Глава 10 «Вы не должны спать со мной»

Я стояла перед дверью, чувствуя, как где-то под рёбрами разрастается странное, тянущее чувство. Словно я потеряла что-то важное, хотя только что приобрела комнату, о которой раньше не могла и мечтать.

Внутри было просторно и тихо. Тишина здесь была другой, не такой, как в служебном крыле, где за стенкой всегда кто-то возился, кашлял, перекладывал посуду или шептался с соседкой. Здесь тишина давила, словно стены слушали и ждали, когда я сделаю ошибку.

Я медленно обошла свои новые владения. Высокие потолки с лепниной — ангелочки, цветы, изящные завитки, которые, казалось, вот-вот оживут и заговорят. Тяжёлые шторы из тёмно-бордового бархата, перехваченные золотыми кистями. Огромная кровать под балдахином — такая большая, что в ней могло бы уместиться пять таких, как я. Я знаю все комнаты, я тут убиралась. Но жить…

— Не привыкай, — сказала я себе, открывая шкаф. Голос прозвучал глухо в этой торжественной тишине. — Это всё временно.

Там уже висело несколько платьев. Зелёное, синее, светло-зелёное с цветами. Я провела пальцами по тканям, чувствуя, как они скользят под подушечками — шёлк, прохладный и гладкий, как речная вода; бархат, тёплый и ворсистый, как шёрстка котёнка; тончайшее кружево, почти невесомое, сплетённое из невидимых нитей.

— Ты теперь леди, — прошептала я, и в этом слове было столько абсурда, что я едва не рассмеялась. Леди, которая ещё недавно скребла полы на кухне и сдувала пыль с книг.

В соседней комнате — маленькой, но уютной — оказалась гардеробная. Я вошла туда и замерла. Полки из светлого дерева пустовали, но они ждали. Для обуви. Для шляп. Для перчаток. Для всего того, чего у меня никогда не было и не будет — по крайней мере, в этой жизни.

Из своего прежнего жилья я принесла только узел — три рабочих платья из грубой шерсти, застиранные до бледно-серого цвета, фартук в мелких пятнах, которые уже не отстирывались, ночную рубашку с заштопанным рукавом да расчёску с несколькими сломанными зубьями. Всё это выглядело убого на фоне бархата и шёлка, как воробей среди павлинов.

Я разложила вещи на нижней полке, подальше от глаз. Подогнула края, поправила складки — чтобы не мозолили взгляд. Потом подумала и прикрыла их чистым полотенцем, которое нашла на вешалке.

На кровати сиротливо лежала вчерашняя книга — любовный роман с потрёпанным корешком и засаленными страницами. Я взяла её, погладила выцветшую обложку, провела пальцем по залому на уголке.

Это было единственное, что напоминало мне о прошлой жизни в своём мире.

— Лучше бы я осталась там, — вздохнула я, падая на кровать. Подушка мягко приняла мою голову, шёлк прохладно коснулся щеки. И отбросила эту мысль.

Я лежала, смотрела в потолок. Там, в служебном крыле, я знала каждую трещину, каждое пятно от сырости.

Думала о том, как всё изменилось за какие-то несколько дней. А завтра? Завтра меня могут выгнать с позором. И почему-то эта мысль перестала казаться такой ужасной.

Может быть, потому что я устала притворяться уже за одно утро? Тишина. Покой. Никаких драконов. Никаких отборов. Никаких Валерий, которые смотрят на тебя как на насекомое.

Я закрыла глаза, пытаясь хоть немного отдохнуть перед вечерним открытием. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное дыхание. И стук сердца. И лёгкое потрескивание дров в камине, который кто-то зажёг — наверное, по распоряжению Клауса.

А потом — голоса.

Сначала я подумала, что мне показалось. Или звуки из сада залетели в открытое окно. Но нет — кто-то говорил совсем рядом, за стеной. Я открыла глаза, прислушалась, затаив дыхание.

— Ты уверена, что здесь никого нет? — тихий, вкрадчивый голос. Женский. Я узнала его сразу — этот ледяной шёпот мог принадлежать только одной из претенденток. Той, что сидела с каменным лицом и пустыми глазами. Эльфийка Элинор.

— Абсолютно, — ответил мужской. Мягкий, бархатистый, с лёгкими нотками, которые я уже научилась различать за утро. — Эту комнату не готовили. Я проверял список. Сюда никого не селили. Можешь говорить свободно.

