Глава 9 «Я — леди. Бывает…»

Меня разбудил грохот.

Я подскочила на кровати, спросонья не понимая, где нахожусь и почему так светло. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль: «Пожар? Война? Клаус решил меня добить?» Оказалось, что Лисса уже открыла ставни, и утреннее солнце заливало комнату золотистым светом, от которого глаза слезились.

— Вставай, — сказала она, не оборачиваясь. — Моргана велела всем быть в малом зале через час. Претендентки уже собираются.

Я моргнула. Сон никак не желал отпускать.

— Через час? — простонала я, падая обратно на подушку и накрывая голову одеялом. — Зачем так рано? Нельзя дать людям выспаться? Я вчера заснула так поздно. Даже работая слугой я не вставала так рано.

— Первое испытание, — Лисса подошла и решительно стянула с меня одеяло. Холод тут же атаковал мои ноги. — Завтрак. Будут проверять, умеете ли вы вести беседу и пользоваться приборами. И вообще, как вы себя ведёте в обществе. Подслушала утром на кухне.

Я села, чувствуя, как каждый мускул протестует против раннего подъёма.

— Приборами я умею. Беседы… ну, с тобой же умею? Мы же постоянно болтаем. Я даже говорю складно, когда высплюсь…

— С гномом, который пьёт эль из кружки и ругается на погоду — одно, — вздохнула Лисса, поправляя передник. — С людьми из высшего общества, который говорит о политике кланов и философии — совершенно другое. Ты знаешь, какие у них там сложные переплетения родственных связей? Если перепутаешь, кто кому кем приходится, могут и убить.

— Прекрасно, — я сползла с кровати и побрела к кувшину с водой, чувствуя себя столетней старухой. — Просто прекрасно. Меня не убили за то, что я облила дракона кипятком, но убьют за то, что перепутаю эльфийского дядю с эльфийским племянником.

Вода в кувшине была ледяной — специально, чтобы никто не расслаблялся. Моргана, видимо, лично проследила. Я умылась, зубы заломило, но зато сон как рукой сняло. Лисса уже подала мне полотенце — мягкое, пушистое. Ещё неделю назад я сама такие гладила. Странно было получать, а не давать.

— Что надеть? — спросила я, оглядывая свой скудный гардероб, который помещался на одном плече. Лисса открыла шкаф. Он был почти пуст: два рабочих платья, одно выходное (чёрное, шерстяное, которое я надевала в город) и фартук.

— Может, у Морганы попросить что-то получше? — робко предложила она, с сомнением разглядывая чёрное платье. — Ты же теперь претендентка. Неловко как-то…

— Моргана меня на куски порубит, если я к ней сейчас подойду, — я взяла чёрное платье и начала натягивать. — Я и так её личная головная боль. Сначала ковёр, потом чайник, теперь ещё и в отбор затесалась. Она, наверное, уже молитвы читает, чтобы меня поскорее выгнали.

— Не читает, — тихо сказала Лисса, помогая мне застегнуть пуговицы на спине. — Она сказала, что ты… упрямая. И что это может быть полезно.

— Моргана сказала обо мне что-то не ругательное? — я повернулась к ней, притворно схватившись за сердце. — Это конец света? Драконы полетели хвостами вперёд?

Лисса улыбнулась, но ничего не ответила.

Я причесалась — гладко, без затей, просто чтобы волосы не лезли в лицо — и собралась выходить. На пороге Лисса поймала меня за рукав.

— Мила, — сказала она серьёзно, и её голос дрогнул. — Ты справишься. Ты умная. И добрая. Это важнее, чем знание того, в какой руке держать вилку. Если что — представляй, что ты говоришь со мной. Или с Гретой.

Я рассмеялась, сжала её ладонь.

— Спасибо. Если меня выгонят, я попрошусь обратно в прачечную. Буду с тобой простыни гладить и вспоминать, как была леди целых полдня.

— Договорились, — улыбнулась она, но в её глазах стояла тревога.

* * *

Малый зал находился на первом этаже, рядом с большой столовой. Обычно там проводили менее официальные мероприятия — семейные обеды, встречи с близкими советниками.

Когда я вошла, все уже были в сборе. Претендентки сидели на стульях вдоль стен: кто-то с идеально прямой спиной, кто-то вполоборота, демонстрируя профиль. Судьи — за отдельным столом, обсуждая что-то вполголоса, изредка бросая взгляды на девушек. Клаус ещё не появился.

Я заметила, что все девушки выглядели так, будто готовились к балу. Брунхильда надела тёмно-зелёное платье с серебряной вышивкой — строгое, но красивое, с длинными рукавами и высоким воротом.

Элинор была в серебристом, струящемся, как вода — оно мерцало при каждом её движении, создавая иллюзию, что она парит.

