Глава 17 «Моя невеста»

Луна спряталась за тучи, и в коридорах стало так темно, что я шла на ощупь, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я сюда пришла? Зачем согласилась?

«Потому что не хочешь опозориться, — ответил внутренний голос. — Потому что — это слишком даже для тебя. И ты это знаешь».

Я остановилась перед дверью его покоев. Пальцы дрожали. Хорошо бы развернуться и уйти. Сказать, что я передумала. Что я выучу всё сама. Что мне не нужна его помощь. Что мне вообще никто не нужен.

Но ноги не слушались. Я постучала. Тихо, почти неслышно.

— Войди, — раздалось изнутри. Голос был сонным, но не удивлённым — будто он ждал меня. Будто знал, что я приду. Я толкнула дверь и вошла.

В камине горел огонь, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени. Клаус сидел в кресле у камина, в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были распущены и падали на плечи золотистыми прядями. Он держал в руках книгу — старую, толстую, в кожаном переплёте с потускневшими от времени рунами.

— А я думал, ты не придёшь, — сказал он, не поднимая головы. — Решил, что твоя гордость сильнее страха позора.

— Моя гордость ничего не знает про историю кланов, — буркнула я, закрывая за собой дверь. — А страх позора — знает. И он очень громкий. Он кричит. Он уже который час не даёт мне уснуть.

— Садись, — он кивнул на кресло напротив.

Я села, поджав ноги, стараясь занять как можно меньше места. Камин грел спину, но внутри всё равно было зябко — от волнения, от его близости, от того, что мы одни ночью в его комнате.

— Я не буду тебя есть, — усмехнулся он, заметив мою напряжённость. — Расслабься.

— Я не расслабляюсь в присутствии мужчин, которые сжигают мои экзаменационные листы и называют меня «сексуальной», — отрезала я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Это как-то не располагает к доверию.

— Справедливо, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули. — Тогда начнём. Вопрос первый: кто объединил кланы после Великой Разрухи?

— Твоя мать? — предположила я. — Или отец. Кто-то из них.

— Мать, — он кивнул. — Моя мать, Эмма. Землянка, как ты. Она объединила кланы не силой, не магией, не золотом — а договорами. Никто до неё не верил, что это возможно. Дроу, Эдьфы и гномы враждовали веками. Дроу прятались под землёй, ненавидя всех.

— Как у неё получилось? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Она просто говорила с ними, — он пожал плечами. — Слушала их. Не перебивала. Не навязывала своё мнение. И не боялась, — он помолчал, глядя на огонь. — Никаких войн, угроз, нападений.

Я покраснела и уткнулась в книгу, которую взяла со столика, лишь бы не смотреть на него. Страницы были старыми, пахли пылью и древностью.

— Дальше. Вопрос второй: символ мудрости у гномов?

— Я написала «бородатый ёжик», — простонала я, закрывая лицо руками. — Это было ужасно. Я до сих пор не могу поверить, что это написала. Своей рукой. При всех судьях.

— Это не ёжик, — он усмехнулся, и я почувствовала, как его голос стал теплее. — Это каменный барсук, ты была близка. Маленькое существо, которое живёт в шахтах и помнит всё, что видит. Гномы верят, что если встретишь барсука — значит, скоро найдёшь сокровище. Или что удача повернётся к тебе лицом.

— Почему они не могут назвать его нормально? «Каменный барсук» звучит почти так же глупо, как «бородатый ёжик». Почему не «подземный хранитель» или «шахтный дух»?

— Потому что гномы не спрашивают твоего мнения, — парировал он. — И потому что они практичные люди. Барсук — это барсук. Каменный — потому что живёт в камнях. Без пафоса. Без лишних прикрас.

— Тоже мне, практичные, — проворчала я, но внутри уже стало легче.

Мы проговорили несколько часов. Он рассказывал, я запоминала, иногда переспрашивая по два-три раза. Иногда я злилась — когда он смеялся над моими глупыми вопросами и неудачными формулировками.

Иногда он смущал меня — когда смотрел слишком пристально, задерживая взгляд на моих губах, или случайно касался моей руки, протягивая книгу.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не слушаю — а просто смотрю на его профиль, освещённый огнём. Острые скулы, прямой нос, чуть прищуренные глаза. И эта родинка на шее, которую я раньше не замечала.

— Ты слушаешь? — спросил он, и я вздрогнула.

— Да. Про дроу.

— Я про драконов рассказывал.

— Ну, про драконов тоже.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Почему дроу ушли под землю? — спросил он, проверяя меня, когда мы дошли до середины ночи.

— Потому что светлые эльфы их обидели, — сказала я, стараясь вспомнить всё, что он рассказывал. — Отобрали леса, изгнали с поверхности. А потом пришёл Лори и всех помирил. Ну, или не помирил, но дал им дом.

— Почти правильно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Только Лори не мирил. Лори принял их, дал им кров, когда у них ничего не было. Поэтому дроу его и уважают до сих пор. Он не обещал им вернуть то, что потеряно. Он дал им новое. Он многого добился, — Клаус усмехнулся. — После его смерти пришел Борун. Первый гном, что правит дроу. И его дочь сейчас тут.

