Πάντα μέν ήν άναρχά τε καί άβοήθητα[32]

Изменение политической ситуации на Востоке не замедлило самым непосредственным образом отразиться на состоянии римских пограничных провинций. Наместники с тревогой сообщали в Рим, что «Артаксеркс» переходит на римский берег Тигра, опустошает набегами Месопотамию и угрожает Сирии[33].

Всего около шести лет понадобилось Арташиру, чтобы укрепить свое положение внутри государства и собрать силы, достойные его амбициозных притязаний. Мощь армии, во главе которой он стоял, могла привести в трепет даже самых отважных. Хотя и не вызывает сомнения тот факт, что имеющиеся данные о ее численности были завышены (в духе античной исторической традиции) настолько, что их трудно признать достоверными[34].

Опасность, нависшая над восточными провинциями Римской империи, усугублялась тем плачевным состоянием, в котором находились размещенные здесь войска. Многие солдаты, вероятно, местные уроженцы, переходили на сторону Арташира, другие не желали сражаться против него. Дисциплина в армии упала настолько, что во время одного из мятежей солдаты убили Флавия Гераклеона, командовавшего вооруженными силами Месопотамии[35].

В 230 г. Арташир перешел Тигр, имея, очевидно, намерения более серьезные, чем обычно, и осадил Нисибис (совр. Нусайбин) — ключевой опорный пункт в римской Месопотамии.

Империя оказалась перед лицом угрозы, равной которой она, возможно, не знала за всю историю своего соседства с Парфией: на карту оказалось поставлено само присутствие римлян в данном регионе.

Получив тревожные известия от наместников восточных провинций, император Александр Север (222–235), который всегда жил в мире и привык к городской роскоши, решил сначала уладить вопрос дипломатическим путем. В Ктесифон было отправлено римское посольство. Оно должно было вручить шахиншаху императорское послание, где говорилось, что сторонам будет лучше оставаться в своих пределах и не затевать большой войны. Александр напоминал об успехах, одержанных римлянами над парфянами во времена Августа, Траяна, Луция Вера и Септимия Севера, рассчитывая, что это испугает Арташира. Однако последний, полагая, что свои дела следует устраивать оружием, а не словами, не обратил внимания на этот демарш и продолжал совершать набеги на римские земли, угоняя скот, захватывая пленных и грабя все, что попадалось на его пути. Дошло до того, что персы уже осаждали римские военные лагеря в месопотамском пограничье[36].

Осознав, что большой войны не избежать, Александр собрал в Риме из Италии и западных провинций отборные войска. Построив солдат на равнине, где обычно происходили военные смотры, император обратился к ним с речью, в которой объяснил, что, вопреки своему природному миролюбию, он должен теперь вести их на войну, поскольку Артаксеркс, «муж персидский», убил своего «владыку» Артабана, захватил верховную власть и, «презрев славу римлян», стал наносить ущерб римской державе. Самым деликатным образом император сообщил о своих безуспешных попытках избежать большого конфликта. Увы, его старания ни к чему не привели, ибо «влекомый варварской заносчивостью» персидский царь захотел получить все ответы на поле боя. Поэтому теперь, помня о трофеях, воздвигнутых Септимием Севером и Антонином Каракаллой, не без успеха сражавшихся с парфянами, римляне должны воздать персам по их заслугам. «Варвары делаются смелыми против тех, кто уступает и медлит, а против оказывающих сопротивление никогда с той же силой не сопротивляются, так как добрую надежду сулит им не рукопашная битва с противником, но из набегов или бегства извлекают они для себя прибыль, получаемую путем грабежа. У нас же имеется правильный строй и порядок, и мы привычны всегда побеждать их», — закончил свое воззвание Александр[37].

Патетическая речь императора вкупе со щедрыми денежными подарками и наградами произвела ожидаемое впечатление на солдат, ответивших Александру радостными восклицаниями, бряцанием оружия и обещанием храбро воевать с врагом. Эта экзальтация воинственности наполнила самого Александра уверенностью, и он отправился на заседание сената, где произнес те же слова и объявил о начале большого похода на Восток. Кампания готовилась около двух месяцев[38].

Наконец настал намеченный день. Совершив необходимые жертвоприношения, император вышел из Рима в сопровождении всего сената и толп простого народа. Не в силах сдержать переполнявших его чувств, он непрестанно оборачивался к городу и, не стесняясь, проливал слезы. Народ, среди которого Александр жил долгие годы и которым управлял со свойственной ему мягкостью, также скорбел по поводу его отъезда.

Ускоренными переходами Александр прибыл в Иллирик, где пополнил армию преданными династии иллирийскими войсками. Отсюда через Фракию и малоазийские провинции он достиг славного города Антиохии — столицы Сирии и всего римского Востока. Этот город стал центром подготовки предстоящего похода в Персию.

Не будучи сведущим в военных делах, император тем не менее стремился выглядеть в глазах насмешливых и язвительных антиохийцев человеком, наиболее пригодным для достижения победы. Он хотел, чтобы его не только считали настоящим римлянином, но и, увидев в нем нового Александра Великого, подданные Империи могли не сомневаться в исходе грядущего предприятия. Поэтому, всеми силами стараясь походить на своего знаменитого предшественника, император желал, чтобы его армия даже внешне напоминала македонскую. По примеру македонских и сирийских царей из династии Селевкидов он создал себе отборный отряд аргираспидов (среброщитых). Кроме того, из шести легионов, насчитывавших в общей сложности 30 000 человек, он сформировал фалангу, солдаты которой были вооружены длинными копьями и получили название фалангариев[39].

В 231 г. в Антиохии оказалось сосредоточено более трети вооруженных сил Римской империи. Здесь должны были находиться одиннадцать легионов, имевших постоянное место дислокации в восточных провинциях, с равными им по численности вспомогательными войсками, а также отряды, присланные из легионов, размещенных на Рейне, и основная часть войск из балканских провинций. Здесь же были Четвертый легион, созданный Александром, Второй Парфянский легион, расквартированный в Италии, легионы, переброшенные из Египта, преторианские когорты и большое количество наемников, в частности мавретанских всадников. Численность этой армии, по-видимому, не уступала численности армии Арташира[40].

Однако Александр не спешил выступить против персидского царя. Пока шла подготовка к походу, собирались припасы и проводились тренировки солдат, император счел необходимым вновь проявить миролюбие и решить дело без пролития крови. Он отправил к Арташиру посольство, предлагая ему дружбу, а если римское великодушие не будет оценено по достоинству, то надеясь устрашить его количеством собранных в Антиохии войск. Но Арташир пренебрег как первым, так и вторым, вынудив римлян возвращаться восвояси ни с чем. Вслед за этим он отобрал из своего окружения 400 персов, отличавшихся высоким ростом, богатыми одеждами, дорогим оружием и убранством коней и отослал их ко двору Александра. Прибыв в Антиохию, послы объявили, что великий царь «приказывает» римлянам и их предводителю оставить всю Сирию и Малую Азию и предоставить персам владеть «землями вплоть до Ионии и Карии и народами, отделяемыми Эгейским морем и Понтом», поскольку все они — «наследственные» персидские владения.

