К середине I в. до н. э. Римская Республика достигла пика своего военного могущества. Казалось, что во всей ойкумене нет такой силы, которая была бы способна противостоять организованной мощи легионов. Самые дикие и воинственные западные племена были вынуждены признать свое бессилие, отступить, сложить оружие и умолять победителя о мире: галлы были покорены, британцы разбиты, германцы отброшены за Рейн и загнаны в леса. Риму еще предстояли годы тяжелейших военных кампаний, которые будут стоить ему немалой крови, но в течение полувека никто не сможет обозначить пределы его захватнических устремлений в Европе.
По-иному развивалась ситуация на Востоке, манившем завоевателей своими немыслимыми богатствами и сулившем победы куда более легкие, а славу куда большую, чем походы против западных варваров. Разрушив и подчинив себе эллинистические царства, давно истощившие силы в вековой борьбе за наследие Александра, римляне вышли к берегу Евфрата, за которым простирались владения парфян — последнее препятствие, отделявшее их от чудес Индии.
Вряд ли у Марка Лициния Красса, решившего стяжать лавры победителя парфян, было какое-либо представление об их стране или военных обычаях: отношения, имевшие место ранее между римлянами и Аршакидами[1], должны были породить в его голове идею о государстве, существенно не отличавшемся от восточно-эллинистических монархий, с которыми Рим имел дела прежде. По крайней мере, нет никаких указаний на то, что Сулла или Помпей усмотрели в Парфянской державе опасность большую, чем в митридатовском Понте или Армении.
Между тем структура и организация парфянских вооруженных сил имели свои специфические особенности и заметно отличались от тех армий, с которыми римлянам уже приходилось сталкиваться на Востоке. Будучи воплощением государства, имевшего феодальную структуру, аршакидское войско полагалось почти исключительно на эффективность своей великолепной конницы, в то время как парфянская пехота была немногочисленной и состояла главным образом из лучников; набиралась она среди малоимущих слоев населения; пехотинцы играли роль обозной прислуги, участвовали в инженерно-строительных работах при проведении осад и были незаменимы во время боевых действий в горах.
Тяжелую парфянскую кавалерию образовывали отряды закованных в панцири всадников — катафрактов, которые собирали под своими знаменами высшую аристократию царства. Дополнительные контингенты катафрактов парфянские цари получали от союзников и вассалов, прежде всего царей Армении.
Катафракты были полностью покрыты броней[2]. Основным видом их доспеха был панцирь, изготавливавшийся из пластинок или чешуек, пришитых на кожаную основу. По той же технологии делались попоны (или нагрудники), защищавшие их коней[3]. Наступательное вооружение катафракта состояло из массивного двуручного копья (длина которого, насколько мы можем судить на основании иконографических свидетельств, была около 4 м)[4] и тяжелого меча, подвешенного на поясном ремне (HeLiod., Aethiop., IX, 15); кроме того, всадник мог иметь секиру или булаву и, возможно, лук.
Катафракты, как правило, не пользовались щитами, поскольку их доспехи были настолько прочными, что делали практически бесполезным этот элемент защитного снаряжения.
Для того чтобы всадники в подобном вооружении могли свободно передвигаться по полю боя, им нужны были кони исключительной силы и размера, которые, очевидно, были достаточно редки и очень ценились. Поэтому представляется вероятным, что катафракты сражались главным образом на знаменитых конях, которых разводили на Нисейской равнине в Мидии[5].
Во время атаки катафракты двигались плотной массой, почти касаясь один другого локтем. Держа копье обеими руками (левая находилась ближе к наконечнику, правая — ближе к заднему концу древка), катафракт бил им по диагонали, влево от направления движения своего коня. Предполагается, что седло с высокими луками и жестким каркасом позволяло всаднику даже при отсутствии стремян прочно держаться на лошади во время нанесения удара. Учитывая тяжесть вооружения людей и коней, натиск этой бронированной массы представлялся неотразимым и сокрушительным. Как утверждает Плутарх (PLut., Crass., 27), парфянские катафракты при Каррах с одного удара пробивали своими тяжелыми копьями сразу двух человек (ср. HeLiod., Aethiop., IX, 15).
