Литературная традиция о южноиталийских восстаниях рабов сохранилась достаточно полно и позволяет наглядно представить ту обстановку, в которой существовали тогда многочисленные сельские и городские рабы. Здесь стоит вкратце остановиться на вопросе о положении тех, чей труд был основой экономики поздней Римской республики. Источники для пополнения их рядов были многообразны — завоевательные войны, пиратство, долговое рабство в провинциях, естественный прирост. Понятно, что в эпоху почти непрерывных военных действий Рима в различных областях Средиземноморья наиболее эффективным способом увеличения массы рабов был захват пленных, которые, потеряв свободу, оказывались на дне римского общества. Самая впечатляющая в данном отношении цифра связана с сообщением о продаже в рабство 150 тыс. человек после разгрома в 167 г. до н. э. городов Эпира консулом Эмилием Павлом (Polyb. XXX. 15; Liv. XLV. 34. 5–6).
Цены на рабов колебались в зависимости от интенсивности их притока на рынок. В сравнительном плане можно привести такие данные: 600 сестерциев[33] за рабыню считалось невысокой платой, а ведь это сумма, на которую небольшая крестьянская семья могла питаться целый год. Способный юноша, знающий греческий язык, стоил вчетверо дороже. Красивых молодых людей продавали порой по 100 и 200 тысяч сестерциев[34]. Так же высоки были цены на рабов, обладающих особой квалификацией — поваров, танцовщиц, актеров, врачей и т. п. Эти рабы, относившиеся к так называемой городской фамилии (familia urbana), оказывались в привилегированном положении, поскольку к ним относились достаточно мягко, тогда как те, кто входил в сельскую фамилию (familia rustica), подвергались наиболее суровой эксплуатации. Фактически их жизнь превращалась в ад. С раннего утра до поздней ночи они были заняты на полевых работах. У них практически не оставалось времени на отдых и личную жизнь. Провинившихся заковывали в кандалы с цепью достаточно длинной, чтобы ходить, но слишком короткой для побега, а на ночь запирали в особые тюремные помещения — эргастулы. На особом положении были рабы-пастухи, наслаждавшиеся возможностью передвижения со стадами скота на большие расстояния, порой до 300 км. Обычно им выдавали лошадей и оружие, чаще всего копье, для защиты от волков и грабителей. Самой тяжелой считалась жизнь рабов, занятых на мельницах, в рудниках и каменоломнях или попавших в гладиаторскую школу. Ужасные условия рабского труда на мельнице особенно впечатляюще описывает Апулей (ок. 125–170 гг. н. э.) в романе «Золотой осел»: «Кожа у всех была испещрена синяками, драные лохмотья скорее бросали тень на спины, чем прикрывали их... лбы клейменые, полголовы обрито, на ногах цепи, лица землистые, веки разъедены дымом и горячим паром, все подслеповаты» (Apul. Asin. aur. IX. 12).
Еще более тяжелой была участь рабов на рудниках. Современник Спартака Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) писал: «Те же, кто трудится на рудниках, приносят господам невероятно большие доходы, а сами денно и нощно изнуряют в подземных прокопах свои тела, и многие из них умирают от мучительного труда. Нет для них ни отдыха, ни окончания работы, но принуждаемые ударами надсмотрщиков терпеть ужасы злоключений, они влачат жалкое существование, причем те, кто сносит все благодаря телесной силе и душевной стойкости, терпят многолетние мучения, поскольку из-за страшных страданий смерть для них предпочтительнее жизни (Diod. V. 38.1).
Все слои римского общества считали рабство естественным явлением. Юридическое положение раба предельно просто: это не личность, а вещь, целиком принадлежащая своему хозяину. Известна классификация сельскохозяйственного инвентаря, составленная еще одним современником Спартака — писателем Марком Теренцием Варроном (116–27 гг. до н. э.): орудия немые (соха, плуг, грабли и т. п.), орудия полунемые (рабочий скот) и орудия говорящие (рабы). Не иметь ни одного раба считалось признаком крайней нищеты. Зато у признанных римских богачей их могло быть до нескольких тысяч.