Ценностно-понятийная эквилибристика послов вкупе с их циничной велеречивостью показались Александру неуместными. Он приказал сорвать с персов их пышные украшения, а самих отправить во Фригию, где им были предоставлены земли для возделывания; возвращаться на родину им было запрещено. Император ограничился столь мягкими мерами лишь потому, что считал недостойным убивать людей, которые сообщили ему волю своего владыки, но сами не поднимали против него оружия[41].

Во время подготовки к предстоящей войне среди войск, прибывших из Египта, а также среди какой-то части солдат, размещенных в Сирии, вспыхнули мятежи. Что послужило причиной для этих волнений, не совсем понятно. По одной версии солдат возмутила попытка императора восстановить в их рядах изрядно пошатнувшуюся дисциплину[42], по другой — в среде военных возник заговор, целью которого было свержение Александра и провозглашение нового императора; однако заговор был раскрыт, а все причастные к нему сурово наказаны. Как бы то ни было, но эти события напугали Александра и заставили его перенести некоторые из военных лагерей в места, находившиеся ближе к границе, якобы для более успешного отражения вражеских набегов[43].

Наконец, когда все подготовительные мероприятия были закончены, император выступил из Антиохии и двинулся к персидской границе. По совету своих военачальников он разделил армию на три части, одна из которых должна была повернуть на север и через дружественную римлянам Армению вторгнуться в Мидию; другая — следовать в южном направлении туда, где Тигр и Евфрат, «соединяясь, теряются в огромных болотах»; вероятно, этой группировке надлежало наступать в Месопотамии к Ктесифону; наконец, третьей части римских воинских сил, самой многочисленной и находившейся под личным командованием императора, предстояло идти посередине между двумя первыми[44].

Война с Персией длилась приблизительно три года, однако конкретный ход ее нам неизвестен. Автор жизнеописания Александра Севера[45] в тоне восхищенного энтузиазма утверждает, что Александру во всем сопутствовал успех: он будто бы обратил в бегство персидского царя, захватил огромную добычу и множество пленников[46], после чего вернулся в Антиохию, где и отпраздновал победу. Вслед за этим император поспешил в Рим, где 25 сентября 233 г. выступил перед сенатом, описав в ярких красках свои военные успехи. «Отцы сенаторы, мы победили персов, — такими словами начал Александр отчет о своих подвигах. — Нет нужды в долгом красноречии. Вы должны лишь знать, каково было их оружие, каково снаряжение. Прежде всего, семьсот слонов, на них башни со стрелками и грузом стрел. Из них тридцать мы захватили, двести лежат убитые, восемнадцать мы привели сюда. Тысяча восемьсот колесниц, снабженных серпами. Мы могли бы привезти сюда двести колесниц, у которых животные были убиты, но так как это можно было и подстроить, то мы сочли излишним делать это. Мы разбили сто двадцать тысяч их всадников — конников-панцирников, тех, кого они называют клибанариями, — мы убили во время войны десять тысяч; их оружием мы вооружили своих. Много персов мы взяли в плен и продали. Мы вернули себе междуречные земли (то есть земли Месопотамии), о которых не заботилось это грязное чудовище[47]. Артаксеркса, и на деле и по имени могущественнейшего царя, мы разбили и обратили в бегство, так что бегство его видела Персидская земля, и сам царь, бросив свои значки, бежал по той дороге, по которой некогда были пронесены значки наших войск. Вот что совершено, отцы сенаторы. Нет нужды в красноречии. Воины возвращаются богатыми, при победе никто не чувствует труда. Ваш долг — назначить благодарственное моление, чтобы нам не оказаться неблагодарными по отношению к богам».

Ответом на эту помпезную речь были возгласы пришедших в восторг сенаторов: «Александр Август, да хранят тебя боги! Величайший Персидский, да хранят тебя боги! Подлинно — Парфянский, подлинно — Персидский! Трофеи твои и мы видим, победы и мы видим! Хвала молодому императору, отцу отечества, великому понтифику! Благодаря тебе мы надеемся победить германцев, благодаря тебе всюду предвидим победу! Побеждает тот, кто управляет воинами!

Богат сенат, богат воин, богат римский народ!»[48]

Распустив сенат, Александр поднялся на Капитолий, где совершил жертвоприношения и поместил в храме Юпитера персидские одежды, добытые в качестве военной добычи. После этого император обратился к народу: «Квириты, — сказал он, — мы победили персов. Воинов мы привели назад богатыми. Вам обещаем раздачу, а завтра дадим Персидские игры в цирке»[49].

Затем состоялось триумфальное шествие. В окружении сенаторов, всадников, простолюдинов, среди которых было много женщин и детей, император пешком поднялся на Палатин. Ликующая толпа в течение 4 часов несла Александра, выкрикивая со всех сторон: «Рим благоденствует, государство благоденствует, ибо благоденствует Александр!» Назад триумфальную императорскую колесницу везли четыре слона. На следующий день были даны цирковые игры, театральные представления и произведены раздачи народу[50].

С версией «Истории Августов» согласуются и свидетельства некоторых других историков, утверждающих, что Александр со славой закончил войну на Востоке[51]. По всей видимости, все они трактовали произошедшие события в русле официальной пропаганды, которой нужно было ослепить мир блеском великой победы и под ее лаврами скрыть все понесенные потери, чтобы ни у кого не появилось сомнения в том, что армия, во главе которой стоял сам император, могла бы не добиться успеха.

Иную, не столь льстящую национальному самолюбию, но зато более подробную и более достоверную картину военных действий рисует нам Геродиан[52], наделяющий императора малогероической внешностью. По версии этого историка, армия, посланная через Армению, с большим трудом пройдя через горы, вторглась в Мидию, сожгла большое количество деревень и захватила большую добычу. Узнав о римском наступлении, персидский царь попытался отразить его всеми своими силами, однако сделать этого не смог ввиду того, что столкновения происходили в местности, неблагоприятной для действий персидских войск: «Сама страна, — поясняет Геродиан, — будучи каменистой, давала возможность идти пехоте уверенным шагом по удобному пути; конница же варваров из-за крутизны гор замедляла свой бег и с трудом могла преследовать и нападать»[53].

Неожиданно царь получил известие, что другая римская армия наступает в Месопотамии. Тогда, опасаясь, как бы римляне не проникли в центральные области его царства, он оставил какую-то часть своих сил для защиты Мидии, а сам с основной массой войск бросился в южном направлении вниз по течению Тигра.