Миран выбрала тёмно-фиолетовое, с кружевами на рукавах и глубоким вырезом — смело, но со вкусом.

Авианна — ярко-синее, под цвет своих крыльев, с открытой спиной, чтобы не мешать перьям. Их платья переливались в свете сфер, и казалось, что они пришли с другого, более прекрасного праздника.

А Валерия… Валерия была в изумрудном платье с золотым поясом, и на её шее сверкало ожерелье, которое, наверное, стоило больше, чем всё поместье вместе взятое. Камни были такими крупными, что, казалось, тянули её вниз, но она держалась с королевской осанкой, ни разу не опустив подбородок.

Я почувствовала себя серой мышью. В своём чёрном шерстяном платье, без единого украшения — даже брошки. Волосы заколоты как попало. И это «как попало» сейчас, в этом зале, казалось оскорблением для всех присутствующих.

— А вот и наша «леди», — раздался голос Валерии. Громкий, насмешливый, рассчитанный на то, чтобы его услышали все. Она не повышала голос, но говорила так, что даже стены внимали. — В чём это ты? В траур нарядилась? Кто умер? Надежда на победу?

В зале повисла тишина. Кто-то из судей кашлянул. Я почувствовала, как краска приливает к щекам — уши горели, шея горела, даже кончики пальцев, кажется, начали розоветь. Но отступать было нельзя.

Я посмотрела на неё. Снисходительно улыбнулась. Держать лицо!

— Не думала, что дама вашего положения опустится до публичного унижения.

Несколько девушек прыснули. Авианна — громко, не скрываясь, прикрыв рот ладонью. Брунхильда усмехнулась в кулак. Даже Элинор, кажется, улыбнулась краем губ — на её ледяном лице это выглядело почти чудом.

Валерия хотела ответить — я видела, как она набрала воздух в грудь, — но в этот момент двери распахнулись, и вошёл Клаус. Все мгновенно притихли.

Он был в тёмно-синем камзоле с серебряными пуговицами — каждая с гербом его рода. Волосы перевязаны низко, на поясе — короткий кинжал, скорее украшение, но от него всё равно веяло опасностью. И выглядел он так, будто только что сошёл с картины великого художника. Его взгляд скользнул по залу, на секунду задержался на мне.

Судьи поднялись. Претендентки встали — кто-то плавно, кто-то с лёгким шорохом платьев. Клаус кивнул и занял своё место во главе стола.

— Прошу к столу, — объявил главный распорядитель, и его голос разнёсся под сводами зала.

* * *

Стол был накрыт в центре зала — длинный, полированный, с хрустальными приборами и белоснежной скатертью. Свечи в серебряных подсвечниках ещё не зажгли, но магические сферы под потолком давали мягкий, ровный свет, в котором всё казалось немного нереальным, как во сне.

Клаус сел во главе. По обе стороны от него — главные судьи: гном и эльф. Дальше чередовались: судья, претендентка, судья, претендентка. Хитрое расположение, чтобы ни одна девушка не сидела рядом со своей наставницей или родственницей. Все были в равных условиях — по крайней мере, на первый взгляд.

Мне досталось место рядом с судьёй-эльфом — тем самым, который вчера поддержал меня на совете. Я выдохнула с облегчением. Могло быть хуже. Например, судья-дракон — тот, что смотрел на меня как на таракана — сидел на другом конце, но его взгляд всё равно ощущался физически.

— Не нервничай, — тихо сказал эльф, когда я села. Его голос был мягким, как дорогой бархат, и тёплым, как камин в зимний вечер. — Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь.

Я невольно улыбнулась.

— Простите, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я действительно волнуюсь. Я… я никогда не участвовала в таких мероприятиях.

— Объяснимо, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Но ничего страшного. Главное — быть собой. И не думать, что все смотрят на тебя.

— А разве не смотрят? — я повела плечом, чувствуя взгляды со всех сторон.

— Смотрят. Но они смотрят на всех. Так что ты не одна в своей… эээ… неловкости, — он усмехнулся. — Знаешь, у меня тоже были неловкие ситуации. Много лет назад. Я так волновался на одном обеде, что перепутал соль и сахар в чае. Пил солёную гадость с таким видом, будто это деликатес.

Я почти рассмеялась. Он говорил так спокойно, так естественно, что напряжение начало понемногу отпускать. Просто человек. Просто эльф. Просто судья, который когда-то тоже ошибался.

— Меня зовут Алдион, — представился он, чуть наклонив голову. — Я представляю клан светлых эльфов. Уже много лет. А вас?

— Мила, — ответила я. — Без клана. Просто Мила.

— Просто Мила, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Очень приятно.

