников без снисхождения, так что бескорыстие его становилось тяжелее высоких процентов. Он владел также великим множеством серебряных рудников, богатых земель, обеспеченных работниками, но все это можно было считать ничтожным по сравнению со стоимостью его рабов — столько их у него было, да притом таких, как чтецы, писцы, пробирщики серебра, домоправители, подавальщики. Что касается умственных занятий, то он упражнялся главным образом в ораторском искусстве, стремясь завоевать известность у народа. прослыв человеком, заботящимся о других и готовым помочь. Нравились также его обходительность и доступность, проявлявшиеся в том, как он здоровался с приветствовавшими его. Не было в Риме такого безвестного и незначительного человека, которого он при встрече, отвечая на приветствие, не назвал бы по имени.

Говорят еще, что Красс был сведущ в истории и не чужд философии...» (Plut. Crass. 2–3).

Удачным выбор именно такого человека на пост командующего делали не только его организаторские способности, но и достаточные познания в области военного искусства. Когда-то в молодости Красс воевал под началом своего отца в Испании с племенем лузитан, сражался против италиков в Союзнической войне 90–88 гг. до н. э., затем принял активное участие в гражданской войне на стороне Суллы. Особое расположение этого римского полководца Красс завоевал во время почти проигранной битвы у Коллинских ворот Рима в 82 г. до н. э. Командуя правым флангом, он обратил противника в бегство и тем самым вернул Сулле инициативу в бою. Тогда впервые проявилось одно из его главных качеств — умение любой ценой добиваться поставленной цели. Порой это внушало людям безотчетный страх, так как все знали, что с ним трудно и опасно иметь дело. Народный трибун Гней Синиций часто говорил про Красса: «У него сено на рогах», — имея в виду, что римляне поступали подобным образом с бодливыми быками, чтобы предостеречь прохожих (Plut. Crass. 7; Plut. Quaest. Rom. 71).

Красс отчаянно желал доказать, что он больше, чем просто богатейший из сенаторов.

Помимо денег в Риме всегда ценилась военная слава, являвшаяся своего рода капиталом, который всегда с лихвой окупался в политике. Отсюда стремление Красса к свежим воинским лаврам, пусть даже и в деле усмирения беглых рабов. Сенат, сделавший выводы из неудач действовавших против Спартака полководцев, наделил нового главнокомандующего в этой войне чрезвычайными полномочиями. Вступив в должность, он немедленно объявил о наборе шести легионов. Это была непростая задача, ведь опасная «рабская война» не обещала потенциальным солдатам ни большой добычи, ни подарков после ее завершения. Такая война не могла быть приманкой для молодежи, и в ситуации, подобной этой, часто возникало опасение не набрать нужного количества солдат для ведения эффективной военной кампании. Призванные же в принудительном порядке часто оставляли желать лучшего в плане физического развития и уровня подготовки. Правда, такой влиятельный человек, как Красс, мог специально пригласить на службу сулланских ветеранов, служивших когда-то под его началом. В таком случае испытанные вояки получали повышенное жалованье и освобождались от караулов и земляных работ. Кроме того, учитывая серьезность ситуации, за Крассом последовали многие представители знати, кто по дружбе, а кто в силу имевшихся долговых обязательств. Таким образом, выстроенная им система отношений с нужными людьми прекрасно сработала, и среди его офицеров появились тщательно подобранные люди. Должность квестора занял Гней Тремеллий Скрофа, друг Цицерона, который отзывался о нем как о человеке старых правил, в высшей степени добросовестном. Легатами Красса, наряду с уже упоминавшимся Квинтом Аррием, стали Марк Муммий, потомок видной плебейской фамилии, и бывший народный трибун Луций Квинкций. Наверняка знаменитому римскому финансисту пришлось вложить собственные средства в ускоренный набор легионеров, но он от этого явно не обеднел. Как-то раз Красс похвастался, что может считать себя богатым до тех пор, пока в состоянии на годовой доход содержать легион солдат, а это соответствовало 4 млн сестерциев. Упомянувший об этом Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) сообщает, что богиня судьбы Фортуна подарила ему 200 млн сестерциев (Plin. Nat. Hist. XXXIII, 134). Соответственно, общая сумма состояния Красса равнялась годовому содержанию пятидесяти легионов[60].

В конечном итоге под началом избранного сенатом римского полководца, после присоединения к шести его легионам по прибытии на место еще двух консульских, оказалась огромная армия численностью около 40 000 легионеров. Надо полагать, ее дополняли вспомогательные войска, а это как минимум еще 20 000 человек. Таким образом, силы, брошенные на подавление восстания, были равны или даже превосходили по военному потенциалу армию Спартака. Это являлось признанием крайней опасности положения, так как обычно для участия в военных действиях выделяли не более четырех легионов[61]. Казалось, теперь над бывшими рабами навис меч судьбы. И действительно, когда новое римское войско подошло к границе области Пицен, чтобы преградить восставшим путь на юг, в первой же битве с одним из их отрядов был достигнут серьезный успех. Согласно римской статистике, на поле боя оказалось 6000 убитых воинов Спартака и 900 человек попали в плен. Тем временем сам Спартак, никогда не переоценивавший свои силы, старался использовать любой промах врагов. Подходящий случай не заставил себя долго ждать: два легиона под командованием легата Марка Муммия, судя по всему, бывших консульских[62], послали в обход со строгим приказом не вступать в сражение и избегать даже мелких стычек. Очевидно, этот маневр должен был совершаться в обстановке абсолютной секретности, чтобы нанести неожиданный удар с тыла, когда армия Спартака вступит в бой с основными силами Красса. Однако осуществить этот замысел не удалось. Муммий, видимо, пренебрежительно относившийся к недостойному противнику, горел желанием отличиться и воспользовался первым же, как ему казалось, благоприятным случаем завязать битву. Тяга к личной славе сыграла с ним злую шутку в момент принятия важного тактического решения. Скорее всего, предпринятая римлянами атака была спровоцирована Спартаком, нанесшим затем заранее подготовленный ответный удар. Самонадеянность Муммия была жестоко наказана: многие из его людей «были убиты, другие спаслись бегством, побросав оружие» (Plut. Crass. 10). Причины этой катастрофы вполне очевидны: недоработка разведки, низкий боевой дух и плохое состояние дисциплины. Стало предельно ясно, что боеготовность не раз перенесших разгром солдат, оказавшихся под началом у Красса, от длительного бездействия в ожидании нового командующего только ухудшилась. Возможно, именно в этот момент он обратился к сенату с предложением ради достижения быстрой победы вызвать в Италию войска других полководцев: из Фракии — Марка Лициния Лукулла, а из Испании — Гнея Помпея[63].

Судя по всему, позорное поражение, которое произвело гнетущее впечатление на армию Красса, было связано с потерей воинских знаков и прежде всего главных из них — штандартов с изображением орла, символа легиона. Только утратой «знамен» можно объяснить использование децимации — казни каждого десятого из проявивших трусость воинов — крайне жестокого наказания, применявшегося в исключительных случаях.

