Глава 18 «Ты с ума сошел, Клаус»

Клаус

Она заснула.

Я смотрел на Милу, которая сидела в кресле напротив, поджав ноги, с книгой на коленях. Её голова медленно склонилась набок, веки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.

Она даже не заметила, как провалилась в сон — слишком устала за эти дни, слишком много переживаний, слишком много всего. Тени от камина плясали на её лице, и в этом мягком, мерцающем свете она казалась мне самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Я замолчал на полуслове. Книга выпала из моих рук — я даже не заметил когда. Я просто смотрел на неё. Её лицо было беззащитным во сне — не колючим, не злым, не насмешливым, каким я привык его видеть днём.

Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат, словно ей снится что-то тревожное. Волосы рассыпались по плечам, падая на грудь, и при каждом её вздохе они чуть колыхались.

В камине тихо потрескивали дрова. Тени плясали по стенам, по потолку, по её лицу. За окном выла ночная птица, где-то далеко, в другой части замка, стихали шаги слуг.

Я не мог отвести взгляд. Она была красивой. Той, которую не замечаешь сразу, но потом уже не видишь никого другого. Той, которая проступает сквозь усталость, сквозь злость, сквозь нелепые платья. Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт.

«Что со мной происходит?» — подумал я. — «Я — Клаус, владыка этого королевства. Я видел сотни красивых женщин. Я переспал с десятками. И ни одна из них не заставляла меня сидеть и смотреть на неё, как последний идиот, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить».

Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Половицы, конечно, заскрипели — как назло, именно под моей ногой. Но она даже не пошевелилась. Спит как убитая.

Я подошёл к ней. Наклонился. Коснулся щеки — кончиками пальцев, едва-едва, боясь, что она проснётся и закричит. Кожа была тёплой, мягкой, как шёлк. На щеке — едва заметная родинка, которую я раньше не замечал. Рядом с уголком губ — ещё одна, совсем маленькая.

Она чуть улыбнулась во сне и повернулась на мою руку, как кошка на ласковое прикосновение. Губы её шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Сердце пропустило удар.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Были женщины — да, были. Красивые, опытные, желанные. Я знал их вкус, их стоны, их прикосновения. Но ни одна из них не заставляла меня бояться разбудить её своим прикосновением.

Я подхватил её на руки — легко, почти невесомо. Она была удивительно лёгкой. Голова упала мне на грудь, и она прижалась лицом к рубашке. Всхлипнула во сне — жалобно, по-детски. И пробормотала что-то неразборчивое. Про бутерброды с маслом.

Я улыбнулся. Бутерброды. О чём ещё может мечтать эта девушка?

Я перенес её на кровать — осторожно, словно она была из хрусталя. Шёлковые простыни холодными волнами приняли её тело. Она заворочалась, хмурясь во сне, недовольная тем, что её потревожили. Я поправил подушку, подсунул ей под голову.

— Всё хорошо, — шепнул я, хотя она не могла меня слышать.

Я хотел отойти, лечь в кресло — так будет правильно. Так подобает. Она не просила меня оставаться. Не давала разрешения. Я не имел права просто так лечь рядом с ней, даже если она спит.

«Ты — владыка, — напомнил я себе. — Ты не должен пользоваться её беспомощностью. Ты не должен…» Но ноги не слушались. Я сел на край кровати, глядя на неё.

Она вдруг приподнялась, не открывая глаз, и начала стягивать платье.

— Что ты… — я опешил. Мой голос прозвучал хрипло, испуганно — как у мальчишки, который впервые увидел девушку без одежды.

Она стащила платье через голову — нелепо, неуклюже, запутавшись в рукавах, — бросила на пол и снова упала на подушку, оставшись в тонкой нижней рубашке из почти прозрачного льна. Ткань была такой тонкой… Или я просто сходил с ума от желания?

— Жарко, — пробормотала она сонно, отворачиваясь на бок. — Не мешай. Я сама решаю, когда мне жарко.

Я замер, глядя на неё. Ткань облегала каждый изгиб: плечи, грудь, талию, бёдра. Она ворочалась, и рубашка задралась выше. Я отвел взгляд, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное, горячее, нестерпимое.

Нельзя. Не сейчас. Не так.

«Она спит, — сказал я себе. — Она не понимает, что делает. Если ты хоть что-то сделаешь, ты будешь не лучше тех, кого презираешь. Ты будешь не лучше её страхов. Ты будешь… чудовищем».

— Холодно… — прошептала она через секунду, поёживаясь. Её тело сжалось, она подтянула колени к животу, обхватила себя руками.

