Глава 19 «Каких проблем?»

Мила

Мы собрались в Большом зале. Судьи сидели на своих местах, как всегда невозмутимые, с каменными лицами. Клаус — во главе, с видом человека, который уже устал от всего этого цирка, но вынужден терпеть.

На его лице застыла маска вежливого безразличия, но я видела — он скучает. Я заметила, как его взгляд скользнул по мне, но я демонстративно отвернулась.

— Следующее испытание — «Дипломатия», — объявил распорядитель, разворачивая длинный свиток. — Каждая претендентка сядет за один стол с судьёй от чужого клана и должна будет убедить его продвинуть закон, который достанется ей по жребию. Закон может быть любым — от абсолютно разумного до откровенно абсурдного. Задача — звучать убедительно. Оценивается аргументация, харизма, умение вести диалог.

Претендентки переглянулись. Валерия ухмыльнулась, поправила своё рубиновое ожерелье — она явно чувствовала себя в своей стихии. Для неё дипломатия была игрой, в которой она привыкла побеждать с помощью денег и связей.

— Распределение по столам, — продолжал распорядитель.

Я выдохнула. Мне досталась Вита. Дроу — та самая женщина с острыми чертами лица и цепким взглядом, которая на прошлом испытании чуть заметно улыбнулась, когда Клаус назвал меня невестой.

Она казалась менее предвзятой, чем остальные. Или, по крайней мере, более честной. Она смотрела на мир с холодным любопытством дроу — тех, кто слишком много видел и перестал удивляться.

Мы разошлись по разным углам зала, где стояли небольшие столики, накрытые темно-синими скатертями. Я села напротив судьи-дроу. Её серебряные волосы были гладко зачёсаны, а тёмные глаза смотрели на меня с лёгким любопытством. На её шее висел амулет в виде паука — символ её клана.

— Леди Мила, — сказала она сухо, протягивая мне сложенный лист пергамента. — Ваш закон.

Я развернула лист, прочитала и чуть не поперхнулась.

«Всем гражданам королевства вступать в брак только после достижения пятидесяти лет».

Я подняла глаза на судью. Она смотрела на меня с абсолютно серьёзным лицом, но в уголках её губ я заметила едва заметную дрожь.

— Это… это серьёзно? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает паника.

— Вполне, — ответила она с каменным спокойствием. — У вас есть десять минут, чтобы убедить меня.

Я задумалась. Пятьдесят лет? Абсурд. Чистой воды безумие. Но нужно было придумать что-то убедительное.

— Госпожа судья, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я понимаю, что на первый взгляд этот закон может показаться странным. Но давайте подумаем о его долгосрочных выгодах.

— Каких же? — она подперла подбородок рукой, слушая с явным интересом. Её глаза блестели.

— Во-первых, — я загнула палец, — брак в зрелом возрасте — это брак осознанный. Молодые люди часто вступают в союзы под влиянием гормонов, розовых очков и иллюзии, что «любовь преодолеет всё». А к пятидесяти годам страсти утихают, человек знает себя, знает, чего хочет от жизни, и выбирает партнёра не по внешности или вспышке влечения, а по внутренним качествам, совместимости и общим целям.

— Хм, — судья-дроу чуть склонила голову, и прядь серебряных волос упала на лицо. — Продолжайте.

— Во-вторых, — я загнула второй палец, стараясь говорить всё увереннее, — это снизит количество разводов. Представьте, сколько семейных трагедий можно избежать, если люди будут жениться только тогда, когда готовы к этому ментально и финансово. К пятидесяти годам у большинства есть карьера, жильё, стабильность. Деньги перестают быть причиной для ссор, потому что их уже достаточно.

— А как же дети? — спросила она, и в её глазах я заметила лёгкую насмешку.

— Дети? — я на секунду растерялась, но быстро нашлась, вспомнив, что говорила Грета о семьях в этом мире. — А кто сказал, что дети должны рождаться только в браке? К тому же, пятьдесят лет — это не предел фертильности для всех рас. Для драконов, например, это вообще расцвет. И для дроу тоже, насколько я знаю. А люди…

Судья-дроу не удержалась и улыбнулась — краешком губ, но всё же.

