Глава 12 «Наказать»

Утро следующего дня встретило меня серым небом и мелким противным дождём, который барабанил в окно, словно отбивал похоронный марш. Я стояла у туалетного столика, расчёсывая волосы, и думала о том, что вчерашний вечер был слишком хорош, чтобы не случилось чего-то ужасного сегодня.

Закон подлости работал даже в этом мире.

— Сегодня второе испытание, — объявила мне записочка, которую служанка просунула под дверь. — «Этикет». Обед с судьями. Парадная форма одежды.

Я посмотрела на гардероб. Вишнёвое платье было вчерашним, надевать его снова — моветон. Голубое — слишком светлое, на нём будет видно каждое пятно. Осталось изумрудное.

С открытыми плечами и кружевными рукавами.

Я надела его, чувствуя себя голой. Ткань облегала грудь, открывала ключицы, а рукава просвечивали так, что видна была кожа. Я посмотрела в зеркало и покраснела.

— Ты не на свидание, — сказала я себе, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Ты на испытание. Это просто платье. Просто кусок ткани.

Но внутри всё равно было неловко. Я привыкла быть незаметной, сливаться со стенами, со шторой, с цветом казённой мебели. А тут — на тебя смотрят. Все. И оценивают.

Я заплела волосы в косу — строгую, высокую, чтобы хоть как-то компенсировать откровенность наряда.

Малый зал снова превратили в столовую, но на этот раз стол был накрыт с особой пышностью. Хрусталь, серебро, фарфор — всё сияло и переливалось в свете свечей. Судьи уже сидели на своих местах, претендентки — нет.

Нас ввели по одной.

Я вошла и сразу поняла: сегодня всё будет сложнее. Судьи изучали. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый поворот головы. Я чувствовала себя под микроскопом.

— Мила, — распорядитель указал на место. — Рядом с судьёй от клана драконов.

Я внутренне застонала. Только не он. Только не этот тип с масляными глазками. Судья-дракон — дядя Валерии — был тем самым грузным мужчиной с тяжёлой челюстью и маленькими хитрыми глазками. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое случайно заползло на его тарелку. И он ещё не решил — прихлопнуть или сдуть.

— Рад познакомиться, — сказал он, когда я села. Голос у него был маслянистым, неприятным. — Мила, да?

— Мила, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мне хотелось скрестить руки на груди, прикрыться, но я заставила себя держаться прямо.

— Мила. Необычное… Для служанки.

— Я — претендентка, как и все здесь.

— Формально, — он усмехнулся, и его маленькие глазки сверкнули. — Но, знаете, Мила… Кожу не отстирать. Как бы вы ни наряжались, под шёлком всё равно останется грубая ткань. Это я образно. Но вы, надеюсь, понимаете.

— Я понимаю, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Слова, как едкая кислота, разъедали самообладание. — Вы к чему клоните? Говорите прямо.

Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовала запах табака.

— К тому, что вы здесь лишняя, девочка. И мы оба это знаем. — Он положил руку на стол, почти коснувшись моих пальцев. — Давайте договоримся. Вы отказываетесь от участия. Ссылаетесь на здоровье, на тоску по дому, на что угодно. А я даю вам столько, что хватит на три дома. С участком, с огородом, с видом на озеро. Уедете далеко отсюда и будете жить припеваючи. Никто вас не тронет. Никто не вспомнит.

Я посмотрела на него. В его глазах не было злобы — только расчёт. Холодный, циничный расчёт человека, который привык покупать и продавать всё, включая чужие судьбы.

— Вы предлагаете мне взятку? — спросила я тихо, чтобы не слышали остальные. Но в голосе моём прозвучала сталь, которую я сама в себе не знала.

— Я предлагаю вам сделку, — поправил он, и его улыбка стала шире. — Выгодную для обеих сторон. Вы получаете дом. Я получаю спокойствие. Моя племянница получает то, что ей принадлежит по праву. Все довольны.

