Глава 7 "Буду плохой невестой!

Все головы повернулись в мою сторону. Валерия смотрела на меня с таким выражением, будто увидела таракана в собственном супе — брезгливо, с примесью сомнения: «А точно ли это безопасно?».

Брунхильда присвистнула и хлопнула ладонью по столу — одобрительно, как показалось. Элинор подняла одну бровь — идеальную, ухоженную, выражающую крайнюю степень недоумения.

Миран скривила губы в усмешке: в её глазах читалось «ну, насмешил». Авианна захлопала в ладоши, совсем не понимая, что происходит, но искренне радуясь — её крылья взметнулись, сбив салфетку со стола.

Главный судья — гном — нахмурился. Его борода дрогнула.

— Господин Клаус, это противоречит обычаям. — Он произнёс это медленно, но не перекличке.

— Так было всегда, — подхватил судья-дракон, оживившись. — В отборе участвуют леди из пяти кланов. Пять девушек — пять кланов. Никаких исключений. Эта… служанка… не принадлежит ни к одному из кланов. Она даже не дракон! Она человек!

— Я заметил, — сухо ответил Клаус. — Как вы заметили, что моя мать — тоже человек. И тем не менее, она объединила пять кланов. Её никто не приглашал на отборы. Она просто… оказалась здесь. И посмотрите, что из этого вышло.

Судьи переглянулись.

— Разве не будет справедливо, — продолжил Клаус, и его голос стал тише, но оттого только убедительнее, — дать шанс и другой человеческой девушке? Не потому, что она леди. Не потому, что у неё есть титул или богатство. А потому, что моя мать доказала: дело не в происхождении. Дело в характере.

— Ваша мать была исключением, — проворчал судья-дракон, но уже менее уверенно.

— Все исключения когда-то были правилами, — парировал Клаус. — Которые кто-то осмелился нарушить. Я предлагаю вам не нарушать, а дополнить. Один раз. В память о той, кто дала вам мир.

Судья-эльф, молчавший до сих пор, заговорил. Его голос был тихим, но в этой тишине каждое слово звучало как колокол.

— Ваша мать спасла мой народ, — сказал он. — Мы не забыли. Я не против.

— Я тоже, — неожиданно поддержала судья-дроу. — Она дала моему народу надежду. Подарила нам нового владыку.

Птица кивнул, даже не став дожидаться, пока его спросят.

— Пусть будет.

Гном медленно кивнул, но в его глазах всё ещё читалось сомнение.

— Я помню вашу мать, — сказал он. — Она вела переговоры с нашими кланами, когда никто другой не мог проронить ни слова. Справедливая… я не против.

Остался судья-дракон. Он сжал челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Его лицо побагровело.

— Это противоречит…

— Дядя, — сладким, как мёд, голосом перебила Валерия. — Я не вижу проблемы. Пусть участвует. Чем больше участниц, тем интереснее. — Она повернулась ко мне и улыбнулась — ледяной улыбкой, за которой пряталась насмешка. — Всё равно она вылетит в первом же туре. Служанка и настоящие леди — это же смешно, правда?

Она посмотрела на других претенденток, ища поддержки. Брунхильда пожала плечами. Элинор осталась безучастна. Миран усмехнулась. Авианна хлопнула крыльями.

— Я с ней чай пить буду! — радостно объявила Авианна. — Нормальная же девушка. Не то что некоторые…

Она не договорила, но косой взгляд в сторону Валерии сказал всё.

Судья-дракон нехотя кивнул. Скрежет его зубов был слышен, кажется,везде.

— Хорошо, — процедил он. — Пусть будет по-вашему. Но если эта… особа… опозорит отбор…

— Не опозорит, — перебил Клаус. Его голос стал холодным, как зимний ветер. — Я за неё ручаюсь.

Он перевёл взгляд на меня. И в его глазах было что-то новое. Предвкушение.

— Вставай, Мила, — сказал он. — Ты теперь не служанка. Ты — претендентка.

Я поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги. Платье было в пыли, локон выбился из причёски, щёки горели. Чайник валялся где-то под столом — я видела его край, торчащий из-под скатерти. Лучше смотреть на части разбитого чайника, чем на их лица.