О масштабах бегства солдат Муммия с поля боя дает представление следующая цифра: одних зачинщиков оказалось 500 человек. Разбив их на пятьдесят десятков, из каждого с помощью жребия выбрали по одному смертнику (Plut. Crass. 10). По обычаю, казнь сопровождалась жуткими и мрачными обрядами, совершавшимися у всех на глазах. Эти люди нарушили воинскую присягу и, соответственно, каждый из них, согласно римским традициям, становился sacer — «посвященным подземным богам», то есть предавался проклятию. Подробное описание самой казни, вселявшей смертельный ужас в сердца солдат, содержится у Полибия: «Трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за тем все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большей частью до смерти тут же в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен, и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом. Поэтому раз постигло кого подобное несчастие, он погиб бесповоротно» (Polyb. VI. 37). Остальные струсившие воины не могли находиться внутри лагерных укреплений и жили перед внешним рвом. На этот период вместо пайка пшеницы их переводили на унизительный ячменный хлеб, который считался кормом для скота и едой для рабов.

Жестокость давно забытого наказания произвела сильное впечатление не только на солдат, но и на все римское общество. Уровень бродивших в нем слухов отражает сообщение Аппиана о том, что на самом деле децимации подверглись два потерпевших поражение легиона, а то и вся армия, т. е. «Красс по жребию казнил каждого десятого легионера, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось около 4000» (App. BC. I. 118).

Так или иначе, показательные суровые меры возымели действие: солдатская дисциплина и боевой дух резко возросли. Красс, буквально вколачивавший в свое войско древние римские доблести, оказался для него страшнее Спартака. Чтобы избежать потерь, видимо, было принято решение постоянными упражнениями приучать неопытных новобранцев к грядущим тяжелым испытаниям. Выигрывая для этого время, римский полководец стал применять против восставших стратегию измора, стараясь избегать столкновения с крупными силами врага. Спартак тоже должен был держаться настороже, ибо от противника, столь хладнокровно и жестоко наказывающего собственных солдат, можно было ожидать чего угодно. Во всяком случае, теперь никто не пытался преградить ему путь на юг Италии.

Скорее всего, уже к октябрю 72 г. до н. э. армия рабов обосновалась в гористой местности на границе Лукании и Бруттия, в районе крупного торгово-ремесленного города Фурии, на время ставшего базой восстания. Если вспомнить, что местные жители в свое время активно поддержали Ганнибала, а соседние племена называли бруттиями всех мятежников, то воины Спартака должны были найти здесь довольно теплый прием и пополнить свои ряды. Одна из основных задач заключалась в том, чтобы изготовить или приобрести необходимое оружие. Собирая для этого все имеющиеся финансовые ресурсы, Спартак прибег к крайним мерам по укреплению дисциплины и запретил употребление драгоценных металлов в пределах военного лагеря. Подобные случаи в римской армии, как правило, сопровождались требованиями использовать только деревянную посуду и сдавать все золотые и серебряные монеты в военную казну. Надо полагать, что за границами лагеря в интересах общего дела торговые операции с использованием денег не возбранялись. Получив таким образом железо и медь, мятежники хорошо вооружились и стали делать успешные вылазки против римлян, неизменно возвращаясь с добычей.

Так продолжалось, пока в Бруттий не переместилась армия Красса. Эта местность была хорошо знакома римскому полководцу с тех времен, когда он по поручению Суллы занимался здесь розыском и уничтожением его политических врагов. Теперь могучая военная машина Рима заработала в полной мере, и соотношение сил начало складываться не в пользу армии восставших. Крассу удалось нанести Спартаку двойное поражение: сначала понес потери стоявший отдельным лагерем десятитысячный отряд мятежников[64], а затем и сам вождь рабов, который приказал своим воинам отступить на юг Италии к Мессинскому проливу. Ширина его в самом узком месте составляет всего 3 км, и кажется, что до противоположного берега, где вдали маячит заснеженный конус вулкана Этна, буквально рукой подать. Решение быстро переправить часть войска на Сицилию вполне оправдывалось тем, что там еще недавно бушевало мощное рабское движение и «достаточно было бы искры, чтобы оно вспыхнуло с новой силой» (Plut. Crass. 10). Да и жители сицилийских городов отнюдь не были довольны римским владычеством. Они еще не забыли о своем былом величии, в сравнении с которым нынешнее положение, вызывавшее отчаяние и скрытую ненависть, выглядело просто унизительным. Как раз тогда всеобщее недовольство навлек на себя жестокостью и несправедливостью пропретор Сицилии Гай Веррес, о чем Спартак наверняка был хорошо информирован. Под предлогом возможного нападения рабов жадный вымогатель требовал от жителей провинции кораблей, матросов, оружия и припасов, но все это только для того, чтобы перепродать их и увеличить размеры собственного состояния. В то же время римские солдаты, размещенные на одном из богатейших островов Средиземноморья, были вынуждены питаться пальмовыми корнями. В обвинительной речи против Верреса Цицерон заклеймил его неутолимую алчность такой фразой: «флот существовал в Сицилии только по названию» (Cic. In Verr. IV. 25. 63)[65].

Очевидно, сначала, с учетом неподходящего для большой десантной операции времени года, Спартак планировал создание на острове небольшого запасного плацдарма на случай серьезных неудач в Италии, ведь речь шла о высадке всего 2000 человек. Мессинский пролив, сам по себе неширокий, был тем не менее серьезной преградой. Это место издавна считалось районом, весьма опасным для плавания. Саллюстий отмечал, что море тут бурливое: «оно затягивает невидимым водоворотом случайно занесенные туда корабли, тащит их на протяжении 60 миль к тавроменийским берегам и там выбрасывает из своих глубин их обломки» (Sallust. Fr. Hist. IV. 28). Согласно древним преданиям, именно здесь, по разные стороны пролива, подстерегали мореходов сказочные чудовища — Сцилла и Харибда. Прежде всего, это связано с наличием между разбросанными вдоль берегов острыми скалами сильных приливно-отливных течений, меняющих направление четыре раза в сутки. Временами их скорость может достигать 9,3 км/ч. Наиболее ярко выражены эти течения в узкой части пролива, где периодически возникают приливные потоки, которые могут образовывать большие водяные воронки, особенно опасные для небольших судов. К тому же сильный ветер с порывами до 78 км/ч порой также создает мощные водовороты. Высота волн обычно не превышает 2 м, но в зимний период может достигать 6–8 м.

Флота у восставших не было, и, по имеющимся сведениям, помощь в осуществлении переправы Спартаку пообещали киликийские пираты, полностью господствовавшие в проливе после уничтожения морских сил, имевшихся в распоряжении Верреса. Они были союзниками Митридата VI Евпатора и ранее поддерживали контакты между ним и Серторием[66]. Не исключено, что переговоры велись с ведома их покровителя, которого вряд ли мог смутить союз с восставшими рабами, ведь уже в период своей первой войны против Рима (89–85 гг. до н. э.) Митридат дал свободу пятнадцати тысячам рабов и включил их в состав своего войска[67].