— По праву? — я подняла бровь. — Никому ничего не принадлежит по праву, судья. Даже Клаусу. Его место — результат выбора его матери, её заслуг. Она завоевала уважение кланов. Ваша племянница ничего не завоевала, кроме вашего кошелька.

— Умная, — он усмехнулся, но в глазах мелькнула злость. — И наивная. Такие долго не живут.

— Это угроза? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Это предупреждение. Доброе. Отеческое.

Я выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза. Взяла себя в руки, хотя внутри всё дрожало.

— Мой ответ — нет. Я не продаюсь. Ни за три дома, ни за тридцать. И если вы ещё раз предложите мне такое, я расскажу всем, что вы пытались подкупить участницу отбора. При всех. С подробностями.

Его маленькие глазки сузились до щелочек, и в них загорелся огонь.

— Вы пожалеете, — прошипел он. — И никто вам не поверит. Я — судья, член совета. А вы — служанка, которая случайно затесалась в высшее общество. Слово против слова. Чьё возьмёт?

Он отодвинулся, скрестил руки на груди, и до конца обеда не проронил ни слова. Но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой, обещающий неприятности. Он буравил мне спину, затылок, плечи. Я физически ощущала, как этот взгляд пытается меня раздавить.

* * *

Обед закончился. Судьи удалились на совещание, претендентки разбрелись кто куда. Я вышла в коридор, чувствуя, как дрожат колени. Разговор с судьёй-драконом вымотал меня больше, чем любое испытание. Я прислонилась к холодной каменной стене и закрыла глаза.

— Ты в порядке? — спросила Брунхильда, проходя мимо.

— Да, — соврала я. — Просто устала.

— Он к тебе приставал? — она кивнула в сторону зала.

— Приставал — не то слово. Предлагал три дома в обмен на мой уход.

— Грязные игры. Стандарт. И что ты ответила?

— Послала его. В вежливой форме.

Брунхильда усмехнулась, но в её глазах мелькнула тревога.

— Будь осторожна. Такие, как он, не прощают отказов. Они привыкли получать своё.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею по-другому.

Она кивнула и ушла, а я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как сердце постепенно успокаивается.

Мне нужно было побыть одной. Или с кем-то, кто не будет задавать вопросов. Я свернула в библиотеку.

В поместье Клауса библиотека была огромной — двухэтажной, с лестницами, галереями и тысячами книг. Я любила это место. Здесь пахло старым деревом, лучший запах. Когда мне было грустно или страшно, я приходила сюда — садилась в кресло у камина и читала. Или просто сидела, глядя на огонь.

Сегодня камин не горел. В углу, в глубоком кожаном кресле, кто-то сидел. Я замерла.

Элинор. Она не слышала, как я вошла. Сидела, поджав ноги, и плакала. Тихо, беззвучно, как это умеют делать только те, кто привык скрывать эмоции. Слёзы текли по её щекам, но лицо оставалось каменным. Губы не дрожали. Только глаза — огромные, полные боли — выдавали, что внутри неё происходит что-то страшное.

Я замерла на пороге, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Сделать вид, что ничего не вижу?

— Простите, — сказала я тихо, делая шаг назад. — Я не хотела…

Она подняла голову. Увидела меня. И её лицо исказилось — от ужаса, от стыда, от бессилия. Словно маска треснула, и под ней оказалось живое, израненное сердце.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Мне… мне нужно с кем-то поговорить. Я больше не могу молчать.

Я подошла ближе, села в соседнее кресло. Молчала, не зная, с чего начать. Она молчала тоже.

— Я знаю, — сказала я наконец. — Про вас с Алдионом.

Она побледнела. Схватилась за подлокотник.

— Что?..

— Я слышала вас. Я не хотела. Я просто… моя комната рядом с вашей гостиной. А стены тонкие. — Я опустила глаза, чувствуя себя предательницей. — Простите. Это было нечестно с моей стороны — подслушивать. Я не нарочно. Честное слово.

Она долго молчала. Потом выдохнула — так, будто несла тяжёлый камень и наконец опустила его на землю. Выдох получился долгим, дрожащим.

— Ты поэтому на меня так смотрела? — спросила она. — На ужине?