Подали первые блюда — лёгкие закуски, легкий суп, рыбу под нежным соусом. Ароматы смешивались, создавая сложный букет, от которого у меня закружилась голова. Я смотрела, как другие девушки берут приборы, и старалась повторять. К счастью, в поместье Клауса я научилась сервировать стол, так что хотя бы вилку держала правильно. Но каждый кусок приходилось жевать с видом знатока, хотя на самом деле хотелось просто съесть всё и не думать о том, красиво ли это.

— Как вам погода сегодня? — спросил Алдион, отрезая кусочек рыбы и отправляя в рот с идеальной грацией. — На редкость тёплый день для наших мест. Почти странный.

— Да, — ответила я, чувствуя, как язык расслабляется. — Удивительно. Я думала, что здесь всегда холодно. Но, кажется, бывают исключения.

— Бывают, — он кивнул. — Особенно когда ветер дует с юга. Он приносит тепло с равнин, где живут мои дальние родичи. Они там в шёлке ходят круглый год. — Он отхлебнул из бокала. — А вы любите тепло?

— Обожаю, — честно призналась я, чувствуя, что врать перед ним бесполезно. — Я вообще люблю, когда тепло и солнечно. Можно выйти на улицу без семи слоёв одежды. А холод меня… ну, вы сами видели: я в шерстяном платье, а остальные в шелках. Потому что мне всегда холодно.

Алдион усмехнулся, и его улыбка была такой искренней, что я почти забыла, где нахожусь.

— Вы честны, — заметил он. — Это редкое качество среди девушек, которые приходят на отбор. Обычно они говорят то, что, по их мнению, я хочу услышать. Это… утомляет.

— Иногда честность мешает, — вздохнула я, вспоминая, сколько раз мне говорили, что я слишком прямолинейна. — Мне постоянно твердят: «Мила, не говори лишнего, Мила, промолчи, Мила, ты всех обижаешь».

— Прямолинейность лучше лицемерия, — заметил он. — Знаете, когда я впервые попал на приём к матери Клауса, я так волновался, что решил произвести впечатление. Мы говорили о погоде, о политике, о древних эльфийских традициях. И я столько чепухи рассказал про свою семью, чтобы обелить её в глазах других. Потом сам в ней путался.

Я засмеялась — на этот раз действительно, свободно, не сдерживаясь. Алдион умел рассказывать — не напыщенно, а по-доброму, с самоиронией. И от этого становилось легче.

— А мать Клауса, — продолжил он, и его лицо стало серьёзнее, почти торжественным. — Она необыкновенна. Вы знали эту историю? Как она появилась здесь?

— Нет, — честно ответила я. — Я слышала о ней кратко, но подробностей не знаю. Я не так давно в этом мире. И, честно говоря, больше времени проводила с тряпкой и шваброй, чем с книгами по истории.

— Она объединила кланы, когда никто не верил, что это возможно, — он посмотрел куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. — гномы, эльфы, дроу враждовали веками — каждый считал себя лучше другого. Дроу прятались в подземельях, ненавидя свет и всех, кто на свет выходил. Птицы считали себя выше всех — буквально и фигурально. А драконы… драконы думали, что они — боги, которым всё позволено. И одна человеческая женщина пришла и сказала: «Хватит». Просто села за стол переговоров и начала говорить. И они послушались. Как вы думаете, почему?

— У неё был талант убеждения? — предположила я.

— Не только. У неё была правда. И она не боялась её говорить. Даже когда это было больно. Даже когда это угрожало ей самой. Возможно, вы и сами так сможете, — тихо сказал Алдион, и его глаза вдруг стали проницательными, почти гипнотическими. — В вас есть что-то похожее. Та же прямота. Тот же огонь. Это редкость. И это дорогого стоит.

Я не знала, что ответить. Внутри потеплело — от его слов, от его доверия. Но я не была героиней. Я была служанкой, которая согласилась на авантюру ради домика в лесу. И сейчас отчаянно пыталась не опозориться перед судьями.

Тем временем за другим концом стола происходила своя драма.

Валерия, сидевшая через три места от Брунхильды, не сводила с гномихи глаз. Я заметила это, когда поворачивалась, чтобы взять хлеб. Её взгляд был тяжёлым, злым, как у хищника, который выслеживает добычу — но сам не решается напасть, потому что не уверен в своих силах.

А Брунхильда… Брунхильда вела себя безупречно. Я даже залюбовалась.

Она непринуждённо болтала с судьёй-птицей — мужчиной с ярко-оранжевыми крыльями, который то и дело расправлял их, едва не сбивая подсвечники. Она смеялась его шуткам, сама отпускала шутки — осторожно, не обидно, — правильно держала вилку и нож, отрезая маленькие кусочки рыбы, и делала это не как гномы, которые обычно едят руками и запивают элем, а как настоящая леди, которая училась этикету с детства.