Вся десантная операция в расчете на 2000 человек заняла бы у сравнительно небольшой пиратской эскадры из 25 подвижных и вместительных либурн не более двух-трех часов за два рейса. Такие корабли с острыми обводами и двумя рядами весел с каждой стороны имели длину около 33 м, осадку до 1,1 м и водоизмещение до 80 т. При максимальной загрузке они могли принять на борт помимо гребцов и матросов до 40 пехотинцев. Без особых усилий либурны развивали скорость до 10–12 узлов (18–22 км/час) и идеально подходили для разведки на море, быстрой доставки грузов и атаки на более крупные суда. Иногда на них устанавливались штурмовые мостики, метательные машины и даже башни. В любом случае, обладая тараном, маневренная либурна запросто могла пустить на дно корабль противника.

Почему же переправу сравнительно небольшого отряда армии Спартака не удалось осуществить сразу? Все дело в том, что флотом, приспособленным для такого рода операций, пираты на тот момент не располагали. Под началом действовавшего тогда в проливе их предводителя Гераклиона было всего четыре миопарона. Так назывались небольшие по размеру легкие и быстрые корабли с неглубокой осадкой, ходившие и под парусом, и на веслах. Считается, что их корпус мог изготовляться из плетеных прутьев, а обшивка — из необработанных шкур животных. Однако внешний вид их точно не известен, поскольку никаких детальных описаний не сохранилось. В любом случае, мы знаем, что миопароны отлично подходили для нападения, но совершенно не годились на роль транспортных судов. Таким образом, пиратскому вожаку, получившему оговоренную заранее сумму денег, требовалось время, чтобы выполнить взятые на себя обязательства и собрать корабли необходимого типа. Впрочем, ни один из них так и не прибыл в назначенное место. Возможно, это бездействие было обусловлено ухудшившимися погодными условиями на море или интересами главного союзника пиратов, Митридата VI Евпатора, которому, в условиях постигших его неудач, важно было сохранение военной угрозы для Рима непосредственно на земле Италии. Нельзя полностью исключать и возможность подкупа пиратской верхушки[68]. Впрочем, с началом навигации 71 г. до н. э. предводитель пиратов все-таки вернулся в сицилийские воды, откуда затем был изгнан преемником Верреса пропретором Луцием Метеллом (Oros. VI. 3).

Изменившиеся обстоятельства не заставили Спартака отказаться от самой идеи перебраться на Сицилию. При ясной погоде спасительный остров казался таким близким, что была предпринята попытка преодолеть узкий пролив на плотах из бревен с подведенными под них пустыми бочками, скрепленными виноградными лозами или кожаными ремнями. Серьезных препятствий тогда для этой операции со стороны Верреса не ожидалось, иначе трудно объяснить фразу Цицерона из речи, произнесенной позднее против этого римского магистрата: «Стало быть, это ты помешал полчищам беглых переправиться из Италии в Сицилию? Где, когда, откуда? Никогда ничего подобного мы не слыхали...» Далее следует утверждение, что только «доблесть и мудрость храбрейшего мужа Марка Красса не позволили беглым рабам переправиться через пролив в Мессану на соединенных ими плотах», причем предотвратить это удалось с большим трудом (Cic. In Verr. V. 2. 5). Эти слова однозначно можно трактовать как свидетельство того, что в осложнившейся ситуации римлянами в последний момент были срочно стянуты к Сицилии какие-то военно-морские силы. Неудача с захватом плацдарма на острове может объясняться также и тем, что дело происходило поздней осенью, когда море становилось бурным и неприветливым из-за частых штормов. Мореплавание считалось безопасным от восхода Плеяд (25 мая) до восхода Арктура (16 сентября). Затем наступал сезон дождей и бурь, а с 11 ноября до 10 марта выход кораблей в море обычно не практиковался.

Так или иначе, сезон, благоприятный для действий на море, закончился, дальше идти было некуда. Оставалось только расположиться на зимовку в пределах узкого юго-западного выступа Апеннинского полуострова, поскольку обратный путь к тому времени преградили военные силы Красса. Сама природа подсказала римскому полководцу наиболее подходящий план для того, чтобы отрезать мятежных рабов от внешнего мира и заставить их капитулировать. Отдав приказ возвести на имеющемся здесь перешейке линию укреплений, Красс решал сразу две задачи: «уберечь солдат от безделья и лишить врагов подвоза продовольствия» (Plut. Crass. 10). Требовалось лишь захлопнуть западню и спокойно дожидаться, когда голод поставит восставших на колени.

Тысячи легионеров взялись за кирки и лопаты, и скоро от моря до моря протянулся огромный ров шириной и глубиной около 4,5 м, укрепленный земляным валом и стеной, поражавшей своей высотой и прочностью. Надо полагать, что высота вала не уступала, по крайней мере, глубине рва, и, соответственно, в общей сложности получился обращенный в южную сторону девятиметровый откос, дополненный как минимум трехметровой стеной. Плутарх писал, вероятно, с целью поразить воображение читателя, что длина этих укреплений составляла 300 стадиев (около 55 км), и эта цифра фигурирует во многих исследованиях, затрагивающих тему восстания Спартака. Согласно одной из версий, укрепления Красса находились севернее города Фурии, на границе области Бруттий, хотя, на наш взгляд, более справедлива другая версия, отдающая предпочтение небольшому Регийскому полуострову длиной всего 66 км. Действительно, ширина перешейка, отделяющего эту часть Южной Италии, составляет примерно 30 км, что полностью соответствует расстоянию в 160 стадиев, указанному в описании Страбона (Strab. VI. 1. 4). Даже с учетом особенностей рельефа местности, это почти в два раза сокращает объем необходимых работ. Кроме того, Красс мог использовать остатки более ранних укреплений, о которых Страбон сообщает, что в свое время сиракузский тиран Дионисий Старший (ок. 430–367 гг. до н. э.) пытался перегородить стеной перешеек Ре-гийского полуострова для защиты от внешних варваров, но этот план не был выполнен до конца (Strab. VI. 1. 10). В любом случае, при наличии опытных военных инженеров и организованной рабочей силы все земляные работы действительно можно было провести в достаточно сжатые сроки, хотя до тех пор в истории римского военного искусства не было примера строительства укрепленной линии такой протяженности. Для более раннего времени нам известны только значительно меньшие по масштабу строительные работы, проведенные Сципионом Эмилианом под Нуманцией в 134 г. до н. э. Он стал первым военачальником, окружившим стеной врагов, стремившихся сразиться на открытой местности. Остатки воздвигнутой тогда римскими солдатами каменной стены длиной почти 10 км открыл в начале ХХ в. немецкий археолог А. Шультен. Она имела толщину 4 м у основания и 2,4 м в верхней части. Через каждые 30,85 м стояли прямоугольные (4×5 м) четырехэтажные деревянные башни, а с внешней стороны проходил V-образный ров глубиной 3 м. По времени и объему работ наиболее близкая к рассматриваемому эпизоду Спартаковской войны демонстрация подобной строительной практики связана с именем Юлия Цезаря. В 58 г. до н. э. его легионеры (около 10 000 человек) всего за 18–20 дней возвели ров и вал высотой 4,8 м, протянувшиеся на расстояние около 28 км, чтобы воспрепятствовать продвижению гельветов в пределы Нарбонской Галлии. С учетом производительности труда римских легионеров в указанном примере и их числа под началом у Красса можно утверждать, что создание фортификационной линии на Регийском полуострове должно было занять не более недели.