Поскольку персидские нападения прекратились, то первая римская армия утратила бдительность и продвигалась вглубь вражеской территории, не особенно заботясь о соблюдении порядка. К тому же все ждали, что армия под командованием императора вот-вот начнет победоносное наступление и отвлечет на себя все внимание неприятеля.

Уже было объявлено место, где все три римские армии должны были соединиться... Однако произошло то, чего никто не мог ожидать: приказа вторгнуться в персидские пределы, которого ожидала третья армия, так и не последовало. Что было тому причиной, непонятно. Согласно Геродиану, всему виной был страх Александра, не пожелавшего «рисковать своей душой и телом за Римское государство». По другой версии, сообщаемой тем же Геродианом, мать императора, под сильным влиянием которой он находился, побуждаемая чрезмерной боязливостью и «чадолюбием», внушила Александру мысль, что ему не следует подвергать себя опасностям, подстерегавшим его на поле сражения[54]. Какое бы из этих двух объяснений ни оказалось ближе к истине, совершенно ясным может считаться одно: император, с таким рвением старавшийся напомнить своим подданным о славных временах Александра Великого, походил на последнего разве что именем, которое получил столь же просто и беззаботно[55], как и славу победителя персов.

Впрочем, странная пассивность императора могла быть вызвана болезнью, поразившей как его самого, так и всю его армию. Геродиан пишет, что непривычный климат погубил большое количество солдат-иллирийцев, в результате чего Александр принял решение вернуться в Антиохию[56]. Однако греческий историк сообщает об этом только после рассказа о гибели одной из двух римских армий, находившихся на персидской территории. Таким образом, создается впечатление, что первопричиной все-таки была нерешительность (трусость) императора, а болезнь пришла позднее. Как бы то ни было, самая сильная воинская группировка, вмешательство которой могло не только положить конец персидским притязаниям, но и избежать тех страшных поражений, которые римляне понесут в последующие десятилетия, не двинулась с места.

В сложившихся условиях две другие римские армии, действовавшие на удаленных друг от друга фронтах, оказывались в крайне незавидном положении. Сначала Арташир со всеми силами напал на ту из них, что наступала в Месопотамии и которая была слишком малочисленна, чтобы выдержать подобный натиск. Попав в окружение, римляне были вынуждены, как пишет Геродиан, довольствоваться тем, что защищали щитами свои тела, а не сражались. «Наконец все они, собравшись в одно место и, устроив из выставленных вперед щитов подобие стены, отбивались в положении осажденных и, со всех сторон забрасываемые стрелами, и получая ранения, отражали неприятеля со всей возможной храбростью до тех пор, пока все не были перебиты»[57]. Это было страшное поражение, более тяжелое, чем разгром Красса при Каррах и сопоставимое по своим масштабам с гибелью легионов Вара в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.). Только отсутствие какой-либо конкретной информации в источниках мешает нам дать адекватную оценку произошедшей катастрофе. Впрочем, слова Геродиана не оставляют повода для сомнений: «Поражение это было величайшим и неслыханным для римлян, ибо погублена была великая сила, не уступавшая силой духа и мощью никакой из древних; персу же удача в столь великом деле внушила надежду на еще большие подвиги»[58].

В «Истории Августов» такая позиция греческого историка объясняется тем, что он умышленно порочил память Александра, поскольку испытывал к нему сильную неприязнь и, напротив, симпатизировал свергшему его Максимину[59]. Безусловно, Геродиан не был образцовым историком. Он опирался главным образом на устную традицию, и, заботясь об увлекательности повествования, мог иногда неверно отображать имевшиеся у него факты. Но не будем забывать, что он все же был современником описываемых событий и создавал свое сочинение не в последнюю очередь для тех, кто хорошо помнил период правления Александра. Поэтому ему было бы трудно совершенно исказить дела недавнего прошлого. Иное дело «История Августов»[60]. Здесь речь идет уже не об искажении, а о прямой и нарочитой фальсификации. Поэтому автору этого труда по идеологическим соображениям было гораздо проще превратить позорное поражение в триумф, чем Геродиану — украсть лавры у императора, правившего еще совсем недавно и всеми горячо любимого за свою мягкотелость.

Получив известие о гибели месопотамской группировки и видя, как смерть от болезни косит его собственные ряды, Александр отдал приказ армии, находившейся в Мидии, возвращаться восвояси.

Отступление происходило в тяжелых условиях в горах, когда уже ударили морозы. Многие солдаты отморозили руки и ноги. Геродиан утверждает, что до римских пределов из этого корпуса добралась лишь малая часть.

Сам Александр повел свои войска в Антиохию. Во время этого перехода многие из его солдат погибли от непрекращавшейся болезни. Поэтому когда он наконец оказался в столице Сирии, некогда уверенная в своих силах римская армия представляла собой печальное зрелище. Эпилогом (или, скорее, эпитафией) этого нового «анабасиса Александра» стали слова Геродиана: «Великое уныние распространилось в войске, и дурная слава пошла об Александре, утратившем прозорливость и счастье; и из трех частей армии, которые у него были, большинства он лишился вследствие разных несчастий — болезни, войны и мороза»[61].

Оказавшись в Антиохии, вдали от опасностей и тревог войны, Александр быстро оправился и постарался щедрыми подарками и денежными раздачами возвратить себе расположение солдат. В то же самое время он стал спешно собирать силы на случай, если персы вознамерятся перенести войну на римскую территорию. Однако скоро он получил известие, что «хотя и вышло так, что варвары в целом казались победителями» (по версии Геродиана), но в произошедших столкновениях персидская армия понесла не меньшие потери, чем их противники. «Ведь римляне, — поясняет Геродиан, — уступили победу не без проявлений мужества и сами причинили врагам достаточно вреда, разбиты же были они потому только, что оказались в меньшем числе, так что при почти одинаковом с обеих сторон числе павших воинов представляется все же, что оставшиеся в живых варвары одержали победу благодаря превосходству в числе, а не своей мощью»[62].

В Антиохию приходили известия, что в Персии начались волнения, которые препятствуют царю собраться с силами для продолжения войны с римлянами. Поэтому Александр быстро успокоился и, в очередной раз забыв о хлопотах военного времени, предался развлечениям и удовольствиям, которые в изобилии предлагала ему сирийская столица. Но скоро беззаботную жизнь императора нарушили сообщения о начавшихся вторжениях в Европе: аламанны опустошали территорию Декуманских полей, а карпы и язиги — области Нижнего Дуная.

Когда эти известия распространились в армии, возмутились солдаты-иллирийцы, ставившие императору в вину, что их постигло двойное несчастье: их товарищей похитила болезнь, а родные гибли от рук варваров.