— Я не знала, что делать, — честно ответила я. — Я не хотела вмешиваться. Это не моя тайна. Я вообще не должна была её знать.

— А теперь? — она посмотрела на меня — и в её глазах была не злоба, а отчаяние. Такое глубокое, что мне захотелось заплакать вместе с ней. — Теперь ты расскажешь всем? Валерии? Она обрадуется. Она меня уничтожит. С удовольствием.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не расскажу. Никому. Я… я хочу помочь.

— Помочь? — она горько усмехнулась. — Как? Ты не можешь отменить отбор. Ты не можешь заставить Клауса отказаться от меня, если я вдруг выиграю. Ты не можешь…

— Я могу быть рядом, — перебила я. — Могу поддержать. Могу отвлечь Валерию, пока ты встречаешься с Алдионом. Могу придумать, как сделать так, чтобы ты вылетела, не опозорив свой клан. Могу… я не знаю, что ещё. Но я попробую.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой, и слёзы снова потекли по щекам. — Если я вылечу с позором — мой клан отвернётся от меня. Меня отправят в дальнее поместье, выдадут замуж за первого встречного. И я больше никогда не увижу Алдиона.

— А если останешься? — спросила я.

— Если останусь — стану невестой Клауса. И тогда мы с Алдионом тоже никогда не будем вместе. А я не смогу жить с другим, зная, что он страдает.

— Так выхода нет? — я чувствовала, как сердце сжимается от жалости. Какой жестокий мир. Как можно так обращаться с живыми людьми?

— Есть, — она вытерла слёзы, и в её глазах вдруг вспыхнуло что-то твёрдое, решительное. — Я должна всё сказать. И мы сбежим с ним!

— С ума сошла? — я схватила её за руку, сжала так, что она вздрогнула. — Тебя же…

— Убьют? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня перехватило дыхание. — Вряд ли. Сослать — да. Позор — да. Но я не могу больше врать. И он не может. Мы устали. Понимаешь? Устали притворяться, что друг друга не существует.

Я смотрела на неё и понимала, что впервые вижу настоящую Элинор — не ледяную статую, не эльфийскую принцессу, а живую, страдающую, отчаянную женщину, которая готова на всё ради любви. Оказывается она довольно эмоциональна.

— Не надо, — сказала я тихо. — Не сейчас. Дай мне подумать. Может быть, я смогу что-то придумать.

— Что ты можешь? — она покачала головой.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я попробую. Обещаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — и вдруг слабо улыбнулась.

— Ты странная, Мила, — сказала она.

— Может быть, потому что я сама ничего не теряю? — пожала я плечами.

— Или потому что ты знаешь цену потерям, — ответила она. — Я вижу. У тебя тоже болит.

Я не стала ничего говорить. Потому что она была права.

* * *

После обеда объявили третье испытание — кулинарное. Прям какое-то шоу.

Каждая претендентка должна была приготовить блюдо своего народа. Гномы — мясной пирог. Эльфы — изысканный десерт. Дроу — травяной настой. Птицы — воздушное безе. Драконы — запечённое мясо с пряностями.

А я — человек — должна была приготовить… что?

— Что хотите, — сказал распорядитель. — Главное — чтобы блюдо отражало вашу культуру.

Я задумалась. Что я умею готовить? Тосты. Яичницу. Макароны с сыром. И пирог — тот самый, который я пекла с Гретой на кухне, когда хотела поднять настроение или когда мне было особенно одиноко. Шарлотку!

Я взяла муку, масло, яблоки, корицу. Замесила тесто — как учила Грета. Начинку — как любила сама. Поставила в печь. И забыла про него на время. Долгое время…

Пирог сгорел. Чёрный, как уголь, с плавающими угольками вместо яблок. Снаружи черный… внутри — сырой.

— Отлично, — прошептала я. — Просто отлично. Теперь меня точно выгонят. И домика не будет, и ничего.