Я натянул на неё одеяло, поправил край. Моя рука задержалась на её плече — на секунду дольше, чем нужно. Сквозь тонкую ткань я чувствовал тепло её кожи. Она была горячей, словно внутри неё горел маленький огонь.

Она вздохнула во сне и придвинулась ко мне, ища тепло. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моей груди. Дыхание касалось моей рубашки.

— Не уходи, — прошептала она, и это слово пронзило меня насквозь.

Я лёг рядом — на самый край, оставляя между нами пространство. Руки за спину, чтобы случайно не коснуться. Глаза в потолок, на лепнину, которую я видел тысячу раз.

«Ты с ума сошёл, Клаус. Ты — владыка. Не можешь лежать рядом со спящей служанкой и трястись как мальчишка на первом свидании. Тебя должно быть всё равно. Ты должен быть выше этого».

Но я лежал. И не мог пошевелиться. В конце концов, я закрыл глаза и попытался уснуть. И, кажется, задремал. А когда открыл их снова, она уже лежала на моей руке, прижавшись ко мне всем телом.

* * *

Я проснулся от тихого стука в дверь.

Свет сквозь шторы был серым — раннее утро. Первое, что я увидел, была Мила, которая спала на моей руке, прижавшись плотнее. Её голова лежала на моём плече, волосы разметались по груди, рука обнимала меня за талию. Мы лежали, тесно прижавшись, — я не помнил, когда это произошло. Во сне, наверное. Её тело искало тепла, и я, тоже спящий, не сопротивлялся.

Стук повторился. Настойчивый, но не громкий — будто тот, кто стучал, не хотел никого будить.

Я осторожно высвободился, стараясь не разбудить её. Моя рука затекла, но я не чувствовал боли — только сожаление, что приходится отстраняться. Она нахмурилась во сне, что-то пробормотала и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло к подбородку.

Я подошёл к двери.

— Тихо, — прошептал я, открывая дверь.

На пороге стоял отец. Он был одет в дорожный костюм — тёмный, практичный, без украшений. Волосы собраны в низкий хвост, на поясе — короткий меч. Он выглядел так же, как в день моего детства, когда уезжал на Советы.

— Уезжаешь? — спросил я.

— Да, — он кивнул, и его взгляд скользнул за мою спину, в комнату. Там, на кровати, спала Мила, свернувшись калачиком, одеяло сбилось, открывая её босые ноги.

Он усмехнулся. В его усмешке не было осуждения — только понимание.

— Ясно.

— Ничего не ясно, — сказал я, чувствуя, как щёки заливаются жаром. Я покраснел как мальчишка. Как отец мог быть таким спокойным?

— Конечно, — он похлопал меня по плечу. Тёплая ладонь, тяжёлая, как всегда. — Я пришёл попрощаться. И сказать, что мы уезжаем с Элинор.

— Так быстро? — я не ожидал.

— Дела не ждут, — он пожал плечами. — Она хорошая девушка, кстати. Светлая, умная. И Алдион ей подходит. Я рад, что они наконец-то будут вместе.

— Ты поэтому её забрал? — спросил я, хотя догадывался об ответе.

— Я поэтому дал ей шанс, — он поправил воротник. — Она сама выбрала. И Алдион выбрал. А я просто открыл дверь. Небольшая благодарность.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Удачи на отборе, сын. Хотя я уже не понимаю, зачем он тебе.

— Что ты имеешь в виду? — напрягся я.

— Ты, кажется, уже сделал выбор, — он кивнул в сторону кровати. — Или сделаешь в ближайшее время. Просто ещё не понял этого. Или боишься признаться.

— Я не…

— Сделал, — он улыбнулся, и в его глазах горел огонь. — Смотри не упусти. Такие девушки, как она, не ждут вечно. Я знаю…

Он обнял меня — крепко, по-отцовски, как в детстве, когда я боялся грозы и темноты. Я чувствовал запах его одеколона, его силу, его тепло. Почувствовал, как сильно я по нему скучал.

— Береги себя, — сказал он.

— И вы, — ответил я.

Он ушёл. Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Мила спала, не проснувшись. Её рука свесилась с кровати, и я осторожно поднял её, уложил обратно под одеяло. Натянул одеяло до подбородка, поправил волосы, упавшие на лицо.

Я лёг рядом, прижал её к себе и закрыл глаза. Но сон не шёл.

* * *

Через час она проснулась.

Я лежал, притворяясь спящим, но чувствовал каждое её движение. Как она замерла, ощутив мою руку на своём бедре. Как напряглась — вся, от плеч до пяток. Как начала выбираться из моих объятий, осторожно, стараясь не разбудить меня.

— Доброе утро, — сказал я, не открывая глаз.