Поскольку опасность германских набегов стала угрожать уже самой Италии, Александр, оставив необходимые для защиты восточных рубежей войска, укрепив стенами легионные лагеря и сторожевые пункты, против воли покинул Антиохию и с основной частью армии поспешил в Италию, а затем через Галлию двинулся к Могонциаку (совр. Майнц)[63].

Три или четыре года после описанных выше событий персы оставались спокойными и не пытались продолжать войну за наследие предков. Впрочем, это вовсе не значило, что Сасаниды отказались от своих прежних притязаний.

Максимин Фракиец (235–238), сменивший Александра Севера, был вынужден вести тяжелые войны с германцами, поэтому он не мог уделять достаточного внимания восточным рубежам, где положение дел с каждым годом становилось для римлян все более неблагоприятным.

Оправившись от понесенных потерь, Арташир собрал новую армию и в 235 г. опять вторгся в римскую Месопотамию и осадил Нисибис и Карры. Очевидно, тогда же была захвачена Эдесса (совр. Урфа), поскольку в период правления Максимина здесь не выпускалась монета с его именем. Заняв эти стратегически важные пункты, царь в апреле 239 г. взял крепость Дура-Европос[64], осенью 240 г. — Хатру и, наконец, в 241 г. — Сингару и Ресену.

Ответом на эти действия стало решение сената отправить на Восток армию, возглавить которую должен был 17-летний император Гордиан III (238–244), но реальное руководство осуществлял бы Тиместий[65], префект претория и тесть императора.

Согласно утверждению Евтропия[66], Гордиан III демонстративно открыл двери храма Януса[67], когда персы еще только собирались напасть на римлян[68]. Зосим[69] также передает, что в Риме ожидали нападения персов на восточные провинции Империи, поэтому император первым обнажил меч[70]. Но прежде чем оказаться на восточном театре военных действий, Гордиану необходимо было провести кампанию на Балканах, страдавших от непрестанных вражеских вторжений. Нанеся несколько поражений варварам в Мёзии и Фракии, он переправился в Азию и достиг Сирии[71].

По версии «Истории Августов», когда император прибыл на Восток, Шапур I (241–272), сын Арташира, овладел уже не только Каррами и Нисибисом, но занял также и Антиохию[72]. Однако, узнав о появлении огромной римской армии[73], шахиншах был так напуган, что добровольно вывел свои гарнизоны из захваченных римских городов, не причинив при этом никакого ущерба имуществу их жителей. В 242–243 гг. Месопотамия была отвоевана.

Римскому сенату Гордиан отправил письмо, в котором гордо сообщал о достигнутых в короткий срок успехах: «Мы — чтобы в коротких словах рассказать многое — сняли с антиохийцев железное персидское ярмо, которое они уже носили на шее, и удалили персов и персидских царей вместе с их законами. Затем мы возвратили Римской империи Карры и другие города. Мы дошли до Нисибиса и, если боги будут нам покровительствовать, дойдем до Ктесифона»[74].

Персидская угроза заставила Гордиана внести значительные изменения в римскую политику на Востоке. Это прежде всего коснулось Осроены, которая долгое время исполняла роль буфера между Римской империей и Парфянским царством.

После создания Септимием Севером провинции Месопотамия автономия правящей в Осроене династии Абгаридов была значительно урезана. Каракалла положил конец существованию Осроены, аннексировав ее столицу Эдессу, которая была превращена в римскую колонию (213/214 г.). Однако Гор-диан, вытеснив персов из Северной Месопотамии, посчитал необходимым восстановить Осроенское царство в 242 г. Этот факт наглядно подтверждается нумизматическими источниками: на бронзовых монетах, которые начали выпускаться в Эдессе, на аверсе изображен Гордиан, а на реверсе — осроенский царь Абгар X Фраат (242–244) с тиарой на голове или же Абгар, стоящий в почтительной позе перед императором[75]. Несомненно, что при помощи этого политического демарша Гордиан надеялся приобрести в лице вассального осроенского царя надежного союзника в войне с персами[76].

Римские историки при упоминании о персидском походе Геродиана III неизменно прославляют императора как победоносного полководца: «Эту войну, — пишет Евтропий, — он вел успешно и сокрушил персов в грандиозных сражениях»[77]. И действительно, в крупном сражении, произошедшем близ города Ресена[78], Гордиан, по утверждению Аммиана Марцеллина[79], «победил и обратил в бегство царя персов»[80] и двинулся вглубь Месопотамии. Однако поход закончился очередной катастрофой, повлекшей за собой гибель императора. Ответственность за все произошедшее официальная римская традиция возлагает на Филиппа Араба (244–249), получившего власть после Гордиана.

Тяжелым ударом для Гордиана и всей римской армии стала смерть Тиместея[81]. Неясно, что послужило ее причиной — то ли болезнь, то ли козни Филиппа, подменившего приготовленное для префекта, страдавшего расстройством желудка, лекарство. Как бы то ни было, Филипп был назначен префектом претория, но не стал довольствоваться своим новым положением и вознамерился достичь большего. Для этого ему было необходимо настроить армию против Гордиана. Вот почему он сделал так, чтобы корабли, доставлявшие провизию, были направлены в другие места, в результате чего войска начали сильно страдать от голода, и скоро вопль властной нужды заставил их забыть о любви к Гордиану.

Не ограничиваясь содеянным, Филипп распустил слух, что император слишком молод для того, чтобы управлять государством; некоторых военачальников он подкупил, и они стали открыто требовать, чтобы бразды правления перешли в его руки. Солдаты пожелали, чтобы Филипп стал императором на равных правах с Гордианом и был его опекуном. Друзья Гордиана пытались сопротивляться этим притязаниям, но, поскольку из-за отсутствия продовольствия положение становилось все более тяжелым, вынуждены были уступить. Сделавшись императором, Филипп тут же начал обходиться крайне высокомерно со своим коллегой по власти. В отчаянии Гордиан открыто обратился к солдатам и их командирам, обвиняя Филиппа в неблагодарности и пренебрежительном отношении к нему. Но сторонники Филиппа оказались сильнее, и армия осталась глуха к жалобам молодого императора. Видя это, Гордиан стал просить, чтобы верховная власть была разделена между ним и Филиппом на равных правах, но не добился и этого. Наконец, Гордиан согласился отказаться от своего статуса и удовольствоваться рангом префекта претория или же занять какой-либо из командных постов. Все было напрасно. Тогда он попросил только об одном: сохранить ему жизнь...