Другие девушки уже несли свои шедевры к судейскому столу. Брунхильда — румяный мясной пирог, от которого пахло луком и перцем. Элинор — изящное пирожное с золотыми лепестками. Миран — травяной настой с медовым оттенком. Авианна — белоснежное безе. Валерия — запечённое мясо в красном вине, которое выглядело как произведение искусства.

Я несла чёрное нечто на подносе. Хотела приготовить заново, а этот выкинуть, но время поджимало…

Судьи переглянулись. Кто-то хмыкнул. Валерия улыбнулась — открыто, злорадно.

— Что это? — спросил судья-гном.

— Пирог, — ответила я. — С яблоками. Я… отвлеклась.

— Он сгорел, — констатировал судья-дракон с довольным видом. — Дисквалификация по требованию…

— Не торопитесь, — сказал Клаус.

Он встал, подошёл к моему подносу, взял вилку. Отломил кусочек угля — да, именно угля — и отправил в рот.

Все замерли. Я видела, как напряглись его скулы. Как дрогнула рука. Как он заставил себя жевать, хотя, наверное, хотелось выплюнуть и вытереть язык.

Он жевал. Долго. Медленно. С выражением глубочайшего сосредоточения. Как дегустатор, который пробует редкое вино, а не горелую корку.

— Интересный вкус, — сказал он наконец. — Дымок, горчинка… и карамельные нотки. Необычно.

— Там нет карамели, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Там вообще ничего нет, кроме угля и золы.

— Мне нравится.

Он отломил ещё кусок. И ещё. И ещё. Съел почти весь пирог — чёрный, страшный, несъедобный — под изумлёнными взглядами судей и претенденток. Я смотрела и не верила своим глазам. Зачем он это делает?

— Очень вкусно, — объявил он, вытирая губы салфеткой. — Оставляем.

Судьи и претендентки перешли в разговоры о их блюдах.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он наклонился ко мне — так близко, что я почувствовала его запах.

— Это было ужасно, — прошептал он. — За такой пирог тебя нужно наказать. Не подставляй меня больше.

— Тогда зачем ты… вы…

Он отвернулся и ушёл, оставив меня стоять с подносом в руках, с открытым ртом и с бешено колотящимся сердцем.

После испытания я бродила по коридорам, пытаясь успокоиться. Что значит «наказать»? Опять смущает меня? Или это я такая извращенка, а он просто заставит драить его туфли?

Я свернула в боковую галерею, ведущую к западному крылу, и услышала голоса.

— Ты предала меня!

Миран. Её голос был полон ярости и боли. Она кричала, но как-то надрывно, срываясь на шёпот.

— Ты обещала так не делать! Клялась!

— Я не могла иначе, — ответила Брунхильда. Спокойно, но в её голосе слышалась усталость. Глубокая, как колодец.

— Прости.

— Прости? — Миран рассмеялась — горько, надрывно, зло. — Ты нарушила слово. Ты вообще не должна быть тут!

— Ты знаешь сестру, у неё язык без костей, — тихо сказала Брунхильда. — Если бы я не вмешалась, её бы сослали в рудники. Ты этого хотела?

— Лучше ссылка, чем ложь! — крикнула Миран. — Ты не имела права решать за неё, а она — за тебя!

Я замерла за углом, прижавшись к стене. Сердце колотилось. Не моё дело. Не моё дело. Надо уходить. Но ноги не слушались.

— Я знаю, что ты здесь, — вдруг сказала Брунхильда.

Я сделала шаг, чувствуя себя нашкодившей кошкой. Щёки горели от стыда.

— Простите, — сказала я. — Я не хотела подслушивать. Я просто шла мимо… правда.

Миран смотрела на меня с ненавистью. Потом развернулась и ушла, не сказав ни слова. Шаги её затихли вдали.

— Тяжело, — сказала Брунхильда, глядя ей вслед. — Она злится.

— На тебя?

— И на себя. И на весь мир. На то, что мир устроен так, а не иначе.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, будто решала, стоит ли верить.

— Приходи сегодня ночью в мою комнату, — тихо сказала она. — Я всё расскажу. У тебя есть право знать.