Отношение к рабам во многом зависело от характера и общественного положения хозяина. В маленьком крестьянском хозяйстве обычно обходились без мелочных придирок и произвола. Образованные люди позволяли своим рабам оставлять завещания, заботились о заболевших, разрешали им приглашать гостей и отмечать праздники. Но так было далеко не всегда. Смена настроения или прихоть господина могли обречь раба на жесточайшие истязания за какой-нибудь ничтожный проступок. Порка, как и плохая еда, была обычным и повседневным явлением. За непростительную, с точки зрения господина, провинность раба могли распять, предварительно вырезав ему язык. Во что мог вылиться протест против невыносимых условий жизни? «Сколько рабов, столько врагов» — эта поговорка возникла не на пустом месте. Существовали такие формы борьбы, как бегство, убийство хозяев или уничтожение их имущества. Но лишь в отдельных случаях дело доходило до вооруженных выступлений. Первое крупное движение рабов возникло в 196 г. до н. э. в Этрурии. Для подавления его пришлось направить целый легион регулярных войск. Девять лет спустя в Апулии восстали рабы-пастухи, семь тысяч которых претор Постумий приговорил к смерти на кресте, как это было принято в отношении бунтовщиков. В одной из комедий Плавта (ок. 250–184 гг. до н. э.) раб говорит: «Я знаю, что моим последним жилищем будет крест: на нем покоятся мой отец, дед, прадед и все мои предки».
Сначала осужденных на распятие подвергали порке бичами, клали им на плечи бревно-перекладину (патибулум) будущего креста весом 20–40 кг и гнали ударами плетей на место казни. К перекладине прибивали руки преступника, вгоняя в дерево тяжелые, квадратные в сечении кованые гвозди длиной 12–18 см. При этом их вколачивали не в ладони, а в запястья — только так можно было удержать тело на кресте. Затем наступала очередь ног. Левую стопу заводили за правую и пробивали одним гвоздем так, чтобы колени были слегка согнуты. Только после этого крест полностью поднимали и закрепляли вертикально. В отдельных случаях осужденного могли просто привязать к кресту, чтобы растянуть его страдания. Обреченные на страшную казнь погибали долго и мучительно, обычно в течение нескольких дней. Любое движение причиняло терзающую боль, пронзавшую все тело. Основными причинами смерти наряду с обезвоживанием и потерей крови были утомление мышц брюшного пресса и удушье, вызванное развивающимся отёком легких.
Первое материальное свидетельство такой казни было найдено в 1968 году в Иерусалиме, во время раскопок древнего кладбища в одной из богатых семейных гробниц. Там обнаружили оссуарий с надписью «Иехоханан, сын Хагакола», датированный периодом с 7 по 66 г. н. э. В нем находились кости молодого мужчины 20–24 лет, несомненно, погибшего на кресте, поскольку в его пяточной кости застрял огромный железный гвоздь, а левая голень была перебита одним мощным ударом. Возможно, его смерть ускорили намеренно, чтобы позволить семье совершить погребение до полуночи, согласно еврейскому обычаю. В Иудее люди, казненные на кресте, не считались опозоренными, ведь зачастую они были преступниками лишь в глазах римлян, и погребались с соблюдением всех необходимых обрядов.
Тем не менее даже жестокие показательные меры не могли сломить стремление римских рабов к свободе. В 136–132 гг. до н. э. разразилась первая «рабская война», охватившая весь остров Сицилия. Благоприятные условия для нее были созданы благодаря огромной степени концентрации рабов, прежде всего сирийского происхождения. Доведенные до отчаяния жалкими условиями существования, они легко могли договориться между собой. Обычно подобной ситуации старались избегать. Начавшееся восстание местный уроженец Диодор Сицилийский характеризует следующим образом: «...многие города подверглись страшным бедствиям; бесчисленное количество мужчин и женщин с детьми испытало величайшие несчастья, и всему острову угрожала опасность попасть под власть беглых рабов, усматривавших в причинении крайних несчастий свободным людям конечную цель своей власти. Для большинства это явилось печальным и неожиданным; для тех же, кто мог глубоко судить о вещах, случившееся казалось вполне естественным. Благодаря изобилию богатств у тех, которые высасывали соки из прекрасного острова, почти все они стремились, прежде всего, к наслаждениям и обнаруживали высокомерие и наглость. Поэтому в равной мере усиливалось дурное обращение с рабами и росло отчуждение этих последних от господ, прорывавшееся в ненависти к ним. Много тысяч рабов без всякого приказания стеклось, чтобы погубить своих господ...» (Diod. XXXIV. 2. 1).