Пока разворачивалась вся эта драматическая сцена, Филипп не проронил ни слова и лишь соответствующими знаками, адресованными приближенным, выражал свою волю. На эту последнюю просьбу он был готов ответить согласием, однако, испугавшись, что после возвращения в Рим Гордиану удастся вернуть себе расположение армии, а вместе с ним и императорскую власть, решил воспользоваться раздражением солдат и приказал убить его. С Гордиана тут же были сорваны знаки императорского отличия, и через некоторое время он был умерщвлен[82]. С Шапуром же был заключен мир, после чего Филипп без какого-либо ущерба, как сообщает Евтропий, привел армию в Италию[83].

Официальная имперская пропаганда поспешила представить заключенное с персами соглашение как несомненную победу римского оружия, выпустив коммеморативные монеты с легендой «РАХ FVNDATA CVM PERSIS» («Мир, утвержденный с персами»), а сам Филипп присвоил себе титул «Parthicus Maximus» («Парфянский Величайший»), Так завершилась первая война римлян с Шапуром, сыном Арташира.

Эта версия персидского похода 243–244 гг. прочно закрепилась в сознании последующих поколений, и еще Аммиан Марцеллин сообщает о «счастливейшем военном командовании» Гордиана III и о его «коварной гибели»[84].

Впрочем, наряду с римской интерпретацией существует и другой взгляд на описанные выше события, предложенный противной стороной. В 1936 г. в Накш-и Рустаме возле Персеполя была обнаружена надпись, сделанная в 270 г. на трех языках (парфянском, персидском и греческом), которая прославляла победы Шапура I, одержанные им над римлянами. Этот документ, изученный Μ. И. Ростовцевым и известный сегодня как «Деяния Божественного Сапора» («Res Gestae Divi Saporis»), рисует перед нами совершенно иную картину произошедшего. Свидетельство «Деяний» подтверждается надписью из Барм-и Делака и барельефами из Дараба и Бишапура. Все эти источники позволяют предположить, что римское наступление в Месопотамии завершилось грандиозным провалом, повлекшим за собой смерть императора и заключение позорного мирного договора.

«Когда мы получили царскую власть над народами, — сообщается от лица Шапура в «Деяниях», — Цезарь Гордиан собрал армию всей Римской империи, присоединив к ней племена готов и германцев, и двинулся в Ассирию против иранцев и против нас. И на границе Ассирии у Месихе произошло большое сражение. И Цезарь Гордиан погиб, и мы разбили римскую армию, и римляне избрали Цезарем Филиппа. И Цезарь Филипп пожелал заключить мир, и в качестве выкупа за свою жизнь он выплатил нам 500 000 денариев, и стал нашим данником. По этому поводу мы переименовали Месихе в Пероз-Сабур»[85]. Надпись из Барм-и Делака дает нам дополнительные доказательства того, что битва при Месихе закончилась полной победой персов. Она была сделана на жертвеннике огня по распоряжению смотрителя гинекея Абнуна. «Сначала я полагал, — сообщает последний, — что, если это будет возможно, я сложу здесь жертвенник огня. Потом, на третьем году правления царя царей Шапура[86], римляне напали на Персию и Парфию, я же пребывал тогда здесь, не ведая забот, с тем, чтобы приносить жертвы. Когда я услышал, что римляне подходят, я дал обет богам, что если царь царей Шапур будет победителем, разобьет римлян и нанесет им такое поражение, что они станут его рабами, тогда я поспешу воздвигнуть здесь жертвенник огня. Когда же я затем узнал, что римляне пришли и что царь царей Шапур победил и разбил их, тогда я соорудил этот жертвенник огня и назвал его «Абнун, хранимый Шапуром»».

Таким образом, согласно официальной персидской версии, Гордиан III не был умерщвлен по приказанию Филиппа, а погиб в бою с персидской армией. На рельефе из Бишапура под копытами царского коня изображен лежащий лицом вниз человек. Было высказано предположение, что это и есть поверженный император. Впрочем, не исключено, что данный персонаж не более чем аллегория, представляющая всех римлян, павших в битве с персами.

Вероятно, после поражения под Месихе большие потери, понесенные в столкновении с персами, и перебои с продовольствием, обернувшиеся голодом — неизменным спутником всех отступающих армий, — вызвали резкое возмущение в солдатской среде. Римская армия оказалась полностью деморализована и не желала продолжения войны.

Что случилось с самим Гордианом, неясно. Не исключено, что он получил в бою тяжелое ранение, от которого скончался через некоторое время. Так, Зонара[87] утверждает, что во время сражения император упал с лошади и сломал бедро. Эта травма стала причиной его смерти[88]. Существует надпись, обнаруженная на «Каабе Зороастра», согласно которой во время войны Гордиан был убит. Некоторые исследователи считают эту версию более правдоподобной, чем рассказ о кознях Филиппа и военном мятеже. Филипп мог лишь воспользоваться озлоблением солдат и, обвинив во всех неудачах Гордиана (в смерти которого он, возможно, был неповинен), пообещал им вступить с персами в мирные переговоры. Официальная имперская идеология не позволяла говорить о поражении императора на поле сражения, поэтому получила распространение идея о том, что победить Гордиану помешали происки его приближенных, а не оружие врагов.

Вместе с тем заключенный договор не предусматривал передачу персам каких-либо римских территорий, которые они утратили в результате контрнаступления Гордиана. На основе этого факта делается вывод, что Шапур сильно преувеличил достигнутые им успехи или же ему удалось нанести поражение какой-то отдельной части римской армии. Действительно, римляне вернули себе Осроену и Месопотамию (в 243 г.), и Филипп не уступил их шахиншаху во время переговоров.

Что касается контрибуции, которую должны были выплатить римляне, то ее размеры представляются незначительными. Поэтому предполагается, что либо речь идет не о серебряных денариях, а о золотых ауреях, либо эту сумму намечалось выплатить персам за римских пленных. Однако свидетельств, подтверждающих подобные догадки, нет. Возможно, указанная сумма была платой за отказ персов от преследования отступавшей римской армии.

На римско-персидской границе на несколько лет вновь наступило затишье, которое может свидетельствовать о том, что персы оказались не в состоянии развить свой успех. Но к середине III в. Шапур опять перешел к активной внешней политике на западном направлении.

Заключенный договор предполагал отказ Рима от влияния в Армении, что позволяло персам приступить к ее планомерному завоеванию. В правление императора Требониана Галла (251–253) персидские войска вторглись на территорию этой страны и изгнали ориентировавшегося на Рим царя Тиридата[89]. В результате Шапуру удалось установить свой контроль не только над Арменией, но и над соседними с ней областями Закавказья.

Римляне, по всей видимости, попытались вмешаться в армянские дела. «И Цезарь снова не сдержал своего слова и причинил ущерб Армении», — возвещает Шапур. Однако отправленный в Армению римский корпус потерпел поражение и бежал, преследуемый Шапуром, который, посчитав мирный договор, заключенный с Филиппом, расторгнутым, начал новое наступление в Месопотамии.