— И это всё? — спросила она, и в её голосе уже не было прежней сухости.

— Нет, — я вошла в раж, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — В-третьих, такой закон укрепит традиционные ценности. Брак перестанет быть легкомысленным шагом, который можно отменить через месяц, а станет серьёзным, взвешенным решением. Люди будут ценить свои союзы больше, потому что они будут выстраданы долгими годами ожидания.

— А что вы скажете о любви? — спросила она, и её глаза стали серьёзными. — О той самой, от которой не спасают ни годы, ни возраст?

Я задумалась. О любви. О той, которую я чувствовала, когда смотрела на Клауса — злилась, краснела, боялась. О той, от которой кружится голова и пропадает желание спорить.

— Любовь, госпожа судья, — сказала я тихо, — она не ждёт. Она приходит, когда приходит. Но брак — это не только любовь. Это ответственность, это умение договариваться, это терпение. И если человек не научился этому к пятидесяти годам, он не научится никогда.

Она наклонилась ко мне ближе — так близко, что я почувствовала запах её духов.

— Знаете, что я думаю, Мила?

— Что? — шёпотом спросила я, чувствуя, как сердце замирает.

— Это глупость. Полная и абсолютная глупость, — она усмехнулась. — И сам отбор — какой-то цирк. Вы все тут притворяетесь, что хотите замуж за дракона, а на самом деле половина из вас мечтает сбежать. Вторая половина — просто выполняет долг перед кланом. И только одна, кажется, действительно хочет короны. И то не из любви.

Я моргнула. Так прямо? Я не ожидала такой честности от судьи.

— Вы… вы так считаете? — спросила я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

— Я это вижу, — она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Я прожила достаточно долго, чтобы отличать искренность от фальши. Вы, Мила, искренни. В своей неловкости, в своих страхах, в своём упрямстве. Это подкупает. Поэтому я зачту вам это испытание.

— Спасибо, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Честно говоря, я боялась, что вы меня засмеёте.

— А я и засмеяла, — она чуть заметно улыбнулась. — Но не вас. Ситуацию.

— А если вы считаете, что отбор — цирк, — спросила я, не удержавшись, — зачем вы здесь? Почему вы вообще согласились быть судьёй? Это же не обязательно, наверное.

Она пожала плечами, и в её глазах мелькнула усталость.

— Долг, — сказала она просто. — Моё присутствие здесь — дань уважения матери Клауса. Дроу помнят добро. Если ей было не всё равно на нас, то и мы не можем отвернуться от её сына. Даже если это означает… сидеть на этом дурацком отборе и слушать, как девушки пытаются доказать, что замуж за дракона — это предел мечтаний.

— Но вы не воспринимаете отбор всерьёз, — сказала я.

— А он и не должен восприниматься всерьёз, — она кивнула в сторону возвышения, где сидел судья-дракон, насупившись и сверля глазами свою племянницу. — Ему, может быть, и важно. Посмотрите, как он гоняет свою Валерию. Ему нужна власть, нужен контроль. Ему важно, чтобы она победила. А остальным… остальным всё равно. Мы здесь как декорации.

Я посмотрела в ту сторону, куда она кивнула. Судья-дракон сидел с каменным лицом, его маленькие глазки сверкали. А Валерия, сидевшая напротив судьи-птицы, активно жестикулировала, пытаясь что-то доказать. Её лицо было красным, голос — слишком громким, срывающимся на фальцет.

— А что вы думаете о других претендентках? — спросила я.

— Авианна — милая, но наивная, — сказала она. — Миран — злая, но не глупая. Она не хочет здесь быть, и это видно. У неё свои счёты с жизнью, и драконьи свадьбы в них не входят. Брунхильда… — она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское. — Брунхильда умнее всех вас вместе взятых. У неё настоящий дипломатический талант. Она сможет убедить кого угодно в чём угодно.

Я посмотрела на стол, где сидела Брунхильда. Она спокойно говорила с судьёй-гномом, жестикулировала, иногда улыбалась. Её рыжие волосы горели в свете свечей. Гном кивал, и на его суровом, обветренном лице я заметила что-то похожее на уважение.