Сначала эти сооружения мало заботили Спартака, относившегося к ним с полным пренебрежением, но скоро стало ясно, что его армия заперта на пространстве, где запасы продовольствия весьма ограниченны, несмотря на наличие здесь семи городов с прилегающей сельской округой, в том числе таких известных, как Регий и Локры Эпизефирские. К тому времени, о котором идет речь, уборка урожая на полях была уже практически завершена, а местные жители, когда до этих мест докатывалась война, всегда старались перетащить под защиту крепостных стен основные запасы зерна, дрова и прочее, нужное в обиходе, ничего не оставляя неприятелю (Liv. XXIV. 1. 2). Поскольку мы не имеем никаких данных о штурме каких-либо городов, надо полагать, что участники восстания очень скоро столкнулись с достаточно серьезной проблемой. Используя известное выражение, можно сказать: «война перестала кормить войну». Видимо, в короткие сроки было съедено все, что можно было найти в этой не особенно плодородной местности, где в силу природных условий под зерновые культуры традиционно используется не более 9 % территории.

Сложившаяся ситуация и по сути, и по месту действия полностью соответствовала известной поговорке «оказаться между Сциллой и Харибдой», т. е. в ситуации жесткой необходимости сделать выбор, причем оба возможных варианта не оставляют надежды на спасение. С одной стороны перед Спартаком и его людьми был непреодолимый по погодным условиям пролив, с другой — весьма серьезная фортификационная линия Красса. В условиях приближающейся зимы нужно было собраться с силами и прорвать римские укрепления, чего бы это ни стоило. Первая же попытка снять блокаду, предпринятая на заре, закончилась неудачей. Как хвастливо утверждал Аппиан, фантазия которого в данном случае становится поистине безудержной, погибло около 6000 восставших, а вечером еще столько же, тогда как потери римлян вследствие укрепления дисциплины составили всего трое убитых и семь раненых (App. BC. I. 119). Естественно, эти цифры, отражающие урон, понесенный армией Спартака, абсолютно недостоверны и не имеют для нас никакой ценности, поскольку представляют собой своего рода пропагандистский миф. Впрочем, вряд ли можно сомневаться, что римские солдаты, помня о децимации, сражались значительно лучше, чем прежде.

Теперь воины Спартака уже не нападали на укрепления Красса всеми силами, а беспокоили осаждавших мелкими стычками и неожиданными нападениями, забрасывая ров связками хвороста и поджигая их. Все это должно было держать римлян в постоянном напряжении из-за угрозы внезапной попытки прорыва. Одновременно предпринимались действия, способные унизить противника и спровоцировать его на атаку. Так, однажды Спартак приказал предать пленного римлянина позорной казни через распятие на нейтральной полосе между позициями обеих армий. Это была открытая демонстрация отсутствия страха перед военной мощью Рима, дававшая лишний повод для насмешек и оскорблений в адрес противника. С другой стороны, здесь скрывались намек на возможное решение судьбы других пленников и своего рода послание к собственным воинам: вот что вас ждет в случае окончательного поражения. Красс, убедившийся, что рабская война — дело тягостное и серьезное, не принял этот вызов. Он предпочитал выжидать и с презрением отверг предложение вступить в переговоры. Очевидно, Спартак, еще сохранивший под своим командованием значительные военные силы, допускал возможность заключения мира на приемлемых условиях и считал, что римляне могут заплатить за это приличную цену. В чем заключалась суть его переговоров с Крассом? Может быть, отчасти некоторый свет на этот вопрос проливает сообщение Тацита, который вспомнил эту попытку со стороны Спартака в связи с другим «дезертиром и разбойником» Такфаринатом. Видимо, и в том, и в другом случае, люди надеялись обрести свободу и землю. В частности, Такфаринат, угрожая бесконечной войной в африканской провинции Нумидия, требовал заключения мира и уступки земли, на которой он мог бы осесть со своим войском[69], но, так же, как и его предшественник, получил решительный отказ (Tac. Ann. III. 73). В этой связи можно вспомнить слова св. Августина в его сочинении «О граде божьем», написанном через несколько лет после взятия Рима вестготами в 410 г. Там говорилось о том, что Спартаку и его сподвижникам удалось от «презренной разбойничьей шайки перейти в разряд как бы государства, которого пришлось страшиться римлянам со столькими их армиями и крепостями» (Aug. De civ. Dei. IV. 5). Все же этому «государству» так и не пришлось обрести свою территорию и границы. В то время «величие и могущество римского народа» не позволили принять решение, которое стало таким легким в эпоху упадка Римской империи, когда тысячи варваров в качестве союзников-федератов занимали пограничные области за несение там военной службы.

Между тем зима 72/71 г. до н. э. шла к концу. Дождавшись особенно бурной ночи, когда снежная пелена скрыла от глаз римских часовых подходы к укреплениям, Спартак приказал засыпать часть рва землей, ветками, телами убитых пленников и трупами павших лошадей. Очевидно, одновременно была предприняты одна или несколько ложных атак силами тех, кто оставался на Регийском полуострове, чтобы сдерживать Красса. Тем временем, Спартак успел перевести через ров третью часть своего войска. Причем это была лучшая и наиболее мобильная его часть, поскольку Аппиан сообщает, что он готовил к прорыву конный отряд и решил пойти на риск, когда всадников было уже достаточно (App. BC. I. 119–120)[70]. Видимо, перед этим был отдан приказ подготовить запасы пищи и фуража, реквизировать всех пригодных для использования в кавалерии коней, имеющихся на полуострове. Прежде всего данная мера должна была коснуться окрестностей городов Гиппоний и Медма, которые славились пригодными для коневодства прекрасными цветистыми лугами (Strab. VI. 1. 5). Очевидно, прорыв был осуществлен в феврале, поскольку начинать решительные военные действия задолго до наступления весны не имело смысла. До сих пор в этом месяце на юг Италии и Сицилию нередко обрушиваются мощные снежные бури, иногда не прекращающиеся целые сутки, как это было не так давно, 18 февраля 2008 г.