В соответствии с рассказом ат-Табари, после одиннадцати лет правления (251/252 г.) Шапур вторгся в пределы Империи и осадил Нисибис. Некоторое время он пытался захватить город, однако вынужден был уйти, когда получил известия о волнениях в Хорасане. После того как Шапур привел в порядок тамошние дела, он снова вернулся к Нисибису. Когда персидские войска пошли на приступ, им удалось проделать брешь в стене (по словам ат-Табари, «стена обвалилась сама собой») и захватить город[90]. Вероятно, в это же время была захвачена и Эдесса: последняя серия выпущенных здесь монет датируется временем правления императора Деция (249–251). Та же ситуация наблюдается в Ресене и других северо-месопотамских городах. Несомненно, что падение Нисибиса, всегда бывшего ключом к Месопотамии, привело к переходу всего этого региона под власть персов. Ответить Шапуру у римлян не было никакой возможности, так как в это время им приходилось отражать атаки готов на Дунае. Возможно, что вторжение персов произошло в тот самый момент, когда в Империи против власти Требониана восстал Марк Эмилий Эмилиан. Это объясняет, почему в «Деяниях Божественного Сапора» не названо имя императора: было непонятно, кого из двух оппонентов обвинять в нарушении условий мира.

Завоевание римских месопотамских провинций позволило шахиншаху предпринять масштабный поход вглубь Римской империи, целью которого стали Сирия, Киликия и Каппадокия[91]. На этот раз Шапур двинулся с очевидным намерением достичь Антиохии — богатейшего и красивейшего города Востока. Римляне собрали имевшиеся у них силы и встретили неприятеля недалеко от Барбалисса. Согласно персидской версии, римская армия насчитывала 60 000 человек. Поскольку другой цифры у нас нет, то остается положиться на то, что составители «Деяний» не слишком переусердствовали, прославляя подвиги своего повелителя. Более ничего конкретного о произошедшем столкновении нам неизвестно. Результатом же его стало сокрушительное поражение римлян. У последних более не оставалось никакой группировки, способной остановить продвижение Шапура, поэтому количество городов, захваченных персидскими войсками, могло быть ограничено только продолжительностью кампании. Шахиншах разделил свою армию на две части, одна из них двинулась в Сирию, а другая — в Киликию. «И Сирию, деревни, которые находились в Сирии, мы сожгли, опустошили и разграбили, — продолжает свой рассказ Шапур. — И только во время одного этого похода мы завоевали в римской земле следующие крепости и города...» Далее следует список из 37 городов, в числе которых была названа и Антиохия.

На этот раз по поводу ее судьбы не остается никаких иллюзий.

Традиция связывает захват Антиохии с предательством Мириада (Мариада)[92], который в «Истории Августов» выступает под именем Кириада и занимает второе место среди «тридцати тиранов»[93]. Мириад был человеком знатного происхождения и членом городского совета (куриалом). Однако, будучи по натуре нравственно испорченным и расточительным, он оказался замешанным в различных финансовых махинациях. Так, он расходовал на собственные нужды общественные средства, отпущенные на покупку лошадей для ипподрома, а кроме того, был уличен в краже большой суммы денег в золоте и серебре. За это Мириад был изгнан из городского совета и, опасаясь гнева сограждан, бежал к персам. Ему удалось втереться в доверие к шахиншаху, которого он стал подбивать к походу вглубь Сирии, обещая сдать ему Антиохию. Видимо, после успехов достигнутых в Северной Месопотамии, идея нанести неожиданный удар по столице римского Востока показалась Шапуру весьма привлекательной, перспективной и многообещающей. Сначала он отправил с Мириадом армию под командованием Одомаста — одного из своих сатрапов, а вслед за тем выступил и сам.

Персы подошли к Антиохии под вечер. У Мириада, вероятно, были в городе сообщники: без них ему было бы трудно, а скорее, даже и невозможно осуществить свой злодейский план.

В тот трагический день антиохийцы собрались в театре посмотреть на то, как один мимический актер со своей женой изображал различные сценки на бытовые сюжеты. Воспользовавшись тем, что все внимание зрителей было поглощено происходящим действом, персидские лучники заняли гору, возвышавшуюся над театром[94]. Представление было в самом разгаре, и публика с восторгом следила за движениями артистов, когда вдруг жена актера внезапно заметила густые ряды вражеских воинов, уже поднявших луки. Она замерла и удивленно произнесла: «Если это не сон, то вот персы...» Спустя миг смертоносная туча стрел рассеяла всякие сомнения: коварный враг совершенно нежданно проник в город.

Все частные и общественные здания Антиохии были разрушены или сожжены. Нетронутым остался лишь храм Аполлона в Дафне, который персидский царь вроде бы также хотел сжечь, но бог чудесным образом заставил его переменить решение. Жителей персы частью перебили, а частью увели в плен и, не встречая никакого сопротивления со стороны римлян, возвратились в свои пределы с богатой добычей[95].

А Мириад, опираясь на поддержку вражеских войск, которые он привел на погибель отечества, объявил себя императором и стал наводить ужас на все близлежащие области. Впрочем, царствование «тирана» длилось недолго. В «Истории Августов» утверждается, что он был убит собственными приближенными уже после того, как в Сирию прибыл император Валериан (253–260), намеревавшийся вести войну с персами. Малала сообщает, что сам Шапур приказал отрубить Мириаду голову, как предателю родного города. Наконец, согласно версии Аммиана, Мириад был сожжен живьем. Аммиан не поясняет, кем это было сделано, однако сожжение живьем — традиционный вид казни, который применяли в отношении изменников римские власти[96]. Поэтому можно допустить, что появление в Сирии Валериана сторонники Мириада сочли достаточно веским аргументом для того, чтобы изменить узурпатору и попробовать ценой его жизни спасти свои. Возможно, это им удалось: как известно, предательство, совершенное в надлежащий момент, ассоциируется не с изменой, а с предвидением.

Коротенькое жизнеописание Мириада завершается такими словами: «О нем не сохранилось больше никаких исторических данных, которые представлялись бы достойными упоминания; в литературе он стал известен благодаря предательству, отцеубийству, жестокой тирании и безумной расточительности». Впрочем, если предположить, что Мириад действовал, не только находясь во власти всех мыслимых пороков, но и будучи побуждаем жгучим желанием обессмертить свое имя, то нужно признать, что это удалось ему в той же степени, что и Герострату.

Персы грабили и жгли римские провинции, нигде не встречая сопротивления. Лишь у города Эмесы какая-то часть их армии получила отпор, организованный верховным жрецом бога Элагабала Уранием Антонином. В 252 г. последний отложился от Рима и стал самодержавно править Эмесой. Когда в 253 г. к городу подошли персидские войска, то собранному им ополчению удалось убить вражеского предводителя по имени Шапур. Этого оказалось достаточным, чтобы нападавшие побросали захваченную добычу и в панике разбежались. А жители города решили, что одолели в бою самого шахиншаха[97].