Вспыхнувший мятеж спровоцировали сами крупные землевладельцы, казалось, пытавшиеся превзойти друг друга в жадности и жестоком отношении к рабам. Достаточно характерный эпизод связан с богачом Дамофилом, к которому однажды пришли полуголые пастухи и попросили выдать им одежду. Они получили следующий ответ: «Что же, разве путешественники ездят голыми по стране и не дают готового снабжения тем, которые нуждаются в одежде?» (Diod. XXXIV. 2. 38). Непонятливых рабов, посмевших обратиться лично к хозяину, было приказано привязать к столбам и высечь, а потом отпустить. Урок не пропал даром. Скоро всю Сицилию наводнили отряды разбойников и дороги стали небезопасны. Римские наместники предпочитали смотреть сквозь пальцы на бесчинства разбойничающих пастухов во вверенной им провинции, лишь бы не ссориться с влиятельными лицами, на землях которых совершались нападения. Уже упомянутый Дамофил чувствовал себя настолько безнаказанным, что вооружил целый отряд рабов, сопровождавших его в путешествиях по Сицилии. В конечном итоге это оружие обратилось против него самого.
Рабы из дома Дамофила, особенно часто подвергавшиеся неожиданным и унизительным наказаниям, не выдержали и обратились за советом к своему собрату по несчастью — сирийцу Евну, который почитался ими как волшебник и прорицатель. Тот не только поведал заговорщикам о благоволении богов, но и настоял на скорейшем их выступлении против хозяина. В результате наскоро собранные и вооруженные чем попало четыреста человек, к которым тут же присоединилось множество городских рабов, неожиданно напали на считавшийся неприступным город Энну, расположенный в центре Сицилии, на высоком холме, обрывистом со всех сторон. Они врывались в дома, убивали, грабили и насиловали. Евн, выбранный восставшими царем, созвал народное собрание и приказал казнить всех пленных горожан, кроме оружейников, которые в кандалах должны были работать и дать его людям возможность в дальнейшем успешно сражаться за свою свободу.
В качестве правителя новоявленный царь стал носить диадему и соответствующее облачение. Он окружил себя умными и дальновидными людьми, вошедшими в его совет. Среди них особое положение занял грек по имени Ахей, много сделавший для укрепления быстро растущей армии рабов. Конечно, ее вооружение — топоры, серпы, пращи, обожженные палки — оставляло желать лучшего, но, когда количество воинов под началом Ахея достигло 10 000 человек, он стал открыто нападать на римлян и нанес им несколько поражений. Скоро численность восставших возросла еще на 5000 воинов за счет прибывшего с юго-запада Сицилии отряда рабов во главе с бывшим киликийским пиратом Клеоном, привычным к разбойничьему ремеслу с малолетства. Вопреки ожиданиям римских властей он признал над собой власть Евна и добровольно подчинился ему. Только тогда из Рима на остров отправили для наведения порядка восьмитысячное войско претора Луция Гипсея. Однако этого оказалось явно недостаточно. Последовавший разгром римлян вызвал усиление притока рабов в Энну, и вскоре Евн располагал уже семидесятитысячной армией, способной брать города и успешно противостоять брошенным против него военным силам.
Только консулу Публию Рупилию, отправленному сенатом на остров с большим войском, удалось изменить ситуацию в свою пользу. Он начал с того, что осадил хорошо укрепленный и защищенный самой природой город Тавромений (совр. Таормина) на восточном побережье Сицилии. Осада затянулась, но, несмотря на страшный голод, рабы упорно сопротивлялись и крепость пала только в результате измены одного из них. Следующей целью римского полководца стала расположенная в 100 км к юго-западу Энна. Ее защитники продолжали стойко держаться даже после случайной гибели Клеона во время неудачной вылазки. Как и Тавромений, Энна стала жертвой предательства, однако царю Евну удалось бежать. Несколько позже он все-таки был схвачен римскими солдатами и умер в тюрьме. Так завершилось первое сицилийское восстание рабов, подавленное ценой огромных потерь.
К концу II в. до н. э. усилились мятежные настроения среди рабов в окрестностях Капуи, где восстало 200 рабов, но это движение было скоро подавлено. В 104 г. до н. э. погрязший в долгах римский юноша Тит Минуций Веттий составил здесь заговор, вооружил за свой счет 400 собственных рабов и провозгласил себя царем. Он возложил на себя диадему, облачился в пурпурные одежды, набрал ликторов и присвоил прочие знаки власти. После этого Минуций «двинулся на ближайшие поместья и тех рабов в них, которые присоединялись к восставшим, наделял оружием, а сопротивлявшихся убивал...» (Diod. XXXVI. 1. 2–4). В скором времени у него собралось более 700 воинов, распределенных по центуриям. Затем он возвел несколько укреплений и принимал туда всех, готовых присоединиться к нему.