Создается впечатление, что таким образом была реализована еще одна военная хитрость, которая ставила Красса перед необходимостью действовать более решительно. В любом случае он оказывался в невыгодном положении. Огромные земляные работы, проведенные его легионами, оказались теперь совершенно бесполезными. Если римская армия оставалась на прежних позициях, скованная большей частью восставших, то Спартак со своим отрядом получал полную свободу действий. Если же нет, то для римлян возникала угроза нанесения удара с двух сторон. Недолго думая, Красс бросил ненужные теперь укрепления и двинулся вслед за Спартаком, так как для него важно было обеспечить себе численное превосходство в предстоящей битве. Он уже жалел, что ранее писал сенату, предлагая ради достижения быстрой победы вызвать в Италию войска Марка Лициния Лукулла из Фракии и Гнея Помпея из Испании. Слава победителя медленно ускользала из рук Красса, поэтому нужно было спешить окончить войну с мятежниками до появления возможных конкурентов. В противном случае успех был бы приписан тому из полководцев, кто явится к нему на помощь.

Стремительный конный рейд воинов Спартака был направлен к Брундизию, большому порту на Адриатическом море с несколькими прекрасными гаванями, вмещавшими до двухсот кораблей. Захват Брундизия до начала навигации позволил бы воспрепятствовать возможной высадке легионов Марка Лукулла, спокойно дождаться подхода подкреплений, посадить воинов на корабли и переправить их в Эпидамн или Диррахий, расположенный на расстоянии около 260 км от Италии. Оттуда открывался путь в Грецию или на север Балканского полуострова. Возможно, конечной целью в данном случае представлялся восточный театр военных действий, где у восставших рабов еще оставался потенциальный союзник — непримиримый враг Рима Митридат VI Евпатор. Однако попытка захватить хорошо укрепленный порт так и не была предпринята. Видимо, получив предварительные данные разведки, Спартак счел ее бесперспективной. Как быстро можно было перевести Брундизий на военное положение, наглядно продемонстрировал позднее Гней Помпей, ожидая подхода войск Юлия Цезаря в 49 г. до н. э. Он «приказал укрепить городские ворота и поставить на стены наиболее проворных воинов... а весь город внутри стен избороздить рвами и на всех улицах, кроме двух, вбить острые колья» (Plut. Pomp. 62).

Аппиан выдвигал следующую причину отказа восставших от первоначальных намерений: «...когда Спартак узнал, что в Брундизии находится Лукулл, возвратившийся после победы над Митридатом, он понял, что все погибло» (App. BC. I. 120). Конечно, римским историком, писавшим более чем двести лет спустя после описываемых событий, здесь допущена ошибка. Надо сказать, что она далеко не единственная, поскольку у Аппиана часто встречаются неудачные согласования различных версий, путаница в фактах и небрежности в отношении хронологии. Его информация о восстании Спартака, при всей ее ценности, порой представляет собой своего рода «нарезку эпизодов», иногда разделенных значительными промежутками времени. Что касается победителя Митридата Луция Лукулла, то в это время он находился в Малой Азии и не покидал театр военных действий. Но дело в том, что и его брат, Марк Лукулл, тоже вряд ли мог высадиться в Брундизии со своей армией в конце зимы — начале весны 71 г. до н. э. Во-первых, из-за плохих погодных условий это время не очень подходит для переправы крупных военных сил[71], во-вторых, на год, когда завершилась тяжелая Македонская война, падает слишком много событий, чтобы уложить их в пределы всего двух, к тому же зимних, месяцев. Длинный список деяний Марка Лукулла в 71 г. до н. э. приводит Евтропий: война с бессами и победа над ними в большом сражении у горы Гемы, осада и захват города Ускудам, в котором жило это племя; взятие Кабилы и поход к Дунаю, а затем ко многим городам, расположенным у Понта. В итоге Лукулл опустошил Аполлонию, взял Каллатиды, Парфенополь, Томы, Истр, Бурупаны и только тогда, закончив войну, возвратился в Рим (Eutr. VI. 8.1). Хронологию этих событий уточняет декрет в честь Гая Корнелия, начальника римского гарнизона в Месембрии зимой 72/71 г. до н. э. Из текста декрета мы знаем, что армия Марка Лукулла задержалась здесь, видимо, из-за осады Аполлонии, расположенной в 25 км южнее[72]. Только после завоевания этого города римский полководец смог двинуться дальше на север вдоль побережья Черного моря. Если бы он действительно перебросил свои войска в Брундизий, то при стремлении римлян быстрее завершить позорную рабскую войну было бы странным полное бездействие крупных воинских сил, оказавшихся близ театра военных действий почти за полтора месяца до их окончания. К тому же, кроме противоречивого сообщения Аппиана, о появлении Лукулла в Италии не упоминает ни один античный автор. Собственно, в его легионах и не было особой нужды после возвращения из Испании армии Гнея Помпея.

Когда надежда на захват римских кораблей в гавани Брундизия растаяла, намерения Спартака сразу резко изменились: он вновь сделал главной целью разгром Красса. Плутарх сообщает о раздорах, очевидно мнимых, среди руководства повстанцев, в результате чего от основных сил армии Спартака отделился отряд под командованием Гая Канниция и Каста, разместившийся в укрепленном лагере у Луканского озера. Скорее всего, этот топоним можно сопоставить с почти высохшим озером Муро Лукано в 30 км к северо-западу от г. Потенца (рим. Потенция). Кстати, Орозий, видимо, более точно, называет отряд Канниция и Каста вспомогательным войском Спартака (Oros. V. 24. 6). Тит Ливий определяет его численность минимум в 35 000 человек, дополнительно указывая, что это были галлы и германцы (Liv. Per. 97). Такие силы несопоставимы с третью войска, уведенной Спартаком с Регийского полуострова. Возможно, это была та часть армии восставших, которая вырвалась из бруттийской ловушки позднее и шла на соединение согласно заранее разработанному плану. Вскоре лагерь у Луканского озера подвергся успешному нападению со стороны Красса, но внезапное появление воинов Спартака остановило бегство охваченных паникой людей[73]. Красс был вынужден отступить, но ненадолго. Выждав некоторое время, он снова решил напасть на отряд Канниция и Каста, но, чтобы на этот раз предотвратить возможную помощь, разместил свои силы в двух укрепленных лагерях, расположенных вплотную к полевым укреплениям своих разделившихся противников.

Последовавшее сражение было единственным в ходе этой военной кампании, в отношении которого мы имеем сведения, дающие достаточно достоверную картину его развития во времени и пространстве. Под покровом ночи Красс вывел из лагерей все войско, оставив в большем, находившемся близ позиций Спартака, свою палатку главнокомандующего, чтобы ввести врагов в заблуждение. Часть легионеров укрыли в засаде у подножия ближайшей небольшой горы. Одновременно Луций Квинкций получил приказ разделить вверенную ему конницу на два отряда. Задачей одного из них было отвлечь на себя войско Спартака. Другой должен был вступить в сражение со стоявшими отдельно галлами и германцами, притворным бегством заманить их подальше и поставить под удар основных сил Красса. Чтобы усилить свои позиции и произвести нападение сразу с нескольких сторон, римский полководец отправил 12 когорт с легатом Гаем Помпонием и Квинтом Марцием Руфом в обход горы, на один из окрестных холмов, «с приказанием сделать все возможное, чтобы пробраться туда незаметно. Стараясь ничем себя не обнаружить, люди эти прикрыли свои шлемы. Тем не менее их увидели две женщины, приносившие жертвы перед неприятельским лагерем, и отряд оказался... в опасном положении». Но было уже поздно. Развернулось, как писал Плутарх, «самое кровопролитное сражение за всю войну» (Plut. Crass. 11). В решающий момент масса отступавших в беспорядке всадников Квинкция разделилась, отойдя на фланги, и перед воинами Канниция и Каста неожиданно появились стройные ряды римской пехоты, с криком ринувшейся вперед, а с тыла также с громким криком уже приближались когорты Гая Помпония. Несмотря на стойкое сопротивление — из 12 300 погибших повстанцев[74] только двое были ранены в спину, — потери в условиях предстоящего последнего напряжения сил повстанцев в борьбе с Римом были ужасающими.