Появление на Востоке Валериана с большими воинскими силами позволило на некоторое время стабилизировать положение. Император с усердием принялся за восстановление сожженной и оставленной персами Антиохии[98]. Вероятно, он двинулся в Северную Месопотамию и смог вернуть Карры и Эдессу. В 254 г. Валериан занял крепость Дура-Европос[99], где по его приказу были проведены значительные фортификационные работы, в частности была увеличена толщина стен и башен. Валериан положил конец правлению Урания Антонина и возвратил Эмесу римлянам. Однако развить этот успех император не смог, и Нисибис, по-видимому, остался в руках персов[100]. Возможно, Валериан вынужден был уделить свое внимание отражению нападений готов, которые на бо-спорских судах стали переправляться через Черное море и грабить богатые города Малой Азии. Воспользовавшись его уходом из Месопотамии, персы снова захватили Дура-Европос. Их гарнизон находился здесь до 256 г., после чего крепость была оставлена, и римляне не пытались более ее восстанавливать.

В 257–258 гг. наблюдается некоторое ослабление накала противостояния между двумя державами, хотя какие-то столкновения все-таки происходили, и не исключено, что Валериану удалось добиться определенных успехов, напоминанием о которых стали выпущенные около 258 г. монеты с легендой «Парфянская Победа» («VICT PARTICA»).

Обе стороны собирали силы перед решающим столкновением. В 259 г. Шапур ощутил себя достаточно готовым к тому, чтобы начать новый раунд борьбы за гегемонию на Востоке. Он вторгся в римскую Месопотамию и осадил Карры и Эдессу. Впрочем, и Валериану, несмотря на тяжелое положение Империи, которая со всех сторон была атакована варварами, удалось собрать войска, достаточные для отражения персидского нашествия. «Валериан Цезарь выступил против нас, — возвещает Шапур. — И были у него отряды из страны германцев, Реции, Норика, Дакии, Паннонии, Мёзии, Амастрии, Испании, Зевгитаны, Фракии, Вифинии, Азии, Памфилии, Исаврии, Ликаонии, Галатии, Ликии, Киликии, Каппадокии, Фригии, Сирии, Финикии, Иудеи, Аравии, Мавретании, Германии, Лидии, Азии и Месопотамии: семьдесят тысяч человек»[101].

Какова была численность персидской армии, неизвестно. Один лишь Зонара сообщает, что она была больше римской. Это позволило персам окружить противника и нанести ему поражение[102]. «И по ту сторону от Карр и Эдессы у нас с Валерианом Цезарем была большая битва, — сообщает далее Шапур. — И Валериана Цезаря мы пленили своими собственными руками. И другие командующие армией, префект, сенаторы и офицеры также были пленены нами и отправлены в Персию»[103].

Персидская история о пленении Валериана во время сражения самим шахиншахом — несомненный вымысел. Однако в римских источниках нет единодушия по поводу того, каким образом император попал в руки к врагу. Согласно одной версии, в армии свирепствовала чума, поэтому Валериан решил, предложив Шапуру большие деньги, склонить его к миру. Но тот, узнав, в каком состоянии находятся римляне, стал тянуть время, а затем отпустил послов, заявив, что будет обсуждать условия мира только с самим императором. После этого Валериану ничего не оставалось делать, как, взяв с собой немногих сопровождающих, отправиться во вражеский лагерь, где он и его свита тут же были схвачены и подвергнуты унижению[104].

Аврелий Виктор утверждает, что, отправившись на войну в Месопотамии, Валериан попал в засаду, устроенную Шапуром, и погиб от множества полученных ран[105].

Зонара приводит сразу два противоречащих друг другу рассказа. Согласно одному, император был окружен и во время боя взят в плен; по другому — он сам бежал к врагу, когда в его армии, страдавшей от голода, солдаты стали выражать свое недовольство и помышляли его убить[106].

Все эти расхождения в источниках отражают то глубокое смятение, которое охватило римское общество, потрясенное неслыханным прежде происшествием. По всей видимости, даже сами современники в большинстве своем не знали правды.

Столь же неясной представляется судьба Валериана в плену. Апологеты христианства, мстя императору за его религиозную политику, постарались в самых черных красках изобразить его унижение. По Лактанцию[107], когда Шапуру нужно было сесть на коня, то он приказывал своему пленнику подставлять ему спину: «Ставя ногу на его хребет, он говорил, со смехом издеваясь над ним, что такого римляне ни на картинах, ни на стенах еще не изображали»[108]. Валериан прожил в таком положении еще некоторое время, а когда он умер, то по приказу царя с него содрали кожу, окрасили ее в красный цвет и выставили в одном из зороастрийских храмов. Когда из Империи прибывало посольство, то персы не забывали показывать римлянам свой ужасный трофей, чтобы те, как пишет Лак-танций, «не слишком доверяли собственным силам после того, как лицезрели у их богов содранную кожу плененного принцепса»[109].

Можно гадать, что в этом мрачном рассказе достойно доверия, а что было выдумано недоброжелателями Валериана, однако он прочно закрепился в римской исторической традиции и даже получил определенное развитие. Так, в VI веке считалось, что Шапур I, «преступнейший и неправосудней-ший», стал изобретателем «жестокого наказания и нечестивого преступления», когда приговоренного к смерти подвергали свежеванию, то есть сдирали с него кожу. «Сапор же, — пишет Агафий Миринейский, — был весьма несправедлив и кровожаден и скор на гнев и жестокость. Было ли им совершено по отношению к другим такое жестокое деяние — не могу утверждать, что же касается того, что он подверг этой каре Валериана, римского императора, в то время воевавшего против него и затем побежденного и взятого в плен — это утверждают многие исторические сочинения»[110].

Согласно арабской версии, изложенной ат-Табари, Валериан в числе других римских пленников должен был по приказу Шапу-ра строить плотину. После окончания этих работ царь согласился его освободить. По другой традиции, которую также приводит ат-Табари, Шапур взыскал с Валериана большую контрибуцию и отрезал ему нос или даже умертвил его[111].

Впрочем, есть сведения, что, будучи в персидском плену, Валериан пытался доступными ему средствами участвовать в политической жизни Римской империи: он обращался с посланиями к сенату и даже принимал римских послов.

Неподалеку от Бишапура (основателем которого был сам Шапур I) в память об одержанных победах был выбит грандиозный наскальный рельеф, на котором изображены побежденные римские императоры. Здесь представлен Филипп Араб, опустившийся на одно колено перед шахиншахом, который сидит на коне и держит за руку плененного Валериана.