Но даже великолепные нисейские кони были неспособны под тяжестью собственного вооружения и закованных в броню седоков выдержать марш-бросок более чем на 500 м. Таким образом, использовать этот вид войска можно было, по существу, только на равнине, а их автономия ограничивалась единственной короткой и стремительной атакой, в конце которой лошадям было необходимо дать перевести дух. Именно это обстоятельство имеет в виду Юстин, когда пишет о парфянах: «Долго сражаться они не могут; поистине, они были бы неодолимы, если бы их стойкость была такой же, как сила их натиска»[6].
Другой, гораздо более многочисленной частью парфянской армии были отряды конных лучников — гиппотоксотов, состоявших из представителей менее крупной знати.
Аршакидские гиппотоксоты обычно не носили доспехов. Их основным оружием был мощный композитный лук, который вел свое происхождение от луков кочевников Центральной Азии. Для ношения лука и стрел парфяне использовали скифский горит, представлявший собой колчан, совмещенный с налучьем (саадаком). Ни щитов, ни каких-либо других элементов защитного снаряжения у гиппотоксотов, по-видимому, не было. Искуснейшие стрелки, парфяне были также превосходными наездниками, способными как проводить быстрые атаки, так и выполнять вокруг врага повторяющиеся карусели. При необходимости они могли имитировать отступление в надежде заставить неприятеля нарушить свой боевой порядок и броситься за ними в преследование. Если это удавалось, то, отходя, всадники посылали стрелы назад в скачущих за ними врагов. «Сражаются они на конях, — пишет Юстин, — то направляя их прямо на противника, то поворачивая назад; часто они даже как будто обращаются в бегство, так как при этом преследующие обычно становятся менее осторожны и их легче ранить»[7]. В этом приеме парфяне были непревзойденными специалистами — недаром словосочетание «парфянская стрела» стало нарицательным и вошло в поговорку.
Известно, что в парфянских войсках существовали также подразделения всадников на верблюдах[8]. Значительную часть их образовывали, вероятно, контингенты, отправляемые Аршакидам союзными народами, прежде всего арабами.
Парфянская тактика ведения боя представляла собой классический вариант тактики кочевников. Это объяснялось как кочевым происхождением основателей Парфянской державы, так и постоянным влиянием, которое оказывала на Парфию степная периферия. Многое парфяне позаимствовали у североиранских племен саков и массагетов. Легковооруженные конные лучники, а также всадники на верблюдах (если таковые имелись), приближаясь к врагу, осыпали его тучей стрел[9]. За ними шагом или мелкой рысью следовали панцирные всадники; как только они подходили на установленную дистанцию, стрелки расступались и катафракты бросались в атаку, исход которой определялся целым рядом факторов: природой места, количеством и обученностью соперников, моральным состоянием войск обеих сторон, харизмой и умением командующих.
В I в. до н. э. парфянским армиям почти несомненно приходилось порой сталкиваться с пешими противниками. Эти последние, однако, определенно не были тяжелой пехотой, характерной для средиземноморских государств, прекрасно экипированной и защищенной однотипным вооружением; напротив, более вероятным представляется, что парфяне обычно вели борьбу даже не с войсками в полном смысле слова (немыслимыми внутри этого мира без поддержки кавалерии), но с разнородными ордами мигрантов, ищущих земель для поселения, иногда — с бандами мятежных рабов.
Против подобных сил, иногда весьма многочисленных, но всегда плохо вооруженных, нужно было придерживаться тактики, в общем подобной той, которая потом часто использовалась средневековой феодальной кавалерией против восставших крестьян: парфяне старались заставить неприятеля столпиться одной компактной массой[10], которая давала возможность действовать с наибольшей эффективностью как лучникам, каждая стрела которых достигала цели, так и ка-тафрактам, чей стремительный бросок неизменно приводил к беспощадному избиению врагов. В том случае, когда боевой порядок последних был очень глубоким, панцирные всадники не могли просто опрокинуть его одним напором атаки, но благодаря мощному толчку они разбивали первые шеренги и проникали в сердцевину построения. Здесь, если ломались копья, они брались за мечи, секиры и булавы и учиняли беспощадную резню без всякого риска для себя, ведь те, с кем они сражались, вряд ли имели оружие, способное представлять серьезную угрозу для полностью закованного в броню бойца.