— Но я… я не хочу… — начала я, сама удивляясь собственной наглости.

— Об этом мы ещё поговорим. Позже.

— Я… — я запнулась.

— Мила, — он произнёс моё имя так тепло. — А тебя никто не спрашивает. Разберись сегодня со всем. С завтрашнего дня ты участница отбора.

Я хотела возразить. Хотела закричать, что это бред, что я ничего не подписывала, что меня вообще никто не спрашивал, включая его драконье высочество. Но один его взгляд — и все слова застряли в горле.

Какая-то безумная, иррациональная часть меня — та, что отвечала за глупые поступки и неправильные решения — вдруг прошептала: «А может, это интересно?».

Я мысленно приказала ей замолчать. Она не послушалась.

Я низко поклонилась — ну, насколько могла, с дрожащими коленями — и вышла из зала, чувствуя на спине десятки взглядов. Некоторые были насмешливыми. Некоторые — любопытными.

Лисса нашла меня в прачечной через час. Я сидела на куче невыглаженных простыней и смотрела в одну точку. В голове был клубок из мыслей — злых, растерянных, сбивчивых.

— Ну как всё прошло? — спросила она, ещё не зная. Она протянула мне кружку чая — уже остывшего, но с мятой, как я люблю.

— Ты не поверишь.

— Что-то пролила? — осторожно уточнила она, опускаясь рядом.

— Пролила. Чайник. Кипяток. На Клауса.

Лисса побледнела.

— Тебя уволили?

— Меня записали на отбор.

Лисса замерла. Посмотрела на меня. Потом села рядом, аккуратно отодвинув стопку полотенец.

— Ты шутишь, — сказала она.

— Я разлила чайник чая на Клауса. Кипяток. Вся его рубашка промокла, и, кажется, он обжёг грудь. А он вместо того, чтобы выгнать меня… он взял и объявил меня участницей. При всех судьях. Сказал, что его мать была человеком, поэтому человек тоже имеет право…

— Его мать была человеком? Точно. Она объединила кланы. — Лисса округлила глаза.

— Но теперь я в отборе. Понимаешь? Я. Служанка. В отборе невест. Это бред. Это какой-то дурацкий сон. Сейчас я проснусь, и буду вытирать пыль с карнизов.

— Тебя ущипнуть?

— Может, он пошутил? — робко предположила Лисса. — У него есть чувство юмора?

— Пошутил? — я фыркнула. — Этот дракон вообще умеет шутить? Он сказал: «Ты теперь не служанка, ты — претендентка». И все судьи кивнули. Даже та стерва, Валерия, обрадовалась — думает, что я вылечу в первом туре.

— А ты вылетишь?

— Я даже не знаю, какие там туры! — Я вскочила и заметалась по прачечной, чуть не сбив стопку простыней. — Я ничего не умею! Ни танцевать нормально, ни готовить, ни соревноваться! Я умею только мыть полы и вытряхивать ковры! И то — с переменным успехом!

Лисса помолчала. Её глаза задумчиво смотрели в стену.

— Может, это судьба? — сказала она наконец.

— Судьба? — я остановилась и посмотрела на неё. — Какая судьба? Я хотела домик в лесу! Тишину! Покой! Огород! И чтобы никто не дёргал!

— А теперь у тебя есть шанс стать Владычицей.

— Я не хочу быть Владычицей!

— Тогда, — Лисса вздохнула и посмотрела на меня с той мудростью, которая появлялась у неё только в самые отчаянные моменты, — тогда единственный способ — провалить отбор. Саботировать всё, что можно. Вести себя так, чтобы тебя выгнали на первом же испытании.

Я подняла голову. В голове что-то щёлкнуло — как замок, который наконец открыли правильным ключом.

— Ты гений, — сказала я. — Абсолютный гений. Я буду саботажницей. Худшей участницей в истории отборов. Они сами вышлют меня.

— Уволят. И всё.