Она говорила о погоде — мол, у них в горах всегда свежо, но к такому теплу нужно привыкать. О полётах — спрашивала, далеко ли может улететь птица за один день. Казалось, она знала всё о небе, хотя сама никогда не летала.

Валерия, кажется, начинала понимать, что Брунхильда — не та простушка, которую она себе представляла. Её лицо вытянулось. Челюсть отвисла.

— Не может быть, — прошептала она достаточно громко, чтобы я услышала. — Эта… эта гномиха… она же… она же должна лопать руками и рыгать! Её же учили только топоры в руках держать!

— У неё отличные манеры, — ответила я тихо, но так, чтобы Валерия услышала. И не только она — судья-эльф рядом со мной чуть заметно улыбнулся. — Вам стоит поучиться.

Она повернулась ко мне. Её глаза сверкнули яростью — такой холодной, что мне стало не по себе.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что вам стоит поучиться, — повторила я, не отводя взгляда. Потому что если я сейчас опущу глаза — она победит. А я не хотела отдавать ей эту победу. — У неё. Потому что вы ведёте себя как…

Я замолчала, подбирая слова. Нельзя было опускаться до её уровня. Нельзя было говорить то, что хотелось — про её высочество, про её дорогое платье, которое не заменяет воспитания. Судьи смотрели. Клаус смотрел. Весь зал затаил дыхание.

— Как кто? — прошипела Валерия, и в её голосе звучала угроза.

— Как капризная девочка, — закончила я спокойно. — А Брунхильда ведёт себя как взрослая женщина. И это, знаете ли, привлекает внимание гораздо больше, чем дорогое платье или… ваше ожерелье.

Валерия побледнела. Потом покраснела. Я видела, как в ней борется желание ударить меня и страх перед судьями.

— Ты пожалеешь, — прошептала она, и её голос дрожал от ярости. — Ты и твоя гномиха. Я позабочусь об этом. Вы обе будете меня вспоминать.

— Угрозы — признак слабости, — спокойно ответила я, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. — Сильные люди договариваются. Слабые — угрожают.

Она отвернулась, стиснув зубы так, что я услышала скрежет. А я перевела взгляд на Брунхильду. Та смотрела на меня поверх головы Валерии. И улыбалась.

Тепло, по-дружески, с благодарностью — такой искренней… Она всё слышала. И она знала, что я вступилась за неё не потому, что хотела быть хорошей девочкой или выслужиться, а потому, что не могла иначе.

Я улыбнулась в ответ.

* * *

Застолье закончилось, и судьи объявили перерыв до вечера, когда состоится официальное открытие отбора и объявление правил. Напряжение не спало, но, кажется, первый тур я пережила. Не провалилась. Не упала.

Уже прогресс.

Мы разошлись. Девушки отправились по своим комнатам — переодеться, отдохнуть, привести мысли в порядок. Я тоже пошла в служебное крыло, мечтая о мягкой подушке и тишине. Но на полпути меня перехватила Моргана.

— Мила, — сказала она, и её голос звучал странно — непривычно-командный, а скорее… смущённый. Даже виноватый? — Ты больше не живёшь здесь.

— Что значит — не живу? — я уставилась на неё, не понимая.

— Господин Клаус распорядился подготовить для тебя отдельную комнату. В гостевом крыле. Как для участницы отбора.

— Но я… — я запнулась, чувствуя, как путаются мысли. — Я не участница. Ну, то есть участница, но… я же… я служанка. У меня есть комната.

— Теперь ты гостья, — перебила Моргана, и в её голосе появилась сталь — привычная, родная. — Не служанка. Иди за мной. Не заставляй меня повторять.

Она развернулась и зашагала по коридору, не оборачиваясь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней — растерянной, сбитой с толку, чувствуя, как внутри растёт странное, липкое беспокойство.

Мы поднялись на второй этаж — туда, где располагались покои претенденток. Полированный пол, ковры. Ещё недавно я здесь мыла окна. Сегодня меня вели в одну из дверей как гостью.

— Вот, — Моргана остановилась перед высокой дверью из тёмного дерева с бронзовыми ручками. — Твоя комната. Если нужна горничная — позвони в колокольчик. Только не в этот, — она указала на медный, блестящий, — это для срочных вызовов. В этот — серебряный.

— А если у меня не будет срочных вызовов? — спросила я, чувствуя себя дурочкой.

— Тогда не звони, — Моргана вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Лиссу тебе не дадут, у неё другие обязанности. Будешь справляться сама.

— А… а почему? — спросила я растерянно. — Почему нельзя Лиссу?

— Потому что теперь ты — леди, — Моргана почти выплюнула это слово, но в её голосе не было злобы. Скорее — растерянность. Она тоже не понимала, что происходит. — А у леди есть свои горничные. Не простые служанки из прачечной.

Она ушла, оставив меня стоять перед дверью с открытым ртом.