Глава 22 «Глупые вопросы»

Клаус

Она была лёгкой. Я нёс Милу по коридору, чувствуя, как её дыхание касается моей шеи, как её пальцы вцепились в мой камзол, как она дрожит. Внутри всё кипело — от злости, от страха, от бессилия. Злость на Авианну, которая посмела это сделать. Страх за Милу — что зелье окажется сильнее, чем я думаю. Бессилие от того, что я не смог уберечь.

— Клаус, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты пахнешь хорошо. Я люблю этот запах.

— Молчи, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не хочу молчать. Хочу говорить. Хочу… — Она замолчала, нахмурившись, будто пыталась вспомнить что-то важное. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Я споткнулся. Буквально — на ровном месте. Подошва скользнула по камню, и я едва удержал её в руках.

— Мила, пожалуйста, замолчи.

— Почему все просят меня замолчать? — она открыла глаза — мутные, невидящие, но в них всё равно горел тот самый огонь, который сводил меня с ума. — Я могу рассказывать про бутерброды. Ты любишь бутерброды? Я люблю. С маслом.

— Очень, — согласился я, не зная, смеяться или плакать. — Но сейчас не время. Давай сначала доберёмся до комнаты, а бутерброды потом.

Я толкнул дверь её комнаты ногой, занёс внутрь и осторожно опустил на кровать. Шёлковое платье разметалось по покрывалу, волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на меня оттуда, снизу вверх, и улыбалась. В горле пересохло, дыхание перехватило.

— Садись рядом, — попросила она, похлопывая ладонью по кровати. — Ты такой серьёзный. Будто собрался меня хоронить. Я ещё не умерла, между прочим. Просто пьяная. Ну, не пьяная, но… почти.

— Я собрался тебя осматривать, — ответил я, присаживаясь на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тошнит? Перед глазами двоится?

— Хорошо, — она пожала плечами, и это движение далось ей с трудом. — Немного кружится голова. И жарко. Очень жарко. Словно я в печке. Можно я к тебе прижмусь?

— Погоди, — я взял её за руку, проверил пульс. Частый, неровный, скачет, как заяц. Зрачки расширены, кожа горячая. — В целом ты под чем-то серьёзным. Тебе дали не вино. Что-то другое.

— Авианна сказала, что это просто вино, — Мила нахмурилась, и её брови смешно сошлись на переносице. — Ты думаешь, она меня обманула? Зачем? Мы же подруги. Вроде.

— Я думаю, она влила в твой бокал усилитель. Это не яд, но… Ты выпила один бокал, а чувствуешь себя так, будто выпила пару бутылок. Пульс как у колибри.

— Не может быть, — она покачала головой, но движение далось ей с трудом, и она замерла. — Она моя подруга. Она не такая. Она добрая. И крылья у неё красивые.

— Подруги так не поступают, — ответил я жёстче, чем хотел. — Подруги не подсыпают друг другу в бокалы сомнительные зелья.

Мила замолчала. Смотрела в потолок, моргала медленно, как сова, которая только что проснулась и не понимает, где находится.

— Зачем? — спросила она наконец, и в её голосе было столько искреннего недоумения, что у меня сжалось сердце. — Зачем ей это?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но завтра же выгоню её с позором. При всех судьях. И доложу в клан.

— Нет! — она резко села, ухватилась за руку — обеими руками, вцепилась так, будто я был её единственной опорой в этом плывущем мире. — Не надо, Клаус. Пожалуйста.

— Почему? — я не верил своим ушам. Её отравили, а она просит не наказывать виновного. Это безумие.

— Она не плохая. Просто запуталась, — Мила посмотрела мне в глаза, и в её взгляде была такая боль, что я почти сдался. — Я видела, как она смотрит на тебя. На балах, на испытаниях, за завтраком. Она любит тебя. По-настоящему. Ты для неё — мечта, которая стала реальностью. А тут появляюсь я, какая-то служанка, и ты смотришь на меня, а не на неё. Это разбивает ей сердце.