Что касается Красса, то теперь ему было чем отчитаться перед сенатом: он сумел вернуть захваченные у римлян в прошлых битвах пять легионных орлов, двадцать шесть воинских значков более мелких подразделений и много других трофеев, в том числе пять ликторских пучков фасций с топорами[75]. О масштабах поражений, в которых они были утрачены, в глазах самих римлян в сравнительном плане можно сделать вывод на основании письма, направленного Цицерону Сульпицием Гальбой после победы над Марком Антонием в 43 г. до н. э.: «Два орла и шестьдесят знамен были захвачены — все Антония! Это было выдающееся достижение» (Cic. Epist. 10. 30). Позднее император Август, узнав об уничтожении германцами трех легионов под командованием Квинтилия Вара и, соответственно, потере трех легионных орлов, на несколько месяцев перестал стричь волосы и бриться, а потом каждый год отмечал день поражения трауром и скорбью.

После неудачи у Луканского озера над армией Спартака нависла серьезная угроза, поскольку римский полководец был готов обрушить на нее всю имевшуюся у него военную мощь. Чтобы собраться с силами, пришлось отступить на юго-восток к Петелийским горам в области Бруттий, где можно было надеяться на передышку и возможность пополнить потрепанные легионы. Возможно, к этому эпизоду восстания относится обрывок фразы Саллюстия: «Они были в лесу на горе Силе» (Sallust. Fr. Hist. IV. 33). У Страбона этот лес описывается как «густой, богатый влагой и простирающийся на 700 стадий (=124 км — В. Г.)» (Strab. VI. 9). Располагался он на обширном горном плато (около 1300 м над уровнем моря), где в наши дни существует национальный природный парк, сохранивший древнее название — Сила (от лат. sylva — лес). Для такого мастера горной войны, как Спартак, это был идеальный театр военных действий. Учитывая сложившуюся ситуацию, римское командование единодушно решило, что теперь надо всячески избегать необдуманных столкновений, особенно после того, как сенат уже вручил высшие полномочия в ведении этой войны Помпею.

Преследовать армию восставших доверили легату Квинту Аррию и квестору Гнею Скрофе, которые, видимо, совершенно утратили чувство опасности. Свою задачу сковать силы противника мелкими стычками и дождаться подхода основной части войска Красса они не выполнили. Когда Спартак прекратил отступление и сам атаковал римлян, те «бежали без оглядки и едва спаслись, с большим трудом вынеся из битвы раненого квестора» (Plut. Crass. 11). Судя по тому, что позднее, после разгрома Спартака, Красс обнаружил в его лагере три тысячи пленных римских граждан, захвачены они были именно в том злополучном для них сражении. Соответственно, можно утверждать, что уничтожали пленных только в исключительных случаях.

Этот временный успех погубил восставших, совершенно вскружив им головы. «Они начали разделяться во мнениях и перестали совместно совещаться» (Sallust. Fr. Hist. IV. 37). По словам Плутарха, они «...теперь и слышать не хотели об отступлении и не только отказывались повиноваться своим начальникам, но, окружив их на пути, с оружием в руках принудили вести войско назад через Луканию на римлян» (Plut. Crass. 11). Свой последний лагерь Спартак разбил у истоков р. Силар в Апеннинах[76], на границе Кампании и Лукании.

Местность, расположенная на высоте около 400 м, которую он выбрал для сражения, давала определенные преимущества, поскольку в тылу находились горы, куда можно было отойти в случае неудачи, а повышение рельефа поверхности земли в сторону боевых позиций восставших создавало для римлян в случае их атаки дополнительные трудности. Красс, подошедший сюда позже, не решившись сразу сразиться со своим противником, отдал приказ возводить полевые укрепления и обносить их рвом. Начавшимся земляным работам препятствовали воины Спартака, своими нападениями стремившиеся перевести военное противостояние в активную фазу. Это означало, что их предводитель решил рискнуть, вместо того чтобы прибегнуть к испытанной тактике осмотрительного выжидания. Видимо, он настолько жаждал битвы, что отказался от более сильной оборонительной позиции на склонах высот и выдвинул войско вперед. На языке римского военного искусства такой маневр соответствовал предложению неприятелю сражения на равных условиях. Как правило, такое происходило, когда командующий был уверен в безусловном повиновении своего войска.

Наконец, Спартак и Красс, по разным причинам заинтересованные в том, чтобы завершить затянувшийся военный конфликт до прибытия армии Помпея, построили свои легионы для битвы[77]. Можно попытаться приблизительно определить время дня, когда это произошло. Армия Красса прибыла к истокам реки Силар после дневного перехода, продолжительность которого мы не знаем, но, в любом случае, солдаты могли подойти к месту, намеченному для лагеря, не ранее двух часов пополудни. Работы по возведению укреплений, обычно занимавшие 3–5 часов, завершить не удалось. Таким образом, сражение могло начаться за 3–4 часа до захода солнца[78]. Это не противоречит утверждению Вегеция о том, что решительное столкновение между противниками в открытом бою обычно продолжалось около 2–3 часов (Veget. III. 9). Ровно столько же здесь, на реке Силар, продолжалось в 212 г. до н. э. сражение, в котором армия карфагенского полководца Ганнибала разгромила пятнадцатитысячное войско под командованием бывшего примипила[79] Марка Центения Пенулы (Liv. XXV. 19. 9-17).

Если говорить о численности войска Спартака на тот момент, то представляется достаточно правдоподобной цифра, которую приводит Веллей Патеркул (ок. 19 г. до н. э. -31 г. н. э.). Он утверждал, что в последнем сражении против Красса участвовало 49 000 воинов (Veil. Pat. II. 30. 5)[80], хотя с учетом потерь Спартака в предшествующих боях и это число кажется завышенным. В любом случае численный перевес, несомненно, был на стороне Красса, хотя позднее в его адрес раздавались обвинения в том, что он «торопился дать решительное сражение, забывая об осторожности» (Plut. Crass. 36). Впрочем, этот упрек справедлив, потому что вступать в бой, не завершив возведение лагерных укреплений, было действительно безрассудно. Однако Красса толкало на риск отчаянное стремление к победе и честолюбивое опасение, как бы не подоспел Помпей, с которым придется делить военную славу.