— И это будет лучше, чем прислуживать этому дракону целый месяц. — Я села обратно на простыни, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. — У меня есть план. Я буду делать всё наоборот. Если надо будет надеть красивое платье — надену мешок. Если надо будет станцевать — наступлю ему на ногу. Если надо будет приготовить ужин — подожгу кухню.

— Кухню не надо, — испуганно сказала Лисса. — Грета убьёт.

— Грета будет на моей стороне, — отмахнулась я. — Она терпеть не может эти отборы.

Лисса с сомнением посмотрела на меня, но промолчала. Наверное, решила, что спорить бесполезно. Или что я всё равно ничего не слушаю.

Вечером, когда я уже почти успокоилась и начала строить планы грандиозного провала — вплоть до того, что можно притвориться безумной или упасть в обморок прямо перед судьями, — в дверь моей комнаты постучали.

— Мила, — голос Морганы был напряжённым, будто она говорила через силу. — Господин Клаус вызывает тебя в свои покои.

Я замерла с расчёской в руке. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район пяток.

— Зачем? — спросила я, надеясь, что в голосе не слышно паники.

— Не моё дело, — отрезала Моргана. — Иди. Он ждёт.

Я посмотрела на Лиссу. Та пожала плечами.

— Может, дать задание на завтра? — предположила она. — Или… уволить?

— Если бы хотел уволить, сделал бы это при всех, — сказала я, стараясь мыслить логически. — Это будет эффектнее. Так что, наверное, не уволить.

— Тогда что?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но боюсь, что ничего хорошего.

— Держись, — Лисса сжала мою руку. — И не смотри ему в глаза.

— Почему?

— Потому что ты краснеешь.

Я хотела возразить, но поняла, что она права. И это знание не добавило мне уверенности.

Покои Клауса находились на втором этаже, в западном крыле — там, где я бывала всего несколько раз, и то только чтобы сменить постельное бельё, когда его величество соизволил приехать. Я поднималась медленно, перебирая в голове возможные варианты. Он будет кричать? Или… что?

Сердце колотилось. Дверь была приоткрыта. Я увидела полоску тёплого света, падающую на каменный пол коридора. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и тихонько постучала.

— Войди, — раздался его голос. Спокойный, ровный. Ни намёка на гнев.

Я толкнула дверь и вошла. И замерла.

Клаус стоял посреди комнаты спиной ко мне. Он был… без рубашки. Я моргнула. Подумала, что мне показалось. Но нет.

Широкие плечи, сужающаяся к талии спина, и эта бледная кожа с лёгким золотистым отливом. Мускулы двигались под кожей, когда он потянулся к столику за баночкой.

И красное пятно на груди — неровное, яркое — там, куда попал кипяток. Кожа вокруг уже начинала пузыриться. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. И к ушам. И, кажется, к пяткам тоже.

— Вы… вы… — выдавила я, уставившись в потолок. Слава всем богам, потолок был нормальный — каменный, с тёмными балками. Никакой голой кожи. — Можно мне отвернуться?

— Зачем? — он повернулся, и я успела заметить, как дёрнулись его губы в усмешке. — Ты не видела голого торса?

— Видела! — пискнула я, отступая на шаг и натыкаясь спиной на дверь. Вот я наглая врушка — Но не своего господина!

— Теперь не своего, — напомнил он. — Ты — претендентка. Можешь смотреть.

— Я не хочу смотреть!

— А я говорю — смотри. — Он шагнул ко мне, и я вжалась в дверь, чувствуя, как горят щёки. — Мне нужна помощь.

Я заставила себя опустить взгляд. А потом пожалела об этом.

Клаус стоял в трёх шагах, и освещение было таким, что я видела каждую линию его тела. Широкие плечи, узкие бёдра, плоский живот с едва заметными кубиками мышц.

Я сглотнула.

— Тебе нужно к лекарю, — сказала я, стараясь не смотреть на его пресс. И на грудь. И на то, как чешуя переливается при свете свечей. — Это ожог. Серьёзный.

— Лекарь далеко, — ответил он спокойно, будто речь шла не о кипятке на коже. — А ты рядом. И это ты меня облила.

— Это не я! — возмутилась я, забыв о смущении. — Мне подставили ногу! Кто-то из девушек! Или из слуг! Я не знаю, но кто-то!