Когда о восстании узнали в Риме, сенат отправил для расправы с беглыми рабами претора Луция Лициния Лукулла. Последний немедленно набрал когорту воинов и прибыл в Капую, где под его началом собралось 4000 пехотинцев и 400 всадников. Узнав о приближении Лукулла, Минуций «занял укрепленный холм, имея в своем распоряжении более 3500 человек. В происшедшей схватке верх взяли беглые рабы, так как они сражались с более высокого места» (Diod. XXXVI. 1. 5–6). Тогда римский полководец решил добиться успеха другим путем. Он подкупил одного из военачальников Минуция, некоего Аполлония, и тот схватил своего «царя». Боясь сурового наказания, тот покончил с собой. В итоге все участники восстания, кроме предателя, были казнены.
Другая рабская война в том же году вспыхнула на Сицилии. Ее успешное начало во многом объясняется крайне неблагоприятной на тот момент ситуацией для Рима, так как продолжавшееся наступление германских племен кимвров и тевтонов завершилось ужасающим разгромом нескольких римских армий близ Араузиона в Южной Галлии. Очередное сицилийское восстание быстро перешло от этапа стихийных массовых выступлений к созданию нового государства рабов. Сначала мятеж вспыхнул на западе острова, в области Галикий, где 30 рабов убили господ, а затем освободили своих товарищей в соседних усадьбах. Когда их число увеличилось вчетверо, они заняли чрезвычайно удобное для обороны природное место и дополнительно укрепили его. Немедленно сюда стали стекаться вооруженные рабы. Очевидная опасность побудила претора Лициния Нерву начать осаду лагеря мятежников, но взять его он оказался не в состоянии. Только хитрость и подкуп помогли римскому военачальнику перебить восставших, однако вскоре беспорядки вспыхнули с новой силой. Из юго-западной части острова пришло сообщение о том, что 80 рабов римского всадника Публия Клодия убили своего господина. Пока собирали новый отряд солдат, уже около 2000 человек успели примкнуть к восстанию. Подавить его силами одной когорты из гарнизона Энны не удалось. Более того, она была обращена в бегство, потеряв при этом много оружия. Молва об этом быстро разошлась по острову, и через несколько дней войско восставших увеличилось втрое (Diod. XXXVI. 4. 4).
После успешного сражения повстанцы выбрали своим царем гадавшего по внутренностям животных прорицателя Сальвия, что, несомненно, является признаком того, насколько большое значение они придавали религиозному аспекту власти. Сальвий разделил военные силы восставших на три отряда, которые должны были очистить от римлян остров, а также вербовать приверженцев и собирать оружие и лошадей для формирования конницы. Помимо всего прочего разделение армии на три части облегчало ее снабжение продовольствием, ибо крупные города закрывали ворота перед рабами. В конце концов все войско Сальвия, которое насчитывало 20 000 пехотинцев и 2000 всадников, сосредоточилось у Моргантины на юго-востоке Сицилии. Неоднократные попытки взять штурмом городские укрепления закончились неудачей. Между тем подошедшая десятитысячная армия Лициния Нервы легко овладела слабо охранявшимся лагерем повстанцев, но тут же потерпела поражение под натиском их превосходящих сил. Эта громкая победа позволила рабам захватить оставленный противником лагерь, в изобилии получить столь необходимое им оружие и удвоить численность их армии. Моргантина продолжала ожесточенно сопротивляться, в немалой степени благодаря тому, что местным рабам обещали свободу в обмен на участие в войне. Правда, когда осада была снята, эти обещания не были выполнены, и в результате большинство обманутых перешло на сторону Сальвия.
Как и в период первого восстания, в западной части острова появился еще один вождь восставших рабов, тоже бывший киликийский пират — известный своей храбростью Афинион, по желанию своих приверженцев увенчавший себя царской диадемой. Предпринятые им действия показали, что он вполне достоин этого титула. Только самых сильных из тех, кто пошел за ним, он сделал воинами, остальные должны были заниматься обычным трудом и обеспечивать армию продовольствием. Подобно Сальвию, ему приписывали сверхъестественные способности и возможность предсказывать будущее благодаря познаниям в астрологии. Объявив подданным, что боги предназначили ему править всей Сицилией, он требовал беречь страну, находящихся в ней животных и запасы, как свои собственные (Diod. XXXVI. 5. 1–3).
Собрав войско из 10 000 человек, Афинион решился на осаду хорошо укрепленного города Лилибея — морской базы римского флота на западе Сицилии. Когда сопротивление его защитников сломить не удалось, он заявил, что боги посредством звезд повелели ему снять осаду во избежание больших бедствий. Последующие события, связанные с высадкой на острове войск, переброшенных из Северной Африки, еще больше убедили рабов в его удивительной способности познавать волю богов.