С моментом, предшествовавшим столкновению, связан носящий почти фольклорный оттенок рассказ о том, как вождю рабов перед началом боя «подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем» (Plut. Crass. 11). Очевидно, мы имеем здесь донесенный до нас Плутархом типичный пример интерпретации очевидцами с римской стороны сцены, истинный смысл которой остался для них скрытым из-за незнания поведения, свойственного другой культуре. Римский военачальник вполне мог театральным жестом отослать своего коня, чтобы продемонстрировать личное мужество и поднять моральный дух своих солдат. У вождя фракийского происхождения могли быть совершенно другие мотивы. Конечно, наши сведения о ритуальном и религиозном поведении фракийцев довольно ограничены, но все же представляется более реальным объяснить подобные действия существованием обычая приносить в жертву коня прямо перед строем готовых вступить в бой воинов (Flor. IV. 12. 15)[81]. Это должно было вселить уверенность в души людей, веривших, что они способны разгромить врагов, поскольку уже побеждали их раньше благодаря военному таланту своего предводителя.

Вступив в бой на открытой местности в правильном строю, повстанцы, видимо, скоро подались назад, не в силах остановить натиск римских солдат. Тогда Спартак сделал ставку на то, чтобы лично возглавить кавалерийский прорыв в центр боевой линии противника, к самому Крассу[82] и воодушевить воинов видом их вождя, несущегося в атаку на врага. Вероятно, он считал, что смерть командующего римской армией может повлечь за собой смятение и панику, но в любом случае римляне утратят боевой дух и веру в победу. В этом отношении характерен эпизод сражения при Тразименском озере (217 г. до н. э.) в период Второй Пунической войны, когда всадник из армии Ганнибала по имени Дукарий пробился к консулу Гаю Фламинию и пронзил его копьем, после чего началось бегство и полный разгром римского войска (Liv. XXII. 6. 1–5).

Для прорыва Спартак мог использовать отряд отборных воинов, который полагался полководцу не только для охраны, но и в качестве ударной силы. Согласно римской военной традиции, при необходимости такой отряд (преторская когорта) мог действовать на самых ответственных участках сражения, чтобы переломить его ход. Так, в битве при Пистории (62 г. до н. э.) правительственный военачальник Гай Антоний Гибрида, видя, что мятежные сторонники Катилины оказывают упорное сопротивление, «бросил преторскую когорту против центра вражеского строя и перебил солдат, беспорядочно и в разных местах дававших отпор» (Sallust. Cat. 60).

Плутарх писал о последнем бое Спартака: «Ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и все же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля битвы, окруженный врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца» (Plut. Crass. 11). Другие детали этого эпизода сражения донес до нас текст Аппиана: «Спартак был ранен в бедро дротиком: опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное его войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено» (App. BC. I. 120). Очевидно, римский полководец вновь использовал уже испытанный в сражении с Канницием и Кастом прием, введя в бой резерв, поставленный в засаду под углом к одному из флангов[83]. Таким образом, он мог отрезать конницу восставших и самого Спартака от основной массы его пехоты.

Возможно, дополнительный свет на обстоятельства гибели Спартака проливает фрагмент фрески, обнаруженной в Помпеях в 1927 г. Она происходит из принадлежавшего жрецу Аманду небольшого домика, построенного лет за полтораста до гибели города в результате извержения Везувия. Фреска, украшавшая дом на заре его существования, обнажилась случайно, когда в коридоре обвалилась поздняя штукатурка. Частично поврежденное изображение включало две сцены, которые, если следовать направлению сопровождающих его надписей, надо рассматривать справа налево. Тогда в первой сцене оказываются два всадника в шлемах, один из которых настигает обернувшегося противника и вонзает копье ему в бедро. Над головой преследователя частично сохранились буквы, которые А. Майюри расшифровал как «Феликс из Помпей». Возле другого всадника, вооруженного коротким мечом и большим круглым щитом, надпись «Спартакс». Далее слева, во второй сцене, — два сражающихся пеших воина. Обращает на себя внимание фигура одного из воинов, представленного без шлема в довольно неестественной позе. Можно предположить, что он ранен в ногу, но, несмотря на тяжелое состояние, продолжает отбиваться от врага. Таким образом, некий Феликс из Помпей вполне мог увековечить свой подвиг в последнем сражении рабской войны.

Даже Флор, не испытывавший к рабам никаких симпатий и крайне тенденциозно излагавший ход войны с ними, был вынужден отдать должное исключительному героизму Спартака и его соратников: «...они решили пробиться и пали смертью, достойной воинов. Сражались не на жизнь, а на смерть, — чего и следовало ожидать, когда командует гладиатор. Сам Спартак, храбро бившийся в первом ряду, пал как полководец» (Flor. II. 7). Последняя фраза представляет для нас интерес, потому что в римской литературе, начиная с I в. до н. э., сложилось определенное представление о достойной смерти полководца на поле боя[84]. Считалось, что она оправдана, если дает возможность добиться победы или избежать позора поражения. Кроме того, готовность полководца доблестно умереть создавала образец поведения для окружающих его воинов и могла повлиять на вышедшую из-под контроля ситуацию, даже в том случае, когда уже начиналось повальное бегство. При этом особенно часто римские полководцы достойно погибали в тех сражениях, которые они проигрывали. Ведь храбро сражаться до конца — это значит не только избежать плена, но и обрести посмертную славу. Кстати, именно этим руководствовался уже упоминавшийся Марк Центений Пенула, когда «оберегая свое доброе имя, страшась будущего позора — если он уцелеет в поражении, которое навлек своей дерзкой неосмотрительностью, — бросился в гущу врагов и погиб под их мечами» (Liv. XXV. 19. 16).

Скорее всего, гибель Спартака произошла в разгар битвы, когда «он был убит с ожесточением, но не остался неотмщенным» (Sallust. Fr. Hist. IV. 41). Видимо, следуя римской военной практике[85], сражавшиеся рядом с ним предпочли скрыть эту смерть от других воинов, чтобы она не стала причиной окончательного поражения. Павшего полководца могли скрытно вынести из гущи схватки и спрятать втайне от римлян. Если бы Спартак действительно погиб, покинутый всеми и окруженный врагами, тогда непонятно, почему «тело его так и не было найдено» (App. BC. I. 120). Вряд ли Красс упустил бы возможность поглумиться над погибшим противником, доставившим ему так много неприятностей.

О завершении того дня Аппиан писал: «Большое число спартаковцев еще укрылось в горах, куда они бежали после битвы. Красс двинулся на них. Разделившись на четыре части, они отбивались, пока не погибли все, за исключением шести тысяч», попавших в плен (App. BC. I. 120). В этом можно видеть указание на то, что в заключительной фазе столкновения с Крассом участвовали четыре легиона восставших, продолжавших сражаться в правильном строю. Как и многие утверждения Аппиана, фраза «погибли все», а «число убитых и установить было нельзя», в данном случае явно является гиперболой[86], также как непомерно завышенная цифра погибших в сражении у реки Силар воинов Спартака, приводимая Титом Ливием — 60 000 человек (Liv. Per. 97). Считается, что в битвах с участием римской пехоты на поле боя погибало не более половины разбитой армии[87].