— Это не оправдание, — отрезал я, хотя внутри что-то дрогнуло. — Любовь не оправдывает подлость.

— А я и не оправдываю, — Мила покачала головой, и её волосы рассыпались по плечам. — Я просто прошу. Не выгоняй её с позором. Поговори с ней. Объясни. Может, она одумается. Может, поймёт, что это не выход.

— Ты слишком добрая, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. — Это тебя и губит. Ты всех жалеешь, всех хочешь спасти. Элинор, Брунхильду, Авианну. А тебя кто пожалеет?

— А зачем меня жалеть? — она улыбнулась. — У меня всё хорошо. У меня есть ты.

Мила вдруг придвинулась ближе. Так близко, что я слышал её дыхание, чувствовал запах духов.

— У тебя щетина, — сказала она, проведя пальцами по моей щеке. Медленно, нежно, как будто я был хрупким. — Но ты всё равно гладкий.

— Мила…

— А у тебя ресницы длинные, — она продолжала исследовать моё лицо, как будто видела его впервые. Провела пальцем по моей брови, по переносице, по губам. — И родинка на шее. Я её раньше не замечала.

— Потому что ты не рассматривала меня так близко, — я попытался отстраниться, но она удержала — положила ладонь на мою щеку, не давая отвернуться.

— А хотела, — она улыбнулась, и в её глазах заплясали чертики. — Очень хотела. С первого дня. С того самого момента, как упала в тебя с этим ковром. Ты тогда был такой злой. И красивый. Злой и красивый.

— Ты не в себе, — напомнил я, хотя голос уже начал подводить.

— Может быть, — она пожала плечами, и это движение заставило её платье соскользнуть ещё ниже. — А может быть, в первый раз в жизни я говорю правду. Без прикрас. Без страха. Без этого дурацкого «что подумают другие».

Её рука скользнула с моей щеки на плечо, потом на грудь. Пальцы расстёгивали пуговицы камзола — неуклюже, дрожа, но настойчиво.

— Мила, — сказал я, перехватывая её руку. — Так нельзя.

— Почему? — она смотрела на меня с вызовом. — Ты же хочешь? Я чувствую. Твоё сердце колотится как бешеное.

— Я хочу, — ответил я честно, и это признание далось мне тяжелее, чем любой бой. — Но не так.

— А как? — она наклонила голову, и её волосы упали на лицо.

— Когда ты будешь в своём уме, — я убрал прядь с её щеки. — Когда сможешь выбирать осознанно. Не под действием дурацкого зелья, а потому что сама этого хочешь.

— Я осознанно, — она нахмурилась, как ребёнок, которому отказали в сладостях. — Я знаю, что говорю. Я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Нет, — я покачал головой, хотя внутри всё кричало «да». — Ты под действием зелья. Ты сама не понимаешь, что делаешь. Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть.

— Не буду, — упрямо сказала она.

— Будешь. И будешь права.

Я встал, отошёл к окну. Нужно было взять паузу. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, как перед грозой. Я открыл створку, впуская прохладу. Ночной ветер коснулся моего лица, но не остудил — внутри всё ещё горело.

— Иди сюда, — позвала она. — Не прячься.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — я услышал, как она встала с кровати, как зашуршало платье по полу, как туфли стукнули о камень. — От меня. От своих чувств. От того, что между нами происходит.

Я обернулся. Она стояла в центре комнаты, шатаясь, и смотрела на меня с вызовом. Платье сползло с одного плеча, открывая ключицу. Волосы растрепались, щёки горели, губы были приоткрыты.

— Мила, ложись спать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Не хочу, — она упрямо покачала головой.

— Это не обсуждается.

— А я всё равно не лягу. Ты меня не заставишь.

— Заставлю, — пообещал я.

— Попробуй.

Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Я отступал, пока не упёрся спиной в стену. Холод камня проник сквозь камзол, но не охладил.

— Ты не боишься меня? — спросила она, подходя вплотную.

— Нет, — ответил я, хотя бояться следовало. Не её — себя.