Сила парфян, таким образом, основывалась на четырех составляющих: ударной мощи катафрактов, стрелковом искусстве гиппотоксотов, мобильности последних, а также мобильности всей армии по сравнению с противником, опиравшимся в основном на пехоту. Если парфяне действовали на привычной для них территории, удобной для кавалерийских маневров, то их тактическое превосходство представлялось практически абсолютным. Эта тактика, которую они, как казалось, могли применять до бесконечности, позволила им в начале июня 53 г. до н. э. измотать и совершенно разгромить римские войска при Каррах.
Впрочем, этот ошеломляющий успех был не только результатом их искусных действий на поле боя, но и следствием недостатков командования Красса, которые проявились уже на стадии подготовки кампании, когда, проигнорировав как сообщения беглецов и дезертиров об эффективности парфянских армий, так и призывы своих офицеров пересмотреть планы вторжения в Месопотамию, римский полководец пренебрег подготовкой солдат и повел в поход войска, составленные в значительной степени из новобранцев. Не имея точной информации о возможностях противника, Красс постарался навязать ему столкновение в традиционной для римлян манере, доверившись испытанной тактике, которая вплоть до того всегда показывала себя эффективной и надежной. Однако при Каррах она оказалась не только бесполезной, но и губительной. Римской пехоте так и не удалось вступить в непосредственное столкновение с парфянами, и, почти не имея возможности атаковать, она оказалась вынужденной истекать кровью, стоя под непрерывным смертоносным ливнем стрел, который обрушили на нее великолепные парфянские лучники[11]. Перед лицом неуловимого врага, срывавшего любую тактическую инициативу[12], стало очевидно трагическое бессилие римской армии: неопытные солдаты Красса потерялись, уступая пронизывавшим их ужасу и смятению.
Для парфян, наоборот, обстоятельства сложились самым благоприятным образом. Они сражались в удобной для действий кавалерии местности, имея перед собой армию, намного уступавшую им в плане мобильности, состоявшую из рекрутов, мало сплоченных и плохо дисциплинированных, ведомую полководцем старым и не очень ярким, который видел врага впервые и не принял никаких мер для того, чтобы навязать ему собственный сценарий боя. Сурена — так называют источники парфянского предводителя — напротив, проявил качества талантливого военачальника: осознав, что вражеские боевые порядки, появившиеся на равнине, совершенно отличаются от тех пеших толп, которые аршакидская знать привыкла уничтожать без всякого риска для себя, он изменил обычно применявшуюся в подобных случаях тактику и оставил катафрактов в резерве, терпеливо ожидая, когда гиппотоксоты окончательно измотают врага. Если бы Сурена бросил панцирных всадников в атаку на стоящие плотным строем легионы, то, возможно, им удалось бы опрокинуть одну или несколько первых шеренг, однако затем их кони поневоле должны были бы остановиться из-за того, что у них не было никакой возможности перевести дыхание, и это обрекло бы их седоков на верную гибель: окруженные неприятелями, более подвижными и более многочисленными, чем они, парфяне были бы с легкостью перебиты все до последнего. Поэтому Сурена предпочел дождаться того момента, когда римский строй утратит крепость и станет наиболее уязвим для удара его тяжелой кавалерии.
Из-за неизбежного морального краха своих войск, особенно потрясенных ходом битвы и вынужденной инерцией, на которую они оказались обречены и которая должна была порождать в них возрастающее чувство фрустрации, Красс, вероятно, попытался каким-либо образом проявить инициативу, отдав приказ нескольким когортам выдвинуться вперед и развернуться на равнине. Сурена тут же понял, что это был тот самый момент, которого он ждал, и бросил в бой катафрактов, которые смели, возможно, еще даже не построившегося противника просто одной силой натиска.