Между тем восстание продолжало разрастаться. «Не только рабы, но и бедняки из числа свободных, предавались всевозможным бесчинствам и грабежам... Поэтому все жители городов едва-едва могли считать своим лишь то, что находилось внутри городских стен, то же, что было за ними, считали чужим и принадлежавшим рабам в силу беззаконного захвата» (Diod. XXXVI. 5. 6). В этой ситуации Сальвию с тридцатитысячной армией удалось закрепиться в плодородных районах Восточной Сицилии. Приняв тронное имя Трифон, он сделал своей резиденцией горную крепость Триокала, окруженную плодородными полями и долинами. Туда был приглашен для переговоров второй рабский царь Афинион, отказавшийся, вопреки ожиданиям римлян, от притязаний на верховную власть и ставший военачальником Трифона. Теперь при царе действовал Совет из числа наиболее рассудительных людей, а сам он появлялся в облачении римского консула[35] — тоге с пурпурной полосой. При этом его сопровождала почетная охрана — ликторы, которые несли на плечах атрибуты власти высших римских магистратов — фасции, представлявшие собой связанные ремнями красного цвета пучки березовых или вязовых прутьев. В них на период ведения военных действий втыкали топор в знак права распоряжаться жизнью и смертью людей.
В какой-то момент на острове установилось равновесие сил: римляне были не в состоянии подавить движение восставших рабов, а рабы — взять штурмом города, оставшиеся верными Риму. Наконец, сенат отправил для подавления восстания семнадцатитысячную армию под руководством Луция Лициния Лукулла, отца будущих известных полководцев Луция и Марка Лукуллов. В этой ситуации царь Трифон укрылся за стенами Триокалы, но его военачальник Афинион предпочел открытое столкновение с врагом и двинул свое сорокатысячное войско навстречу Лукуллу. «Сначала завязалась частая перестрелка, затем противники построились в боевом порядке. Успех склонялся то на одну, то на другую сторону, и много народа пало с обеих сторон. Афинион, сражаясь во главе отборного отряда всадников в 200 человек, усеял трупами все окружающее его пространство, но, раненный в оба колена, он, после того как получил еще третью рану, выбыл из строя. Поэтому рабы пали духом и обратились в бегство» (Diod. XXXVI. 8. 3). На поле битвы остались лежать тела более 20 000 повстанцев, остальные укрылись в Триокале. Сам Афинион был ранен и спасся лишь благодаря тому, что вовремя притворился мертвым. Впрочем, Лукулл не сразу воспользовался плодами своей победы и появился под стенами царской крепости лишь на девятый день. Рабы отчаянно сопротивлялись и вынудили римлян отступить, после чего сенат отозвал Лукулла и затем отправил его в ссылку как не оправдавшего доверия. Не лучшая судьба ждала и его преемника Гая Сервилия, не совершившего ничего достойного упоминания. Положение дополнительно осложнилось из-за вражды между римскими военачальниками. Так, Лукулл, прежде чем сдать командование, «распустил солдат, сжег палисады и обоз, желая, чтобы его преемник не имел никаких сколько-нибудь значительных средств для ведения войны...» (Diod. XXXVI. 9. 2).
В это время умер царь Трифон и его место на троне занял Афинион, беспрепятственно осаждавший многие сицилийские города. Положение дел стало решительно меняться только в 101 г. до н. э., когда задача усмирить Сицилию была возложена на консула Мания Аквилия. Продемонстрировав в ожесточенной битве с повстанцами личное мужество, он убил Афиниона в поединке. Вскоре после этого, в 100 г. до н. э., второе сицилийское восстание рабов было почти полностью подавлено. Около тысячи пленных рабов Аквилий освободил от немедленного наказания и, отправив их в Рим, сделал гладиаторами. Правда, эти люди, уже успевшие познать вкус свободы, не пожелали умирать на потеху римлянам и перебили друг друга в день, назначенный для выступления на арене (Diod. XXXVI. 10. 1).
Эти события наглядно показали всю опасность масштабных рабских движений, хотя никто из римлян тогда еще не знал, что самая крупная война такого рода состоится в недалеком будущем на земле самой Италии. По самым скромным оценкам, общая численность рабов на Апеннинском полуострове во времена Спартака могла доходить до двух миллионов человек, составляя около 30 % всего населения. Эту ситуацию можно сравнить с пороховым погребом, готовым взорваться в любую минуту.
Пяточная кость распятого на кресте, пробитая массивным гвоздем
Современный вид на окрестности Тавромения из руин античного театра
Ликторы с фасциями