В то же время римляне насчитали всего тысячу своих погибших солдат (App. BC. I. 120). На этой цифре римских потерь стоит остановиться особо. Ей можно доверять, ибо она вполне соответствует напряженному кровопролитному сражению. Вспомним, что столько же легионеров Юлия Цезаря погибло в 45 г. до н. э. на юге Испании при Мунде, в самой жестокой и, может быть, опаснейшей из всех битв этого известного полководца[88]. Недаром после нее он сказал своим друзьям, что «часто сражался за победу, теперь же впервые сражался за жизнь» (Plut. Caes. 16).

В итоге можно сделать вывод, что после смерти Спартака его войско отступило в относительном порядке и многие уцелели, поскольку преследование со стороны римлян, видимо, из-за наступления темноты, возобновилось не сразу. По словам Орозия, «...остальные, те кто, ускользнув из той битвы, бродили [по Италии], в ходе многочисленных облав были уничтожены различными полководцами» (Oros. V. 24. 8). При этом большинство спартаковцев остались на юге Италии, а ушедших в северном направлении уже в Этрурии полностью разгромил Помпей (Luc. Amp. Lib. mem. 45. 5). Поскольку их пятитысячный отряд по численности был равен легиону, можно предположить, что Спартак набрал его в Цизальпинской Галлии и эти люди просто возвращались в родные края. Превознося свои заслуги, с чувством исполненного долга, Помпей писал сенату: «в открытом бою беглых рабов победил Красс, я же уничтожил самый корень войны» (Plut. Crass. 11).

Естественно, плененные Крассом рабы не могли рассчитывать на милость торжествующих победителей. Их ожидала мучительная смерть на крестах, установленных вдоль Аппиевой дороги, протянувшейся от Капуи, где началось восстание, до ворот столицы. На основе несложных расчетов можно представить себе эту уходящую за горизонт цепочку крестов, отстоявших друг от друга на расстояние немногим более 30 м. Эту мрачную атмосферу расправы с восставшими рабами наглядно запечатлел в своем историческом полотне ««Проклятое поле». Место казни в Древнем Риме» художник Ф. А. Бронников[89]. Картина произвела в свое время настолько эмоциональное впечатление на европейскую публику, что кураторы выставки «Кровь Спартака. История римских рабов», проходившей в столице Италии в 2017 г., сделали ее главным живописным акцентом всей экспозиции.

С точки зрения римского менталитета, в демонстративной жестокости массовых казней не было ничего ужасного, ведь в данном случае речь шла о преступниках, пытавшихся нарушить привычный порядок вещей. В бесчеловечном приказе о распятии всех пленных вполне могли бы прозвучать слова, которые Тит Ливий вложил в уста Сципиона Африканского по поводу жителей испанского Илитургиса: «мы... наказываем их за вероломство, жестокость и злодейство. Наступил момент отомстить за гнусное избиение наших соратников. Пусть останется в веках суровый пример, чтобы никто никогда, ни при каких обстоятельствах, не осмелился обидеть римского гражданина или воина.» (Liv. XXVIII. 19. 8). Свою роль, видимо, сыграло и стремление Красса продемонстрировать, насколько его участие в разгроме армии Спартака превосходит довольно скромную победу Помпея. Их давнее соперничество теперь обострилось с новой силой. Ведь еще до событий Спартаковской войны самого богатого человека в Риме «мучило, что Помпей достиг замечательных успехов, предводительствуя войсками, что он получил триумф до того, как стал сенатором, и что сограждане прозвали его Магном, то есть Великим. И когда однажды кто-то сказал, что пришел Помпей Великий, Красс со смехом спросил, какой же он величины» (Plut. Crass. 7).

Сторонники и противники обоих полководцев в сенате долго и бурно обсуждали вопрос о том, кого же из них можно считать победителем в рабской войне. В конце концов, почести достались Крассу, но его надежды на желанный лавровый венок большого триумфа не оправдались. Теперь, когда угроза миновала, возобладало мнение, что война велась с недостойным противником и такой легкой победе больше подходит «зелень Венеры», т. е. венок из мирта. Дело было в том, что, с точки зрения римского права, враги — это те, кому римский народ объявляет официальную войну или они сами объявляют ее римскому народу, а беглые рабы — это всего лишь разбойники и грабители. В итоге Крассу был назначен малый триумф, или так называемая овация с награждением именно миртовым венком. Такое отличие предполагало следующее: одетый в тогу победитель въезжал с Форума на Капитолий не в триумфальной колеснице, а верхом на лошади или даже шёл пешком с венком на голове в сопровождении флейтистов и затем у главной городской святыни — храма Юпитера Капитолийского — приносил в жертву богам овцу. Единственным поощрением сверх традиционной программы, которого сумел добиться для себя Красс, стало вынесение, с учетом заслуг в деле спасения Отечества, специального сенатского постановления об увенчании его все-таки лавром, а не миртом[90].

Тем не менее все прекрасно понимали, какой серьезной опасности удалось избежать государству, ведь завершилась настоящая война, сплотившая более чем на два года все враждебные Риму силы на земле Италии. Конечно, римская военная машина была еще достаточно жизнеспособна, но восстание Спартака показало, что традиционные властные структуры республики в условиях существования многочисленного рабского окружения слишком слабы и неэффективны. С задачей укрепления основ социального порядка удалось справиться позднее только Римской империи. Если суммировать данные античных авторов об этой войне, то получится, что армия Спартака в столкновениях с римскими войсками одержала одиннадцать побед и захватила, по крайней мере, четыре города. Размах событий, связанных с этим движением, показал, каких высот может достичь искусство военачальника из варварской среды, прошедшего римское военное обучение. В числе усовершенствований, внесенных им в римскую военную организацию, можно отметить усиление роли кавалерии и легковооруженных частей, стремление сделать армию более маневренной, обеспечить своевременное получение за счет хорошо организованной разведки оперативной информации о противнике. Будучи великолепным тактиком, Спартак с успехом использовал засады применительно к условиям местности и в любой критической ситуации демонстрировал образцы умелого маневрирования. Неслучайно примеры, связанные с его именем, позднее были включены в трактат Юлия Фронтина «Стратегемы» как образцы преодоления в ходе военных действий неблагоприятных обстоятельств, а другой писатель — Марк Фронтон (ок. 100–170 гг. н. э.) — в своих письмах не раз называл Спартака великим полководцем (Front. Ep. ad Ver. II. 23; Princ. hist. 20).

.......................

Марк Лициний Красс. Мраморный бюст

Мессинский пролив. Современный вид со стороны Сицилии

Изображение миопарона на мозаике из Северной Африки

Реконструкция римских полевых укреплений I в. до н. э.

Карта действий армии Спартака зимой и весной 71 г. до н. э.

Прорисовка фрески из Помпей с изображением Спартака

Ф. А. Бронников. «Проклятое поле». Место казни в Древнем Риме» (1878)