Это зрелище окончательно сломило дух римлян. Подавленная духовно, римская армия перестала существовать как организованная целостность еще прежде, чем утратила боеспособность. Возможно, первый раз в римской военной истории поражение было определено самым настоящим моральным крахом войск. Даже приход ночи с кратковременным перерывом парфянских атак не принес римлянам облегчения, и на следующий день армия, теоретически еще сохранявшая силы, несмотря на понесенные потери, буквально взорвалась выражением неповиновения солдат и даже офицеров. Последние сначала дошли до того, что практически выдали врагу своего командующего, а потом начали отступление, не имея больших шансов на успех, так как были преследуемы кавалерийскими силами, бесконечно более многочисленными и мобильными, чем их собственные[13].
Даже если не признавать за битвой при Каррах какого-либо эпохального значения, представляется очевидным, что это событие сигнализировало решительный поворот во внешней политике Рима, вынужденного изменить свое отношение к восточному соседу. Карры стали прежде всего идеологическим поражением римлян, поскольку после произошедшей катастрофы они должны были принять к сведению, что в мире существует неустранимая альтернатива их власти. На пути римской экспансии возник не только политический, но и мировоззренческий барьер: парфяне, объявив себя наследниками древней ахеменидской империи, открыто стремились отвоевать исторические владения своих предшественников, изгнав римлян из каждой территории, захваченной ими в Азии, а самое главное — Аршакиды культивировали претензии универсалистского характера, имевшие равный вес претензиям Вечного Города.
Таким образом, битва при Каррах не просто остановила продвижение римлян на Восток — она вынудила их уступить право владения всеми восточными территориями, которые могли когда-либо быть завоеваны ими в будущем, парфянским царям. Чтобы разбить римские мечты о завоевании ойкумены, оказалось достаточно констатации того, что за Евфратом тактическое превосходство парфян представляется непреодолимым. «В настоящее время, — пишет о парфянах Страбон, — они владеют такой обширной страной и таким множеством племен, что по величине своей державы являются до некоторой степени соперниками римлян. Причина этого — их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские, но еще более благоприятствующие господству и военным успехам»[14]. Подводя некий итог истории римско-парфянских отношений, Юстин отмечает со своей стороны: «Парфяне, которые, как бы поделив весь мир между собой и римлянами, в настоящее время держат власть над Востоком... <..> Три раза подверглись они нападению римлян, во главе которых стояли величайшие римские полководцы[15], — Рим был тогда в расцвете своих сил, и одни они из всех народов оказались не только равными [римлянам], но и победили их»[16].
Катастрофическое поражение при Каррах имело настолько широкий резонанс в римском обществе, что в императорскую эпоху оно приобрело символическое значение, встроившись в череду знаковых событий, которые традиция увязывала с тысячелетней борьбой Запада с Востоком. При этом каррский эпизод нес особую нагрузку, поскольку разгром лучшей пехоты древнего мира, произведенный кавалерией, поставил фактически под вопрос тактические приоритеты, веками утверждавшиеся на полях сражений[17].
Впрочем, военная мощь царства Аршакидов была не столь велика, как это могло показаться в Риме, потрясенном вестью о гибели Красса. Силы парфянской монархии серьезным образом подрывала ее структурная слабость, проявившаяся в ярко выраженных феодальных чертах. Царское войско состояло в основном из контингентов, которые приводили под его знамена представители знатных семей. «Чем богаче [парфянин], тем больше всадников выставляет он [в войско] царю на время войны», — пишет Юстин[18]. Однако знать постоянно проявляла строптивость и часто не горела желанием выказывать повиновение центральной власти. Клиентские царства (например, Адиабена или Армения, в которой правила династия, родственная с царствующим парфянским домом), чья поддержка на войне имела очень большое значение, были связаны с Аршакидами отношениями скорее непрочными и постоянно ставящимися под вопрос, часто стремясь добиться расширения своей автономии в ущерб парфянской гегемонии.
Наконец, крепость аршакидской власти была постоянно подтачиваема отсутствием у династии критерия гарантированного наследования, и эта ситуация, которая позволяла представителям младших ветвей подвергать сомнению легитимность прав монарха, выдвигая собственных амбициозных претендентов на царство, играла на пользу Риму, бывшему всегда в состоянии возбудить в среде своих соперников пагубные междоусобные распри, оказывая порой поддержку кому-нибудь из тех князей, которые часто приходили в поисках убежища и политического покровительства. Эта внутренняя расшатанность государственного устройства проявится в столкновениях с западным соседом.