Она зашипела, как рассерженная кошка, вырвалась, отпрыгнула к краю кровати, начала оглядываться в поисках своего платья.

— Что… что ты делаешь? — голос её дрожал.

— Сплю, — ответил я, приоткрывая один глаз. — Как и ты. Не кричи, рано ещё.

— Как я здесь оказалась?

— Ты заснула в кресле, — я лениво потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. — Я перенёс тебя на кровать. Ты не проснулась. Сказала что-то про бутерброды. И про то, что любишь их с маслом.

— Я не…

— Ты храпишь, между прочим. Очень мило.

— Я не храплю!

— Храпишь. И говоришь во сне. Очень интересные вещи.

Она вскочила с кровати, оттолкнув мою руку. Я не сопротивлялся — только приоткрыл один глаз и лениво улыбнулся.

— Уже уходишь? А я думал, мы позавтракаем вместе.

— Немедленно! — Она схватила платье, которое валялось на спинке стула, и прижала к груди, словно щитом. — Это… это неприлично!

— Спать в одежде? — я приподнялся на локте, и одеяло сползло, обнажая мою грудь. — Я, между прочим, тебя не раздевал. Ты сама разделась. Во сне. Сказала, что жарко. Я пытался возражать, но ты сказала: «Не мешай, я сама решаю, когда мне жарко».

— Я такого не говорила! — возмутилась она, но я заметил, как её щёки залились краской.

— Говорила. И скинула платье. Очень грациозно. Я залюбовался.

Она натянула платье, не глядя на меня, путаясь в рукавах, не попадая в пуговицы. Пальцы её дрожали.

— Мила, — позвал я, и в моём голосе не было насмешки. Только тепло. И, наверное, что-то ещё, чему я боялся дать имя. — Всё хорошо. Мы просто спали. Я не сделал ничего, на что ты не соглашалась.

— Просто спали? — она наконец повернулась ко мне. В её глазах горел огонь — знакомый, колючий, бесячий. — Ты меня обнимал! Твоя рука была на моём… ты…

— Ты замёрзла, — я сел, и одеяло упало, открывая мои плечи, грудь, живот. — Я грел. Это было по-дружески.

— Я не разрешала!

— А я не спрашивал, — я усмехнулся.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Только фыркнула — глупо, по-детски, — накинула плащ и вылетела в коридор, я тихо посмеялся.

— Мила! — позвал я, и она не обернулась. — Ты всё правильно ответишь! Я в тебя верю!

Я остался один, лежа в постели, где ещё хранилось тепло её тела.

— Что ты со мной делаешь, милая? — прошептал я в пустоту.

Ответа не было. Встал, потянулся и пошёл в ванную комнату.

Вода была горячей, почти обжигающей. Пар клубился, стекая по кафелю прозрачными каплями. Я встал под струи, закрыл глаза.

Перед глазами всё ещё была она — в этой тонкой рубашке, с распущенными волосами, сонная и беззащитная. Как она прижималась ко мне во сне, как искала тепло моего тела.

Я почувствовал возбуждение — острое, горячее, нестерпимое. Член напрягся.

Рука скользнула вниз, сжимая его. Он был твёрдым… прекрасно. Естественно он твёрдый. Я закрыл глаза, представляя её. Ту, которая прижималась ко мне, ища защиты.

В голове вспыхивали картинки: её губы, чуть приоткрытые, влажные; её глаза, когда она злится — огромные, тёмные, полные огня; её смех, который она так старается скрыть, зажимая рот ладонью, её шея.

Я хотел её. Её упрямство, её честность, её смешную гордость, которая не даёт ей просить о помощи, даже когда она в ней отчаянно нуждается.

Я хотел смотреть, как она краснеет, когда я говорю ей комплименты. Хотел слышать, как она смеётся, откинув голову, забыв о своём достоинстве. Хотел чувствовать её губы на своих губах, её тело под своими руками, её дыхание на своей шее.

Я водил рукой вверх-вниз, ускоряясь, чувствуя, как напряжение растёт внизу живота, как сжимаются мышцы. Стон вырвался из груди — низкий, хриплый, почти звериный.

— Моя девочка, — прошептал я.

И кончил.

Семя выплеснулось на кафель, смываясь водой. Я стоял, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодной стене. Вода всё текла, обжигая спину, и пар окутывал меня, как облако.

— Я идиот, — сказал я себе. — Ты для неё — тиран, мучитель, высокомерный дракон, который портит ей жизнь. Ты сжёг её экзамен, чтобы скрыть правду от судий. Ты заставил её прийти к тебе ночью. Ты… ты влюбился в девушку, которая мечтает о домике в лесу подальше от тебя. Ты… я поцеловал её, а она меня ударила…

Но руки всё ещё помнили тепло её тела. И сердце ещё колотилось где-то в горле.