Алдион. Судья-эльф, который так тепло улыбался мне за столом.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Голоса доносились из гостиной — смежной комнаты, которая, видимо, соединяла мои покои с соседними через общую стену. Или звук шёл через вентиляционное отверстие — я заметила в углу резную решётку, за которой, вероятно, тянулись воздуховоды.

Я бесшумно встала с кровати, стараясь не скрипеть половицами, и подошла к стене. Голоса стали чёткими, словно говорили прямо у моего виска.

— Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — прошептала Элинор, и в её голосе впервые прорвалась не лёд, а живая, трепещущая боль. — Каждый день. Каждую минуту. Смотреть на тебя со стороны и делать вид, что ты мне никто — это пытка. Я считаю часы до вечера, когда могу украдкой побыть с тобой.

— И мне, — ответил Алдион, и в его голосе было столько же тоски, что у меня сжалось сердце. — Но мы договорились. Ты должна продержаться хотя бы несколько дней. Потом я найду способ… вытащить тебя.

— Несколько дней? — женщина горько рассмеялась — тихо, сдавленно, будто боялась, что смех привлечёт внимание. — Ты хочешь, чтобы я делала вид, что хочу завоевать расположение другого мужчины? Смотрела на Клауса влюблёнными глазами? Улыбалась ему? Вы полны сюрпризов.

— Это всего лишь игра, — мягко сказал он, и я услышала, как зашуршала ткань — возможно, он взял её за руку… или обнял? — Ты вылетишь в первом же туре. Я позабочусь об этом. Нечестно, я знаю. Но я не могу больше смотреть, как ты притворяешься.

— А если я не вылечу? — в её голосе звучало отчаяние, такое осязаемое, что мне захотелось обнять её. — Если меня не выгонят, несмотря ни на что? Если Клаус решит, что я — подходящая партия для его политических игр? Что тогда?

— Я найду способ, — твёрдо сказал Алдион. — Я поговорю с Клаусом. Я скажу правду. Я готов потерять должность, но не тебя. Ты вернёшься домой. Ко мне. Обещаю.

Повисла тишина. Тяжёлая, напряжённая. А потом я услышала звуки поцелуев — тихие, но отчётливые, влажные, полные такой нежности, что мне стало неловко. Я отпрянула от стены, прижала ладонь ко рту, чувствуя, как горят щёки. Сердце колотилось где-то в горле.

Элинор и Алдион.

Эльфийка с ледяным лицом, которая казалась мне бездушной куклой. И судья, который говорил со мной о погоде и смеялся над своими ошибками.

Они — пара. Они любят друг друга. И их разлучили.

Я прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза, пытаясь переварить услышанное. Картинка складывалась медленно, как мозаика.

Он скучает. Она страдает. Им приходится скрываться, потому что её клан отправил на отбор «лучшую девушку» — ту, что умеет держать лицо, не показывает эмоций, выглядит идеальной невестой. А его назначили судьёй.

Вот почему Элинор казалась такой отстранённой. Вот почему её глаза были пустыми, а взгляд — сквозь всех присутствующих. Она не хотела быть здесь. Не хотела Клауса. Не хотела победы. Она хотела домой. К нему.

Я открыла глаза, посмотрела на стену, за которой продолжали шептаться двое влюблённых. И вдруг почувствовала, как что-то больно кольнуло в груди.

Звуки поцелуев стихли, но голоса — нет.

— Мне пора, — тихо сказала Элинор, и в её голосе слышалась обречённость. — Увидят вместе — заподозрят. А если узнает совет… нам не поздоровится.

— Иди, — ответил Алдион. Глухо, сдавленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я приду позже. В твою комнату. В то же время.

— Алдион… — её голос дрогнул, и я услышала, как она всхлипнула. — Я люблю тебя.

— И я тебя. Больше жизни.

Я слышала, как открылась дверь — тихо, плавно, без скрипа. Как шелестели юбки по ковру — мягко, как вздох. Как стихли шаги — сначала в соседней комнате, потом в коридоре. Наступила тишина.

Я стояла, прижимая руку ко рту, и не могла пошевелиться. В голове бились обрывки чужих тайн, чужих страданий. Я не должна была этого слышать. Это не моё дело.