— Кто? — он подошёл ещё ближе.

— Не знаю, — повторила я, сжимая кулаки. — Но я не специально. Я бы… я бы никогда не стала… ну, если только вы меня не разозлите, но и тогда я выбрала бы что-то менее опасное. Например, кинуть в вас подушкой. Или облить водой из ведра. Но не кипятком!

— Ведром? — он поднял бровь.

— Это гипотетически, — быстро добавила я. — Я не собираюсь вас обливать.

— Значит, ты облила меня случайно. Кто-то подставил ногу. А сейчас — помоги.

Он протянул мне баночку с мазью, которую достал из ящика стола. Белый фарфор с серебряной крышкой — явно дорогая вещь, не для слуг.

— Нанеси. Аккуратно. Я… немного боюсь трогать это.

Я взяла банку. Пальцы дрожали — от страха, от смущения, от того, что он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Сядь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Клаус сел на край кровати. Широкой, с балдахином, застеленной тёмным шёлком. Я встала перед ним, чувствуя себя невероятно неловко — его лицо было на уровне моего живота.

Запах мази ударил в нос — мятный, травяной, с горьковатой ноткой. Я зачерпнула немного беловатой массы кончиками пальцев. Мазь была прохладной.

— Не дёргайся, — предупредила я и начала наносить.

Кожа под пальцами была горячей. От драконьего жара, который, наверное, всегда кипел внутри. Я касалась красных, воспалённых участков, и он вздрагивал — едва заметно, но я чувствовала.

— Больно? — спросила я тихо.

— Терпимо, — ответил он, но его голос был напряжённым.

— Я аккуратно.

Я водила пальцами по его груди, размазывая мазь, стараясь не нажимать слишком сильно. Чешуя под пальцами была гладкой, как полированный камень, но тёплой, живой. Я чувствовала, как бьётся сердце под кожей — ровно, сильно.

— Извините, — пробормотала я, втирая мазь в самый край ожога. — Я правда не специально. Я идиотка, вечно всё роняю, но не кипяток на людей. Только на пол.

— Ты уже говорила.

— Я повторяю, потому что вы, кажется, мне не верите.

— А должна верить? — он посмотрел на меня снизу вверх, и наши взгляды встретились.

— Должны, — твёрдо сказала я. — Потому что я не вру. Я не умею врать. У меня лицо краснеет.

— Краснеет, — согласился он. — Сейчас, например.

— Это потому что жарко!

— В замке всегда холодно.

— Тогда у меня температура! — отрезала я и отвернулась, делая вид, что изучаю баночку.

— Мила, — позвал он.

— Что?

— Замолчи. Ты мешаешь сосредоточиться.

Я замолчала. Но мысли в голове не замолкали.

Какие у него широкие плечи. Как близко он сидит. Как пахнет. И почему моё сердце колотится так, будто я пробежала марафон. И почему я не могу отвести взгляд от его ключиц?

Я закончила с ожогом — красное пятно теперь блестело от мази, но выглядело уже не так страшно. Убрала руку, собралась отступить, но он перехватил моё запястье.

— Спасибо, — сказал он тихо. Голос звучал иначе — не командный, не насмешливый. А какой-то… человеческий.

— Пожалуйста, — прошептала я, не зная, куда смотреть. В потолок? В пол? На свою руку, которую он держал? Он притянул мою руку к своему лицу.

Медленно. Неотрывно глядя мне в глаза. И поцеловал запястье.

Губы были горячими — не обжигающими, как кипяток, а мягкими, тёплыми, чуть влажными. И нежными.

Я замерла. Мурашки побежали по руке, поднялись к плечу, спустились по позвоночнику. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд.

Он поднял голову.

— Мила, — сказал Клаус, не отпуская моей руки. — У меня есть к тебе предложение.

Он замолчал. А я стояла, чувствуя, как мир рушится и строится заново. Как стены комнаты становятся то ближе, то дальше. Как его дыхание касается моей кожи, и это единственное, что я ощущаю.

Как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить и закричать: «Да! На что угодно! Только не отпускай!»

Но я молчала.