Я выключил воду, вытерся, оделся. Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться.

— Ты влюбился, — сказал я своему отражению. — В служанку. В упрямую, дерзкую, невыносимую землянку, которая называет тебя извращенцем.

И это было страшно. Не оттого, что она служанка. Не оттого, что она землянка. А оттого, что я не знал, что с этим делать. Я привык получать всё, что хочу. А она не давалась. И от этого хотелось ещё сильнее.

* * *

В малом зале шла пересдача теста. Я сидел в стороне, скрестив руки на груди, делая вид, что наблюдаю за порядком. На самом деле я смотрел только на неё.

Она сидела перед пятью судьями, выпрямив спину, опустив глаза в лист. Писала быстро, уверенно, почти не задумываясь. Я знал, что она выучила всё — мы проговорили пол ночи.

Стыд за то, что я делал в душе час назад, жег щёки. Я смотрел на неё и вспоминал её тело под тонкой тканью. Вспоминал, как она прижималась ко мне во сне.

«Ты больной, — сказал я себе.»

Я отвёл взгляд, уставился в окно. За окном было серое утро. Всё.

— Откуда такие познания? — спросил судья-дракон, просматривая её лист. Его маленькие глазки сощурились, губы скривились в кислой улыбке.

— Учила, — честно ответила она.

Я закашлялся — громко, наигранно, чтобы скрыть улыбку. Судьи переглянулись. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась, качнув головой. Судья-гном покачал головой, бормоча что-то себе под нос.

— Удовлетворительно, — объявил он, возвращая ей лист.

Она выдохнула — так, будто не дышала весь тест. И я выдохнул вместе с ней.

* * *

После обеда собрали всех в Большом зале на испытание «Магическая совместимость».

Судьи сидели на возвышении.

Претендентки — на стульях вдоль стен. Я стоял в центре, держа в руках древний амулет дроу — золотую цепь, на конце которой висел прозрачный кристалл.

Он чувствовал магию, он чувствовал кровь, он чувствовал саму душу. Легенды говорили, что он никогда не ошибается. Но легенды — это легенды. Скорее формальность. Я медленно обошёл девушек.

Валерия — золотой свет. Тёплый, но не яркий. Как утреннее солнце сквозь туман. Посредственная связь фиктивного брака.

Брунхильда — серебряный. Холодный, металлический блеск. Как луна в морозную ночь. Не нужен я ей. И никто не нужен.

Миран — синий. Глубокий, как ночное небо, полный тайн и боли. И этой не до меня.

Авианна — зелёный. Яркий, как весенняя листва, когда она только распускается. Тут… не разберу. Зелёный, что значит? Дружба?

Потом я подошёл к Миле.

Она стояла чуть поодаль, в стороне от остальных, словно хотела стать незаметной. Её лицо было бледным, руки дрожали — она боялась. Боялась опозориться снова.

— Мила, — сказал я, и мой голос дрогнул. Кристалл вспыхнул.

Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурился на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние. Как само небо в день, когда рождаются боги.

— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. Его кресло заскрипело, чуть не опрокинулось. — Такая совместимость…

В зале повисла тишина.

Я смотрел на кристалл и не верил своим глазам. Такая совместимость бывает только у Ши-сана. У тех, кого сама судьба свела вместе. Нераскрытая истинная связь. У тех, чья магия, чья кровь, чья душа переплетены в один узел, который невозможно разорвать.

«Но это же шанс — один на миллион. Один на миллиард. Не может быть, чтобы она… не может быть, чтобы мы…»

Я посмотрел на Милу. Она стояла бледная, сжав кулаки, не понимая, что происходит. Она смотрела на кристалл, потом на меня, потом на судей.

— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь! Ты…

Ярость захлестнула меня.

— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — сказал я, и мой голос был тихим, но от него стыла кровь. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.

Я не планировал говорить этого. Слово вырвалось само — из глубины, из того места, где рождаются инстинкты и древняя магия предков. Но когда я произнёс его, я понял — это правда. Она была моей невестой. Не по договору. Не по принуждению. Не по расчёту. По чему-то большему…

— Невесту? — выдохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым, как мел. — Ты называешь её…

— Мою невесту, — повторил я, и мой голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышал, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась — одобрительно, как показалось.

А я смотрел на Милу. Она стояла, опустив руки, и не знала, куда деть глаза. Щёки её горели, губы дрожали. Она была растеряна, напугана, зла. И прекрасна.