Я сделала шаг назад, намереваясь отойти от стены и забыть всё, как страшный сон. И зацепилась за ящик, который стоял на полу.

Он с грохотом опрокинулся. Я замерла, прислушиваясь, чувствуя, как мороз бежит по коже. В соседней комнате — вздох. Испуганный, сдавленный, полный ужаса.

А потом — тишина.

Шаги. Быстрые, почти бесшумные, но я всё равно их услышала. И — хлопок двери. Тихо, но отчётливо.

Я ждала. Долго. Считала удары сердца. Никто не вернулся. Никто не постучал, не спросил, кто здесь, не потребовал открыть. Медленно выдохнув, я опустилась на корточки и начала собирать мелочи обратно в ящик. Вот так тайна. Вот так скелет в шкафу.

Элинор и Алдион. Судья и претендентка. Влюблённые, которых разлучили ради политики.

Что будет, если кто-то узнает? Валерия — точно не промолчит. Она разнесёт эту новость по всему замку, и тогда… тогда их обоих ждёт позор. Алдиона снимут с должности. Элинор дисквалифицируют с позором, её клан отвернётся от неё. А может, и хуже — в этом мире такие вещи вообще прощают?

Я закрыла ящик, прижала его к груди, словно он мог защитить меня от услышанного.

— Ничего ты не слышала, — прошептала я себе, глядя в пустоту. — Ничего. И никому не расскажешь.

Но внутри всё кипело. Жалко их. Обоих. До слёз жалко. Неужели нельзя было отказаться? Неужели клан не мог прислать другую девушку? Ту, у которой нет жениха, нет любимого? Уже двум из пяти… трём из шести, не нужен этот отбор. Тогда кому он вообще нужен?

Видимо, «лучшая» — значит «лучшая».

— Я поговорю с ней, — сказала я себе, удивившись собственной решимости. — Позже. Когда всё успокоится. Я найду способ дать ей понять, что не все здесь — враги.

* * *

Я разобрала ящик с мелочами. Аккуратно, не торопясь. Переложила каждую вещь, расправила складки, убрала подальше в угол гардеробной.

Книгу — на кровать, на шёлковое покрывало. Всё. Теперь это моя комната. Временно. Но пока я здесь — моя.

Я уже собралась прилечь, когда в дверь постучали.

— Да? — спросила я, не двигаясь с места. Голос прозвучал хрипловато — от волнения, от усталости, от всего сразу.

— Открой, — раздался голос Клауса. Спокойный, ровный, без привычной насмешки.

Я замешкалась. Поправила платье. Мне обязательно выглядеть прилично? Пригладила волосы — непослушные пряди лезли в глаза и пошла открывать.

Он стоял на пороге с коробкой в руках. Небольшой, перевязанной шёлковой лентой цвета слоновой кости. Его золотистые волосы слегка растрепались — будто он только что снял камзол и провёл по ним рукой. На нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом.

— Что это? — спросила я, подозрительно косясь на коробку. И не сдвинулась с места, загораживая проход.

— Платья, — ответил он, переступая порог без приглашения. Просто вошёл, как к себе домой, заставив меня отступить на шаг. Ну… это его дом, но это моя комната!

— Несколько. Я подумал, что тебе нужно что-то кроме… — он кивнул на моё чёрное платье, — этого мешка.

— А что не так с моим платьем? — возмутилась я, чувствуя, как закипаю. Оно было чистым. Оно было тёплым. Оно было моим. — Я в нём в город ходила. И ничего.

— Ничего, — он поставил коробку на столик, не спрашивая разрешения. — Если ты собралась на похороны. Или на работу в прачечную. Но на отбор, где ты должна изображать леди, а не служанку — извини.

Я скрестила руки на груди.

— Мне ничего от вас не нужно. Забирайте обратно.

Он повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло удивление. Но быстро сменилось пониманием.

— Почему? — спросил он, и его голос стал мягче. — Тебе не нравится цвет? Я могу заказать другие. Золотое? Белое? Скажи какой.

— Не в цвете дело, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я не люблю принимать подарки. От слова «совсем».

— Почему?

Я замолчала. Не хотелось говорить ему правду. Но он смотрел так, что врать было бесполезно — его жёлтые глаза видели насквозь. Я вздохнула, опустила плечи.