— А зря, — она улыбнулась и прижалась ко мне всем телом.

Я замер. Её грудь касалась моей груди, её бёдра — моих бёдер. Она сводила меня с ума.

— Чувствуешь? — спросила она, глядя мне в глаза.

— Что?

— Что между нами есть связь.

Она провела рукой по моей груди, животу, ниже. Я перехватил её запястье — на этот раз резко, так, что она вскрикнула.

— Хватит, — сказал я.

— Почему ты меня отталкиваешь? — в её голосе появились слёзы. — Я же вижу, что я тебе нравлюсь. Зачем притворяться? Ты сам меня тогда поцеловал.

— Ты мне нравишься, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тогда почему? — она попыталась высвободить руку, но я держал крепко.

— Потому что я не буду пользоваться твоим состоянием. Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её губы были в сантиметре от моих.

— Нет, — я отвёл взгляд. — Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть. Скажешь, что я воспользовался твоей слабостью. Что я — как все.

— Не скажу.

— Скажешь, — я посмотрел на неё. — И я себя возненавижу за это.

Она замолчала. Смотрела на меня, и в её глазах смешались обида, злость.

— Отпусти, — попросила она.

— Ты успокоишься?

— Успокоюсь, — тихо проговорила она.

Я отпустил. Она сделала шаг назад, но не ушла — осталась стоять, глядя на меня. Её взгляд опустился ниже, и я понял, что она заметила.

— У тебя… — она замерла. — У тебя встал.

Я не стал отрицать. Бесполезно. Тело не обманешь.

— Поверь, я знаю, — сказал я, отводя взгляда.

— И ты всё равно меня отталкиваешь?

— Да.

— Почему? — в её голосе было недоумение.

— Потому что я не животное. Потому что я отвечаю за свои поступки.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом шагнула ближе, протянула руку.

— Не надо, — сказал я.

— Я просто хочу… — она коснулась. Через ткань брюк. Я перехватил её руку, убрал в сторону.

— Мила, — сказал я, и голос мой сел до хрипа. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — она смотрела на меня с вызовом. — Я никогда ни с кем не была. У меня никого не было. Ни одного мужчины. Ты хочешь быть первым?

— Хочу, — ответил я, и это было правдой. — Но не так. Не сейчас. Ты завтра вообще может всё забудешь. А я буду помнить. Это ужасно.

Она замерла, обдумывая мои слова. Её лицо постепенно менялось — гнев уходил, уступая место чему-то другому.

— Ты прав, — прошептала она. — Прости.

— Не за что извиняться.

— Нет, за что. Я веду себя как…

— Как девушка, которую опоили, — закончил я. — Ты не виновата.

— Виновата, — она покачала головой. — Я должна была быть осторожнее.

— Ты доверяла подруге. Это не преступление.

— А оказалось, что у меня нет подруг, — она горько усмехнулась.

— Есть, — сказал я. — Брунхильда. Миран. Лисса.

Она кивнула, но всё ещё стояла на месте, покачиваясь. Я видел, что силы её на исходе — зелье постепенно отпускало, но усталость наваливалась.

— Ложись, — сказал я. Я помогу.

Я подошёл, взял её за плечи, развернул и повёл к кровати. Она не сопротивлялась, даже наоборот — прижималась ко мне, ища опору. Опустилась на покрывало, оперлась на руки, глядя на меня снизу вверх.

— Не уходи, — попросила она.

— Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она легла, вытянулась на кровати, но глаза не закрывала — смотрела на меня, следила за каждым движением, как будто боялась, что я исчезну.

— Клаус, — позвала она.

— Что?

— Мне всё ещё жарко.

— Пройдёт, — повторил я. — Завтра будешь как огурчик.

— Как огурец, — поправила она. — Огурчики — это маленькие. А я большая.

— Как скажешь, — я не стал спорить. — Ты у меня большая. Самая большая.

Она улыбнулась.

— Ты смешной, — сказала она. — И серьёзный, и смешной. И красивый. И добрый.