— Брунхильда, — выдохнула я, и у меня перехватило дыхание.

— Тс, — он приложил палец к губам, и я заметила, как его глаза стали серьёзными. — Никому ни слова. Я сделал вид, что не знаю. И ты должна.

Я кивнула. В голове путалось — столько тайн, столько чужих жизней, столько чужой боли, которую люди носят в себе.

— А кто такие судьбоносные пары? — спросила я, вспомнив свой позорный ответ, который, наверное, ещё долго будет сниться мне в кошмарах.

— Ши-сана, — сказал он, и в его голосе появилась странная, мягкая нотка, которой я раньше не слышала. — Истинная пара. Та, которая связана судьбой. Мои родители — такие. Они нашли друг друга случайно, через портал. Она — землянка, он — дракон. Никто не верил, что у них что-то получится. А они… получилось.

Мы помолчали. Камин потрескивал, огонь тихо шипел, где-то за окном ухнула сова. Время остановилось.

— Расскажи о них, — попросил он. — О твоих родителях.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Чтобы ты не была одна, — просто ответил он. — Чтобы они остались здесь. В этом мире. В моей памяти.

И я рассказала.

Об отце, который каждое утро делал мне бутерброды в форме сердечек — с колбасой, сыром и маслинами. О маме, которая пела, когда мыла посуду — у неё был ужасный голос, но она не стеснялась.

О том, как они смеялись — громко, заразительно, так, что у соседей стёкла дребезжали. О том, как их не стало — сухо, без подробностей.

О приюте. О том, как я прятала игрушки под подушкой, чтобы их не отобрали. О том, как я никому не рассказывала про родителей — ни воспитателям, ни другим детям. О том, что я даже Лиссе не говорила этих вещей. Никому. Никогда.

Клаус слушал молча. Не перебивал. Не утешал. Не говорил «всё будет хорошо». Просто слушал. И смотрел на меня. И я чувствовала, что он понимает.

— Теперь они смотрят на тебя, — сказал он, когда я закончила, и голос его был хриплым. — Где бы они ни были. Они видят тебя. И гордятся.

— Ты в это веришь? — спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне нравится так думать. Мне нравится думать, что мои предки где-то там, в небе, следят за мной. И иногда смеются над моими ошибками.

Я смотрела на него, на его профиль в свете огня, на тени, которые ложились на его лицо, и чувствовала, как внутри распускается что-то тёплое. Опасное. Запретное.

— Давай ещё раз историю, — сказала я, отводя взгляд. — Про Лори и дроу. Я, кажется, забыла даты.

— Хорошо, — кивнул он.

Я слушала, кивала, запоминала. Но мысли разбегались.

— … поэтому дроу и уважают его до сих пор, — говорил Клаус, и его голос звучал как колыбельная. — Даже спустя годы. Даже после его смерти. Мила?

Но я уже проваливалась в самый глубокий и приятный сон.

* * *

Проснулась я от тепла тела, прижатого к моей спине. От чужого дыхания на моём затылке, ровного и тёплого. От тяжёлой руки, лежащей на моём бедре. От его запаха.

Я медленно открыла глаза.

Свет сквозь шторы был серым — наверное, раннее утро. Я лежала в кровати. В его кровати. Под шёлковым одеялом, которое мягко обтекало моё тело. Без платья — в одной нижней рубашке. Как я здесь оказалась? Я помнила кресло, камин, его голос, рассказ о дроу… а потом — ничего.

— Доброе утро, — прошептал он сонным голосом, и его рука чуть сжалась на моём бедре.

— Что… что ты делаешь? — я попыталась вырваться, но он прижал меня крепче, и я почувствовала, как сильно его тело.

— Сплю, — ответил он, и я услышала в его голосе улыбку. — Как и ты. Не кричи, рано ещё. И вообще, лежи тихо.

— Как я здесь оказалась? — голос дрожал.

— Ты заснула в кресле. Ты даже не заметила. Я перенёс тебя на кровать. Ты не проснулась. Сказала что-то про бутерброды. И про то, что ты любишь с маслом.

— Я не…

— Ты храпишь, между прочим. Очень мило.

— Я не храплю!

— Храпишь. И говоришь во сне. Очень интересные вещи.

Я вскочила с кровати, оттолкнув его руку. Он не сопротивлялся — только приоткрыл один глаз и лениво улыбнулся.

— Уже уходишь? А я думал, мы позавтракаем вместе.

— Немедленно! — Я схватила платье, которое валялось на спинке стула, и прижала к груди. — Это… это неприлично!

— Спать в одежде? — он приподнялся на локте, и его волосы рассыпались по подушке золотистым водопадом. — Я, между прочим, тебя не раздевал. Ты сама разделась. Во сне. Сказала, что жарко. Я пытался возражать, но ты сказала: «Не мешай, я сама решаю, когда мне жарко».

— Я такого не говорила!

— Говорила. И скинула платье. Очень грациозно. Я залюбовался и не посмел мешать.