— Потому что потом чувствуешь себя должной, — сказала я, глядя в сторону, на шторы, на камин, куда угодно, только не на него. — А я не люблю быть должной. Никому. И никогда. Подарок — это не просто вещь. Это ниточка, которая тебя привязывает.

— Должной в каком смысле? — он подошёл ближе, и я почувствовала его запах — мороз, хвоя, что-то пряное, неуловимое, от чего кружилась голова. — Ты боишься, что я попрошу что-то взамен?

— В прямом, — я наконец посмотрела на него. — Любой подарок — это обязательство. Ты даришь — я должна. Потом или благодарить, или отдариваться, или… — я запнулась, подбирая слова, — В моём мире ничего не даётся просто так.

Он усмехнулся. Тихо, почти беззвучно, но я услышала.

— Понял, — кивнул он. — Ты из тех, кто не верит в бескорыстную доброту.

— А она существует? — я посмотрела ему в глаза. — По-настоящему? Чтобы кто-то дарил подарок и ничего не ждал взамен?

— Редко, — признал он после паузы. — Но я не жду от тебя ничего. Кроме того, о чём мы уже договорились. И ты не должна со мной спать из-за пары платьев. Не переживай. Платья — часть плана, — терпеливо объяснил он. — Чтобы тебя воспринимали всерьёз. Чтобы судьи не смотрели на тебя как на… — он запнулся, подбирая слово, но я поняла.

— Как на служанку? — закончила за него я.

Он не ответил. Но молчание говорило громче слов.

Я стояла, сжав кулаки, и чувствовала, как внутри борется гордость и здравый смысл. Он прав. Я буду белой вороной, посмешищем, «той самой служанкой, которая зачем-то лезет». А если я хочу выиграть — или хотя бы продержаться достаточно долго, чтобы получить свой домик, — нужно выглядеть соответственно.

— Ладно, — я вздохнула, и плечи опустились. — Оставьте. Но это аванс. За мою работу. Я не должна вам ничего, кроме того, что мы обговорили. Ни улыбок, ни любезностей, ни… ничего.

— Договорились, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — А теперь примерь.

— Что? — я уставилась на него, думая, что ослышалась.

— Примерь. Хотя бы одно. Я должен убедиться, что не ошибся с размером. Вдруг они малы или велики? Тогда нужно будет поменять до вечера.

— Вы не можете быть здесь, когда я переодеваюсь! — возмутилась я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Это… это неприлично! Я леди! Ну, почти.

— Я и не собираюсь смотреть, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди. — Я просто хочу увидеть результат. Платье. На тебе.

— Это всё равно неприлично!

— Не более неприлично, чем чайник кипятка на мне, — парировал он, не оборачиваясь. — Я пережил. И ты переживёшь.

Я хотела возразить. Хотела вытолкать его в коридор и захлопнуть дверь. Но он стоял у окна, расслабленный, уверенный в себе, и, судя по всему, уходить не собирался. Спорить с ним было бесполезно.

— Пять минут, — процедила я сквозь зубы. — И если вы хотя бы раз обернётесь…

— Убьёте меня поленом? — он усмехнулся.

— Вы даже не представляете, на что я способна. Я служанка. У меня есть доступ к кухонным ножам.

Я схватила коробку и скрылась в гардеробной, хлопнув дверью. Внутри, переложенные тонкой шёлковой бумагой, лежали три платья.

Первое — небесно-голубое, с вышивкой серебряными нитями, лёгкое, почти невесомое. Я поднесла его к свету — ткань струилась, как вода, и на ней переливались крошечные искры, словно в платье вплели звёздную пыль.

Второе — глубокого вишнёвого цвета, с бархатным лифом и пышной юбкой. Оно казалось тяжёлым, торжественным, созданным для балов и приёмов. На лифе мерцала вышивка — крошечные жемчужины, сложенные в узор из цветов.

Третье — изумрудное, с открытыми плечами и длинными рукавами из тонкого кружева. Оно было самым откровенным — декольте спускалось почти до груди, а кружево просвечивало, едва скрывая кожу.

Я смотрела на них и не знала, что выбрать. Никогда в жизни я не надевала ничего подобного. Даже представить не могла, что это может оказаться на мне. Я выбрала голубое. Оно казалось самым скромным, самым… безопасным.