— Она и правда хороша, — согласилась я.

— Она родилась для этого, — тихо сказала судья-дроу. — Жаль только, что сама она этого не хочет.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но судья уже поднялась.

— Испытание закончено. Можете идти. И, Мила…

— Да?

— Не позволяйте им сломать вас, — сказала она, и в её глазах мелькнула искра. — Вы лучше, чем думаете.

Я кивнула, не зная, что ответить, и пошла к выходу.

* * *

Я уже собиралась уходить в свою комнату, когда меня перехватила Брунхильда. Её рыжие волосы выбились из косы, щёки раскраснелись, глаза блестели — она была возбуждена после испытания.

— Мила, — сказала она, — сегодня вечером мы с Миран решили устроить девичник. В твоей комнате. Нужно развеяться.

— Девичник? В моей? — я удивилась. — У нас тут отбор, соревнования, судьи… Нас могут застукать.

— Тем более, — она усмехнулась. — Нам нужно отдохнуть от этого цирка. А если застукают — скажем, что обсуждали стратегию на завтрашнее испытание.

— Ты слышала, как судья-дроу назвала это цирком? — спросила я.

— Я бы назвала это балаганом, но какая разница, — Брунхильда махнула рукой. — Так ты с нами?

Я подумала. Лисса, наверное, уже ждёт меня в прачечной, чтобы обсудить сегодняшние события. Но с другой стороны, у меня не так много подруг среди претенденток. Брунхильда и Миран были единственными, с кем я могла быть собой — не притворяться, не бояться, что донесут Валерии.

— Хорошо, — кивнула я. — Приходите, когда стемнеет. Я украду печенье у Греты.

— Укради побольше, — подмигнула Брунхильда. — Миран в последнее время нервная, а печенье её успокаивает.

* * *

Звёзды высыпали на тёмном небе, как блёстки на бархате. Луна была тонкой, как серп, и сквозь облака пробивался её слабый, призрачный свет.

Я сидела в своей комнате, переодевшись в простую рубашку и штаны — надоело уже ходить в этих дурацких платьях, которые сковывают движения и не дают дышать. На столе стоял чайник с травяным чаем (я заварила мяту и ромашку — Лисса научила), тарелка с печеньем, которое я стащила с кухни, и горсть сушёных яблок, припрятанных ещё с осени.

Грета, когда я заглянула на кухню, сделала вид, что ничего не замечает, и даже сунула в узелок булочек с корицей — «чтобы вы, девоньки, не голодали». Я пообещала, что верну тарелку целой.

В дверь тихо постучали — три коротких удара, как мы договорились.

— Входите, — сказала я, открывая.

Брунхильда и Миран ворвались в комнату с таким видом, будто только что ограбили казну. Миран была в тёмном платье с глубоким вырезом, которое подчёркивало её смуглую кожу и серебряные волосы. Брунхильда — в простой шерстяной тунике, перетянутой ремнём, как будто она собралась не на девичник, а на тренировку.

— Закрывай дверь, — скомандовала Миран, оглядываясь. — Чтобы никто не унюхал.

— А что тут унюхивать? — спросила я, запирая засов. — Чай и печенье? Или ты боишься, что Валерия прознает и заявится к нам с нотациями?

— Принцип! — отрезала Миран, падая в кресло и вытягивая ноги. — Никто не должен знать, что мы тут собираемся и плетём заговоры.

— Какие заговоры? — я разлила чай по кружкам.

— А хотя бы против Валерии, — она усмехнулась. — Мы же её ненавидим. Это уже заговор.

Брунхильда уже плюхнулась в кресло у камина и протянула руки к огню.

— Ну, рассказывай, — сказала она, глядя на меня. — Как ты убедила судью-дроу? Я видела, вы о чём-то шептались. Она тебя не запугала?

Я разлила чай, подвинула печенье, устроилась на кровати, поджав ноги.

— Никак, — сказала я, откусывая булочку. — Она сама сказала, что я прошла. И что отбор — это цирк.