Одержав победу над Валерианом, Шапур не стал продолжать осаду Эдессы, а предпочел совершить глубокий рейд по территориям римских провинций. Никаких крупных воинских группировок противника на Востоке более не оставалось, поэтому поход сулил шахиншаху богатую добычу и множество пленников. «И Сирию, Киликию и Каппадокию мы сожгли, опустошили и разграбили, — горделиво передает Шапур. — И во время этого похода мы завоевали в стране римлян...» Далее следует список из 36 городов, среди которых в очередной раз упомянута Антиохия. Теперь для того, чтобы взять отстроенный и укрепленный Валерианом город, персы использовали огромный таран, с помощью которого пробили бреши в стенах[112].

«И люди, захваченные в стране римлян, в стране неиранцев были все уведены в плен. И в нашей иранской стране [...], где были владения нашего отца и нашего деда и наших предков, там мы их поселили», — такими словами заканчивается рассказ о третьем походе шахиншаха в «Страну римлян»[113]. Воспоминания о страшном нашествии Шапура I были свежи еще в VI в. «Считая, что у него уже нет никаких препятствий, — пишет о персидском царе Агафий Миринейский, — он продвинулся дальше и опустошил Месопотамию, и затем, вторгшись в соседние области, ограбил киликийцев и сирийцев, и дойдя вплоть до Каппадокии, совершил безмерное количество убийств, так что впадины и пропасти, ущелья в горах заполнял трупами убитых, и отстоящие друг от друга и возвышавшиеся друг над другом холмы уравнивал так, что мог проводить конницу по трупам, а хребты гор переходил, как равнину»[114].

Опьяненный своими победами Шапур, очевидно, полагал, что завоеванные им города и провинции навсегда перейдут под его власть. Поэтому он избрал себе новый официальный титул: отныне он был не просто «царь царей Ирана», теперь он объявил себя «царем царей Ирана и не-Ирана»[115]. Какие земли входили в понятие «не-Иран», демонстрирует нам надпись из Накш-и Раджаб, принадлежащая верховному жрецу (ма-гупату) Картиру: «Мною также в тех странах не-Ирана, куда дошли кони и люди царя царей, возведены храмы огня и магов: в Антиохии и в сирийской стране, и в провинции Сирии, в Тарсе и киликийской стране, и в провинции Киликия, в Кесарии и в каппадокийской стране, и в провинции Каппадокия, и вплоть до греческой страны и Иберии, и Алании, и Баласакана — вплоть до «Аланских ворот», — [там], где Шапур, царь царей, со своими конями и людьми совершил разгром и пожарища, и опустошения, — именно там мною по приказу царя царей... (были основаны многочисленные зороастрийские храмы)»[116]. Отсюда явствует, что «не-Иран» — это только те территории, которые были захвачены Шапуром I на западе после победы над Валерианом.

Появление в титулатуре персидского царя понятия «не-Иран» подразумевало не только завоеванные Шапуром римские провинции или территории Закавказья, но претензии на универсальный характер его власти, а также идею его верховенства над римским императором.

Опустошение восточных провинций было не единственным следствием военных неудач римских армий. Весьма болезненной для Империи стала новая утрата политического влияния в Армении, надолго оказавшейся теперь в зависимости от Сасанидской державы.

Но, несмотря на ошеломляющие успехи, Шапур не смог закрепиться на захваченных территориях и ограничил свои амбиции лишь Осроеной и Месопотамией — провинциями, образованными в северовский период. Эта удивительная сдержанность может быть объяснена двумя основными причинами. Первая связана с особенностями персидской военной организации, не позволявшей царям долгое время содержать многочисленное войско. Система комплектования сасанидской армии была основана на широкой мобилизации всех групп населения для участия в ежегодных военных кампаниях, проходивших в весенне-летний период. Такая армия прекращала свое существование с наступлением осени, поэтому царю было очень трудно удерживать завоеванные территории под контролем. С другой стороны, Шапур знал, что большинство населения восточных римских провинций и прежде всего местная знать были настроены крайне враждебно по отношению к персидской власти. Эта враждебность наглядно проявилась уже в 253 г., когда после поражения римских войск под Барбалиссом Ураний Антонин смог поднять население Эмесы на борьбу с захватчиками и успешно отстоять город. С той же реакцией местной знати Шапур столкнулся и в 260 г.: на этот раз в лице Одената, выступившего в качестве защитника римских интересов. Таким образом, тяжелые поражения, понесенные римлянами, реально не пошатнули их власть на Востоке. Более того, Сасаниды не смогли прочно утвердить свою власть даже в Осроене и Месопотамии. Напротив, победы Одената подготовили возвращение этих территорий Аврелианом и его ближайшими преемниками.

.......................

Шапур I. Серебряная драхма

Бронзовая монета, выпущенная в Эдессе.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Гордиана III.

Круговая легенда: ΑΥΤΟΚ (ρατωρ) Μ(αρκος) ΑΝΤ(ωνιος)

ΓΟΡΔΙΑΝΟΣ ΣΕΒ (αστος) — император Цезарь Марк Антоний Гордиан Август.

Реверс. Бюст Абгара Х Фраата.

Круговая легенда: ΑΒΓΑΡΟΣ ΒΑΣΙΛΕΟΣ — царь Абгар.

Серебряный антониниан Филиппа Араба, выпущенный в Антиохии в 244 г. Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Филиппа Араба.

Круговая легенда: IMP C M IVL PHILIPPUS P F AVG P M (Imperator Caesar Marcus Iulius Philippus Pius Felix Augustus Parthicus Maximus) — император цезарь Марк Юлий Филипп благочестивый счастливый август Парфянский Величайший).

Реверс. Аллегорическая фигура мира, которая держит в правой руке оливковую ветвь, а в левой — скипетр.

Круговая легенда: PAX FVNDATA CVM PERSIS — Мир, утвержденный с персами

Серебряный антониниан Валериана, выпущенный, возможно, в Самосате в 257 г. Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Валериана.

Круговая легенда: IMP C P LIC VALERIANVS AVG (Imperator Caesar Publius Licinius Valerianus Augustus) — император цезарь Публий Лициний Валериан Август).

Реверс. Аллегорическая фигура, изображающая Антиохию, протягивающую венок стоящему напротив нее Валериану. Круговая легенда: RESTITUT ORIENTIS (Restitutor Orientis) — Восстановитель Востока.

Коленопреклоненный Валериан перед Шапуром I.

Деталь рельефа из Накш-и Рустама.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Шапур I и римские императоры.

Деталь триумфального рельефа Шапура I под Бишапуром.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Гордиан III (лежащая фигура);

Филипп Араб (коленопреклоненная фигура);

Валериан I (фигура, которую шахиншах держит за руку)