Победа при Каррах была не единственной, достигнутой парфянами в войнах с римлянами, но ни один из всех последующих парфянских успехов не может быть сопоставим с ней по масштабу и последствиям. Более того, начиная с I в. н. э. аршакидские войска демонстрируют явное нежелание вступать с римлянами в большие полевые сражения, что наводит на мысль об утрате ими былого тактического превосходства. Растущая военная слабость Аршакидов наглядно подтверждается ослаблением их позиций в противостоянии с Империей. Если в период правления Юлиев-Клавдиев парфяне еще могли представлять угрозу пограничным провинциям Рима и его интересам в лимитрофных государствах, то уже в начале II в. об универсалистских претензиях Аршакидов было забыто, а территории, находящиеся под их номинальной властью, снова стали казаться римлянам легко достижимой и желанной добычей.
Достаточно будет вспомнить, что вторжение Домиция Корбулона в Армению (5860 гг.), где парфянский царь Вологез I посадил на трон своего брата Тиридата, превратилось в непрерывное наступление, во время которого римляне брали один за другим вражеские города. Уже в 58 г. Корбулон захватил армянскую столицу Арташат, а осенью 59 г. была взята вторая столица Армении — Тигранакерт. Перед этими энергичными инициативами Тиридат всячески избегал крупного сражения, довольствуясь лишь тем, что атаковал сторонников Рима или пытался завлечь неприятеля в засаду. Тактическую слабость парфян совершенно заслонил печальный для римлян итог войны, завершившейся подписанием позорного Рандейского мира.
Еще более военное превосходство римлян обнаруживается во время правления Траяна, когда римские войска спустились по Евфрату и, перетащив с помощью волоков корабли в Тигр, сначала заняли Селевкию, а затем захватили Ктесифон (115 г.)[19]. Парфянский царь Хозрой был вынужден так поспешно бежать из своей столицы, что бросил там дочь и, что особенно важно, оставил в руках победителей золотой трон — символ аршакидской власти[20].
В течение наступления в Месопотамии легионы так и не столкнулись с каким-либо ощутимым противодействием со стороны царских войск[21]. Даже в момент, когда угроза нависла над Ктесифоном, Хозрой не попытался защитить его. Единственные проблемы, с которыми римляне встретились в этой фазе кампании, были связаны с некоторыми осадными операциями незначительного масштаба. В конечном итоге попытка Траяна повторить поход Александра Великого оказалась несостоятельной не столько из-за недостатка военных возможностей, сколько по причине внезапной болезни императора[22].
Среди римско-парфянских войн эпохи Империи самой сложной и трудной стала война 161–166 гг., происходившая в период правления Луция Вера (161–169) и Марка Аврелия (161–180). Она началась после того, как парфянский царь Вологез III (148–192) вторгся в Армению, окружил и уничтожил, расстреляв из луков, целый римский легион[23]. В отличие от похода Траяна, в течение этого конфликта происходили вооруженные столкновения (и одно из них, по крайней мере, имело очень большое значение), но все они закончились решительными победами римлян.
О крупной битве, состоявшейся возле крепости Дура-Европос (Европ), к сожалению, практически ничего не известно, кроме ее результата: римская армия под командованием Авидия Кассия нанесла поражение парфянам (о количестве которых сообщаются самые баснословные сведения), потеряв при этом двух человек убитыми и девять ранеными (что, в общем, тоже представляется маловероятным)[24]. Ясно, что речь в данном случае идет о большой битве, которая завершилась убедительной победой легионов. После понесенного поражения парфяне прекратили какие-либо военные действия, и римляне снова двинулись на юг Месопотамии. Итогом этого наступления стали захват и сожжение Селевкии на Тигре, взятие Ктесифона и разрушение дворца Вологеза[25]. От дальнейшего разгрома Парфию спасла только эпидемия чумы, разразившейся в рядах римской армии, настолько сильная, что римляне должны были уйти, бросив часть своей добычи.