Снять чёрное шерстяное платье, в котором я ходила весь день, было странно. Холодный воздух коснулся плеч. Надеть небесно-голубое — ещё страннее. Ткань скользила по телу, как живая, обтекала грудь, талию, бёдра. Я застегнула мелкие пуговицы на спине — кое-как, потому что пальцы дрожали.

Оно село идеально. Как будто сшито на заказ. Как будто портной снимал мерки.

Шёлк струился, подчеркивая талию, открывал ключицы, спускался мягкими волнами. Я подошла к небольшому зеркалу, которое висело на стене — старинному, в резной раме, чуть мутноватому. И замерла.

Неузнаваема. Из серой мыши — в лебедя. Ну, почти лебедя. Но разница была колоссальной.

Я поправила волосы, позволив им упасть на плечи. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и вышла. Клаус всё ещё стоял у окна. Когда я появилась, он повернулся.

И замер. Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от плеч до самого пола, задержался на талии, на ключицах, на том месте, где шёлк облегал грудь. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, горячее — от чего у меня перехватило дыхание, а сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Сойдёт, — сказал он, но голос сел, стал ниже, хриплее.

— Сойдёт? — я скрестила руки на груди, стараясь скрыть смущение под маской недовольства. — Это всё, что вы можете сказать?

— Сойдёт для начала, — поправился он.

— Вечером наденете другое. И цвет вам очень к лицу.

— Я сама решу, что мне надевать.

— Упрямая, — он покачал головой, но в его голосе не было раздражения. Скорее — восхищение. Он подошёл ближе. Я сделала шаг назад, уперлась спиной в дверной косяк. Отступать было некуда.

— Чего вы хотите от меня? — спросила я, чувствуя, как сильно бьётся сердце.

Он не ответил. Протянул руку — медленно, плавно, как хищник, приближающийся к добыче. И коснулся моего плеча. Пальцы были горячими, даже сквозь тонкую ткань платья. Я вздрогнула, и мурашки побежали по коже.

— Вы…

— Не дёргайтесь, — сказал он тихо. И такой спокойный! Его пальцы скользнули по плечу, подхватили что-то. Дёрнули. Я почувствовала, как что-то щёлкнуло — и он отступил.

— Торчащая нитка, — пояснил он, показывая маленькую серую ниточку, которую только что выдернул из шва. — Я люблю, когда всё идеально. Особенно на женщинах.

— На женщинах? — я моргнула, пытаясь переварить его слова.

— Ага. Не хочу, чтобы судьи думали, будто моя служанка… то есть моя претендентка… не умеет за собой следить.

— Вы специально меня смущаете, — возмутилась я, чувствуя, как горят щёки, уши, даже шея. — Вы это делаете нарочно!

— Возможно, — он улыбнулся.

Я схватила его за локоть и, не обращая внимания на протесты, потащила к двери.

— Уходите! Немедленно! — Я открыла дверь и начала выталкивать его в коридор.

— А другие платья? Вдруг там… — он упирался.

— Подошло одно — подойдут другие!

— Я могу зайти попозже? — спросил он, когда я уже почти захлопнула дверь, зажав его плечо в щели.

— Нет!

— А может…

— Тоже нет!

— А если…

— Вы издеваетесь?

Он засмеялся. Громко, свободно, заливисто — так, что эхо разнеслось по коридору. Я слышала этот смех даже сквозь толстую дубовую дверь, к которой прижималась спиной, тяжело дыша.

— Мила, — сказал он. — Это всего лишь платья. Не золото. Не бриллианты. Не обязательства. Я не жду от вас ничего, кроме того, о чём мы договорились. И даже если бы вы провалили всё в первом туре — платья остались бы вашими. Просто так. Потому что вы это заслужили.

— Чем я это заслужила? — спросила я, прислонившись лбом к холодному дереву.

— Тем, что вытерпели меня три дня, — ответил он. — И не убили. Хотя очень хотелось.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы он не услышал, как я смеюсь. Но он, наверное, всё равно услышал.

— Вы невыносимы, — сказала я в дверь.

— А вы — очаровательны. И должны это знать!

Я услышала шаги. Удаляющиеся. Мерные, спокойные, уверенные. Потом — стихло.

Я отступила от дверь, прислонилась к стене, прижимая ладони к горящим щекам. Сердце колотилось как бешеное. Платье приятно щекотало ноги.