— А вот добрый — это вряд ли.

— Ты меня не тронул, хотя мог. Любой другой на твоём месте…

— Любой другой — это не я, — перебил я.

— Вот именно. Ты — другой. Поэтому ты мне и нравишься.

Я хотел что-то ответить, но она вдруг села — резко, так, что я не успел среагировать. Обхватила меня за шею, притянула к себе.

— Мила…

— Поцелуй меня, — прошептала она. — Один раз. Пожалуйста.

— Нет, — я попытался отстраниться, но она держала крепко.

— Ты не хочешь, — я взял её за запястья, отвёл от себя. — Ты хочешь спать. И завтра проснуться с ясной головой.

— Я хочу тебя, — упрямо сказала она.

— Завтра ты захочешь меня так же?

Она замерла. Её глаза расширились.

— Не знаю, — честно ответила она. — А завтра ты захочешь меня?

— Я хочу тебя уже который день, — признался я. — И завтра буду хотеть. И послезавтра. Но это не значит, что я должен брать тебя сейчас, когда ты не в себе.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вздохнула и откинулась на подушку.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты самый невыносимый дракон на свете.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

Она хотела что-то ответить, но тут её глаза закатились, и она начала падать. Я подхватил её, прижал к себе.

— Мила?

— Я… я не падаю, — пробормотала она. — Я просто… отдыхаю.

— Ты теряешь сознание, — сказал я. — Зелье выветривается, организм устал.

— Не теряю, — возразила она, но её глаза уже закрылись.

Я уложил её на подушку, поправил одеяло. Мила открыла глаза — мутные, но уже не такие безумные.

— Говори со мной.

— О чём?

— О чём хочешь.

Я помолчал. Потом начал рассказывать.

— Знаешь, у нас в замке есть подземелье. Старое, заброшенное. Говорят, там живут привидения.

— Правда? — она приоткрыла один глаз.

— Нет, — я усмехнулся. — Там живут крысы. Большие, жирные крысы, которые воруют сыр с кухни.

— Грета их ненавидит, — пробормотала Мила.

— Я знаю. Я обещал поставить крысоловки.

— И поставил?

— И поставил. Но крысы оказались умнее. Они научились открывать крысоловки.

— Умные крысы, — она улыбнулась.

Мы помолчали. Я гладил её по волосам, чувствуя, как они скользят сквозь пальцы.

— Клаус, — позвала она.

— М?

— А ты боишься крыс?

— Нет.

— А чего ты боишься?

Я задумался. Чего я боюсь? Темноты? Высоты? Одиночества?

— Боюсь, что ты завтра проснёшься и не вспомнишь этот разговор, — честно ответил я.

— Вспомню, — пообещала она.

— Ты не помнишь, что было час назад.

— Помню, — она нахмурилась. — Ты сказал, что я большая. И что я тебе нравлюсь.

— Я этого не говорил, — возразил я.

— Сказал, — упрямо повторила она. — Я запомнила.

Я не стал спорить. Пусть думает, что хочет.

— Клаус, — снова позвала она.

— Что?

— А ты правда думаешь, что Авианна меня отравила?

— Я не думаю, я знаю.

Она замолчала. Я думал, уснула, но нет — открыла глаза и снова посмотрела на меня.

— Клаус, — сказала она.

— Что?

— А ты когда-нибудь влюблялся?

— Влюблялся.

— В кого?

— В девушку, — я пожал плечами. — Давно. Когда был молодым и глупым.

— Что случилось?

— Ничего, — я усмехнулся. — Она не ответила взаимностью.

— Она дура, — твёрдо сказала Мила.

— Возможно, — я не стал спорить. — Но тогда я так не думал.

— А ты сейчас влюблён?

Я помолчал. Стоило ли говорить правду? Она всё равно не запомнит. Или запомнит? С этой девушкой никогда не знаешь наверняка.

— Ага.

— В кого?

— В одну упрямую землянку, — я посмотрел на неё. — Которая сейчас лежит передо мной и задаёт глупые вопросы.