Септимий Север совершил два похода в парфянские владения. Первый (194–195 гг.) был предпринят ради преследования беглецов из армии Песценния Нигера. Он был легким в том отношении, что в течение его не было отмечено какого-либо сопротивления римскому проникновению на парфянскую территорию. Именно поэтому по окончании его Септимий отклонил почетный титул «Парфянский Величайший» («Parthicus Maximus»), чувствуя, что не заслужил подобной почести[26]. Во время второй кампании (197–198 гг.), завершившейся образованием провинции Месопотамия, парфяне снова не оказали никакого сопротивления римским войскам. «...Уже на исходе лета, — сообщается в жизнеописании императора, — Север вторгся в Парфию и, заставив царя отступить, дошел до Ктесифона и взял его почти уже зимой: в этих местностях лучше вести войну зимой, так как воины питаются корнями растений и причиняют себе этим разные болезни и недомогания. Поэтому, хотя он и не мог идти дальше, так как парфяне оказывали сопротивление, а воины вследствие непривычной пищи страдали поносом, он все же проявил настойчивость, взял город, обратил в бегство царя, перебил множество врагов и удостоился прозвания «Парфянского»»[27]. Между посадкой римских войск на корабли в Брундизии и завоеванием Ктесифона прошло, очевидно, не более и полугода.
После разгрома Парфии Севером Аршакиды еще более четверти века гордо именовались царями царей, но власти в их руках оставалось ровно столько, сколько предоставляла им традиция или давала собственная доблесть. Так продолжалось до тех пор, пока в глубинах Азии Арташир, сын Папака, внук Сасана, правитель незначительного персидского княжества, в 220 г. не поднял антипарфянское восстание и не начал борьбу за власть с царем Вологезом V (208–223). В 223 г. Арташир разбил войска своего противника.
Сам Вологез, очевидно, погиб в сражении[28]. В 226 г. Арташир захватил парфянскую столицу, взошел на трон и принял титул царя царей, или шахиншаха[29]. Брат Вологеза Артабан V продержался до 227 г. Но в битве на равнине Хормиздакан в Мидии его армия потерпела поражение, а сам он был убит[30]. После этого вся подконтрольная Артабану территория вошла в состав Персидской державы.
Сын Артабана Артавазд бежал в горы с остатками парфянской армии и еще в течение нескольких лет продолжал вести борьбу за отцовское наследство. Однако был в итоге пленен и вслед за тем казнен в Ктесифоне. Так закончилась история парфянских Аршакидов, а на политической карте мира появилось новое государство — Ираншахр (Иранское царство).
Арташир I (226–241), или Артаксеркс, как называли его римляне, стал основателем династии Сасанидов, которая в течение четырехсот лет была одним из самых страшных противников Римской империи.
Новый владыка Востока не собирался ограничиваться территорией бывшего Парфянского царства. Не придумав ничего нового, он, так же как и его предшественники, вспомнил о величии древней державы Ахеменидов и объявил себя прямым наследником последних. «Со времени Кира, — говорил Арташир, — который первым перенес власть от мидян к персам, вплоть до Дария, последнего персидского царя, власть которого упразднил Александр Македонский, — все, до Ионии и Карии, управлялось персидскими сатрапами; поэтому мне подобает восстановить для персов целиком всю державу, которой они ранее владели»[31].
Так, с самого своего возникновения Сасанидское царство заняло крайне враждебную позицию по отношению к западному соседу, а агрессивная политика и наступательный порыв первых представителей династии исключили любую возможность компромисса.
Заявив о правах на ахеменидское наследие, персидские цари получили для своих вторжений, пусть даже и совершавшихся порой ради захвата пленников и добычи, а не с целью отвоевания «утраченных» территорий, мощную идеологическую базу, а их победы, одержанные над римлянами, или даже неспособность последних защитить свои границы, скоро позволили шахиншахам считать, что они занимают более высокое и значимое положение под солнцем, чем римские императоры...
Парфянский катафракт.
Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 В. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. P. 118
Парфянский конный лучник; терракотовая статуэтка.
Лондон, Британский музей. Прорисовка И. В. Кирсанова
Арабский воин на верблюде. Рис. И. В. Кирсанова
Арташир I. Серебряная драхма
Арташир I поражает Артабана.
Деталь наскального рельефа в Фирузабаде.
Прорисовка И. В. Кирсанова