Я натянула платье, не глядя на него, чувствуя, как горят щёки, уши, шея — всё, что можно. Пальцы не слушались, пуговицы не застёгивались. Я дрожала, и не только от холода.

— Мила, — позвал он. — Всё хорошо. Мы просто спали. Я не сделал ничего, на что ты не соглашалась.

— Просто спали? — я наконец повернулась к нему. — Ты меня обнимал! Твоя рука была на моём… ты…

— Ты замёрзла, — он сел, и одеяло сползло, обнажая его грудь. — Я грел. Это было по-дружески. По-соседски.

— Я не разрешала!

— А я не спрашивал, — он усмехнулся. — Ты спала. Ты не могла просить. Зато ты улыбалась во сне. Я подумал, что тебе хорошо.

Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать, что он… что я… что всё это неправильно. Но не нашла слов. Только фыркнула — глупо, по-детски, — накинула плащ и вылетела в коридор, слыша за спиной его тихий смех.

— Мила! — позвал он, и я не обернулась, хотя очень хотела. — Ты всё правильно ответишь! Я в тебя верю!

Я бежала по коридору, босиком ступая по холодным камням, чувствуя, как утренний воздух обжигает лицо. Туфли я забыла. И самообладание.

— Драконы, — прошептала я. — Ненормальные.

Но губы всё равно улыбались.

Пересдача теста прошла… неожиданно хорошо.

Я сидела за столом перед пятью судьями, стараясь не смотреть на Клауса, который расположился в стороне — якобы для «наблюдения за порядком». Его взгляд я чувствовала кожей. Он сверлил мне затылок, плечи, спину. И это отвлекало.

Вопросы были те же. Я написала: «Каменный барсук». «Ши-сана». «Борун принял дроу под свою защиту». И даже про законы Совета — теперь я знала правильные ответы. Я писала уверенно, почти не задумываясь.

— Неожиданно, — сказал судья-дракон, просматривая мой лист. Его маленькие глазки сощурились. — Откуда такие познания?

— Учила, — честно ответила я.

Клаус закашлялся — громко, наигранно. Судьи переглянулись. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась. Судья-гном покачал головой.

— Удовлетворительно, — объявил он.

Я выдохнула так, будто не дышала весь тест.

* * *

Когда я вышла из зала, меня догнала Лисса. Её лицо было бледным, глаза красными — она не спала всю ночь, переживая за меня.

— Мила! — она запыхалась, схватила меня за руку. — Ты слышала?

— Что? — не поняла я, всё ещё думая о своих ответах.

— Элинор уехала. Рано утром. С Кассианом. Они уже далеко. Прямо на рассвете.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Как уехала? Даже не попрощалась?

— Не успела, наверное, — Лисса пожала плечами, но в её глазах была грусть. — Может, боялась, что кто-то передумает. Или что прощание будет слишком тяжёлым. Владыка Кассиан торопился. Сказал, что дела не ждут.

Я смотрела в окно, на дорогу, уходящую в лес, теряющуюся среди сосен. Внутри было пусто. Я жалела, что не сказала ей главного — что она сильная, что у неё всё получится, что я горжусь ею. Что она заслужила своё счастье.

— Напишу ей письмо. Потом. Когда всё закончится.

* * *

После обеда нас собрали в Большом зале для следующего испытания. Судьи сидели на возвышении, претендентки — на стульях вдоль стен. Я выбрала место в углу, чтобы никто не видел, как дрожат мои колени.

— «Магическая совместимость с наследником», — объявил распорядитель, разворачивая свиток. — Древний амулет покажет, чья магия ближе всего к магии нашего Владыки. Это испытание не требует подготовки. Оно требует только правды.

Клаус держал в руках золотую цепь, на конце которой висел прозрачный кристалл — размером с куриное яйцо, огранённый, сияющий даже в полумраке. Он медленно обошёл каждую из нас. Когда он приближался к девушке, кристалл слабо светился — сначала белым, потом голубым, потом розовым. Цвета менялись, переливались, как мыльные пузыри на солнце.

— Валерия, — объявил он, и кристалл засветился ровным золотым светом — тёплым, но не ярким. — Неплохо. Для дракона.

Валерия улыбнулась, гордо вскинув голову, и бросила на меня победный взгляд.

— Брунхильда — серебряный, — кристалл засветился холодным, металлическим блеском. — Миран — синий, глубокий, как ночное небо. Авианна — зелёный, как весенняя листва.

Потом он подошёл ко мне.

— Мила, — сказал он, и его голос дрогнул от того…

Кристалл вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурилась на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние.

— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. — Такая совместимость бывает только у…

В зале повисла тишина. Я слышала своё дыхание. И чужое — затаённое, испуганное.

— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь!

— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — голос Клауса был тихим, но от него стыла кровь. Он сказал это не громко — но каждое слово падало, как камень, как приговор. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.

— Невесту? — вздохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым. — Ты называешь её…

— Невесту, — повторил Клаус, и его голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все. Невесты, участвующие в отборе.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась.

А я стояла, чувствуя, как жар заливает щёки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё переворачивается от его слов.

«Моя невеста».