— Ну наконец-то кто-то это сказал вслух, — Миран фыркнула, отпивая из кружки. — А то все ходят с каменными лицами и делают вид, что это серьёзно. Как будто они тут корону делят.

— А для кого-то, может, и серьёзно, — заметила Брунхильда, глядя на огонь. — Для Валерии, например. Для её дяди. Для тех, кто видит в этом отборе путь к власти. Они готовы убивать, лишь бы получить контроль.

Я отпила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Кстати, об этом, — сказала я. — Я хотела вам рассказать. Элинор…

— Та эльфийка? — Миран подняла бровь. — Которая смотрела на всех, как на пустое место? Ну, которая уехала с отцом Клауса?

— Она не смотрела на всех как на пустое место, — возразила я, чувствуя, что должна защитить подругу. — Она просто… у неё были причины. Очень серьёзные причины.

— Какие? — Брунхильда повернулась ко мне.

Я помолчала. Но эти девушки — единственные, кому я могла доверять. Они не были похожи на Валерию. Они не предали бы.

— У неё был любимый, — сказала я тихо. — Алдион, судья-эльф. Они три года встречались тайно. А её клан отправил её на отбор, потому что она была «лучшей». Самой красивой, самой умной, самой воспитанной. А ей это было не нужно.

— О боги, — Брунхильда покачала головой, и её лицо стало грустным. — А я думала, она просто ледяная статуя. Такая неприступная, холодная…

— Знакомая история.

— Я рассказала о ней Кассиану, — продолжала я. — Когда мы встретились в саду. Он спросил, почему я грустная, и я… я не удержалась. И он… он просто взял и забрал её с отбора. Предложил должность советника по делам эльфов. Теперь они с Алдионом будут вместе. Открыто. Без страха.

— Ты рассказала Кассиану? — Брунхильда присвистнула, и её брови поползли вверх. — Отцу Клауса? Легендарному владыке, который горы сворачивал? И он просто взял и помог?

— Он сказал, что это была небольшая благодарность, — я пожала плечами. — За какие-то заслуги. Не знаю за какие. Может, ему просто жалко стало.

— Не просто жалко, — Миран задумчиво отпила чай, откусила печенье. — Такие люди не делают ничего «просто так». У него были свои причины. Но факт остаётся фактом — ты помогла Элинор. Кого дальше спасать будем?

— Никого, — вздохнула я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Я сама не знаю, как в это вляпалась. Я просто… не умею молчать, когда вижу несправедливость.

— Вляпалась, — усмехнулась Брунхильда. — Но в хорошую историю.

— Ты… ты будешь главой дроу? Если не пройдёшь отбор, да? — неуверенно начала я.

— Да, — Миран кивнула, отвечая за подругу, и в её глазах мелькнула грусть. — Она единственная наследница. Но пока отбор не закончится, её отец попросил её скрывать это. Чтобы не создавать лишних проблем. И чтобы… чтобы она могла сама решить, хочет ли она этой ноши.

— Каких проблем? — не поняла я.

— Если станет известно, что дочь регента участвует в отборе от чужого клана, начнутся разборки, — объяснила Брунхильда, и её голос стал глухим, усталым. — Кому она принадлежит? Кто её послал? Кто она? Гном-Дроу? Что она здесь забыла? Слишком много вопросов. Слишком много риска.

— Но ты же здесь не от чужого клана, — сказала я. — Ты же гном, ты представляешь гномов. Формально.

— Формально — да, — она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Но мой дом — клан дроу. И я выросла в землях.

— Поэтому ты решила участвовать? — спросила я.

— Поэтому я решила помочь сестре, — поправила она. — А теперь… теперь я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Чтобы я могла вернуться домой и забыть этот отбор как страшный сон. И, может быть, принять своё наследие.

— Но ты же отлично проходишь испытания, — заметила я. — Судья-гном тебя хвалил. И судья-дроу тоже. Они говорят, что у тебя дипломатический талант.

— Потому что я не могу иначе, — она покачала головой, и её рыжие волосы рассыпались по плечам. — Меня учили быть лучшей. Во всём. С детства. Это вошло в привычку. Я не умею проигрывать. Но я не хочу выигрывать.

— А если выиграешь?

— И тогда… тогда я не смогу быть главой дроу. Потому что невесты владык не правят кланами. Слишком много ответственности, слишком много обязательств. Я буду принадлежать не своему народу.

— А ты хочешь быть главой? — спросила я.

Брунхильда помолчала. Её лицо в свете камина казалось уставшим и очень взрослым. Не девушки, а женщины, которая уже всё для себя решила.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я должна хотя бы попробовать. Ради отца. Ради матери. Ради тех, кто верит в меня.

Мы замолчали. Только чашки тихо звенели да потрескивали дрова в камине. Где-то за окном ухнула сова.

— Тогда давайте поможем ей, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается решимость. — Поможем вылететь.

— Что? — Брунхильда подняла голову.

— Мы придумаем, как тебя дисквалифицировать, — сказала я. — Или сделать так, чтобы ты проиграла, не опозорившись. Чтобы ты могла вернуться домой с чистой совестью.

— Ты серьёзно? — она смотрела на меня, не веря своим ушам.

— Абсолютно, — кивнула я. — Ты же не хочешь здесь оставаться. Мы не хотим. Миран не хочет. Зачем мы все тут мучаемся?

— Я хочу отомстить Валерии, — сказала Миран, и её глаза сверкнули в темноте. — Но это можно сделать и не выходя замуж за дракона. Отомстить — и уйти.

— Вот видишь, — я улыбнулась. — У нас есть цель. Давайте придумаем план.

Мы начали шептаться, как заговорщицы. Чай стыл, печенье таяло на языке. А в камине тихо догорали дрова, отбрасывая последние красные отсветы.

— На следующем испытании, — говорила Миран, — нужно будет что-то сделать. Что-то заметное, но не слишком опасное. Чтобы не подставиться, но и не остаться.

— Упасть, — предложила Брунхильда. — Я могу упасть.

— Все поймут, что это не случайно.

— Тогда потерять что-то важное? — я задумалась.

— Или сделать вид, что я плохо себя чувствую, — сказала Брунхильда. — Меня отведут к лекарю, и я пропущу тур. Потом имитировать болезнь.

— А если тебя не отведут?

— Отведут, — уверенно сказала Миран. — Я прослежу. Я могу очень убедительно изображать панику.

— Ты и так постоянно паникуешь, — заметила Брунхильда.

— Это не паника, это здоровая нервозность.

Мы проговорили ещё час, строя планы, шутя, смеясь. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так легко. Не было ни страха, ни напряжения, ни этого дурацкого отбора, который давил на плечи.

Просто три девушки, которые пили чай и болтали о своём. О том, как тяжело быть наследницей. О том, как страшно терять близких. О том, как хочется просто жить — без интриг, без соревнований, без блестящих платьев и злых взглядов.

— А ты, Мила, — спросила Миран, когда уже собралась уходить, накидывая на плечи плащ, — ты правда хочешь выиграть?

Я задумалась. Вспомнила Клауса, его руки, его поцелуй, его слова — «моя невеста». Вспомнила, как он сжёг мой экзаменационный лист, чтобы спасти меня от позора. Как надевал мне туфли. Как обнимал во сне.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет.

— Домик в лесу? — улыбнулась Брунхильда.

— Домик в лесу, — кивнула я. — И огород. И тишина. И чтобы никто не дёргал.

— Боюсь, с драконами тишины не будет, — усмехнулась Миран.

— Это уж точно, — вздохнула я.

Мы обнялись на прощание — тепло, по-настоящему, как подруги, — и они выскользнули в коридор, растворившись в темноте.

Я осталась одна, сидя у камина, и смотрела на догорающие угли.

В голове шумело. Планы, разговоры, секреты. И его лицо — Клауса. Который обнимал меня ночью, боясь разбудить. Который смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

— Что мы делаем? — прошептала я в пустоту. — Куда мы катимся?

Ответа не было. Только тихий треск дров и стук моего сердца.