— Почему у меня? — удивилась я. — Я же… я никто. Служанка. Чужая.

— Потому что ты единственная здесь, кто не врёт, — ответила она. — И потому что ты вчера за меня вступилась перед Валерией. Я не забыла. Ты рисковала. Просто так. Без выгоды.

— Я просто… не люблю, когда кого-то травят. Сама была в шкуре жертвы.

— Вот поэтому, — она кивнула. — Приходи.

Она ушла, оставив меня стоять в пустом коридоре.

* * *

Ночь опустилась на поместье тяжёлым бархатным одеялом.

Я ждала, пока в коридоре стихнут шаги, и тихонько выскользнула из своей комнаты. Босиком — чтобы не стучать каблуками. В старой ночной рубашке — чтобы не шелестеть платьем.

Тёмный коридор казался бесконечным. Луна светила в высокие окна, отбрасывая на пол причудливые тени. Я кралась, как вор, хотя шла всего лишь к соседней двери.

Комната Брунхильды в конце коридора, рядом с башней. Дверь была приоткрыта. Я постучала — тихо, условным стуком.

— Входи, — раздалось изнутри.

Брунхильда сидела на кровати в простой шерстяной рубашке. Её рыжие волосы были распущены, и без обычных косм она выглядела моложе и уязвимее. Почти девочкой. Я не привыкла видеть её такой.

— Садись, — она кивнула на стул. — Чай будешь?

— Не откажусь.

Она налила мне травяного чая из маленького заварника. Пахло мятой и медом. Тепло разлилось по ладоням, успокаивая.

— Я не та, за кого себя выдаю, — начала она, не глядя на меня. — Ты, наверное, догадалась.

— Немного, — честно ответила я. — Ты слишком хорошо знаешь этикет для гномихи из шахт.

— Гномы нашего мира живут в лесах. А я выросла, так-то, в шахтах, — усмехнулась она. — Мой отец — Борун.

Я поперхнулась чаем. Поставила чашку, вытерла губы.

— Борун? Тот самый? Старый гном, который стал регентом дроу после смерти их владыки? Лори, кажется.

— Тот самый, — кивнула она. — Мой отец — легенда.

— Это значит…? — я смотрела на неё во все глаза. Теперь многое становилось понятным — и её манеры, и её знание обычаев, и та лёгкая отстранённость, которую я замечала иногда.

— Это значит, что гномы отказались участвовать в отборе, и дроу прислали двух невест — Она сделала глоток чая, и я увидела, как дрожат её пальцы.

— Но ты же дочь Боруна, — сказала я. — Это открывает любые двери. Вроде мать Клауса дружила с ним.

— Это закрывает их, — поправила она, и в её голосе зазвучала горечь. — Мой отец — регент. Если станет известно, что его дочь участвует в отборе от чужого клана, начнутся разборки. Кому она принадлежит? Кто её послал? Что она здесь забыла? Слишком много вопросов. Слишком много риска.

— Поэтому ты скрываешь своё происхождение?

— Поэтому я притворяюсь простой гномихой из глубинки, — усмехнулась она. — И у меня неплохо получается.

— А Миран? — спросила я. — Почему она злится? Что между вами произошло?

Брунхильда вздохнула, поставила чашку на стол. Её лицо омрачилось.

— Мы были подругами. С детства. Мы играли вместе, учились вместе, дрались вместе. А вот мою сестру она терпеть не может.

— Она злится на тебя за то, что ты тут вместо сестры?

— Да, но сестра сразу проболталась бы. Да и про жениха её я не соврала — Она опустила глаза. — Миран считает, что сестра мной манипулирует и давит на жалость. А я опять за всех отдуваюсь. За клан гномов, за дроу, за сестру.

— Но ты делаешь благое дело — воскликнула я. — Как это может быть предательством?

— Потому что сделала это за её спиной. Не спросив. Не посоветовавшись. Просто пришла и сказала: «Я всё решила». — Она помолчала. — Я знаю, что она беспокоится. Но у меня своя голова на плечах.

Я молчала. Что тут скажешь? Я понимала Миран. И Брунхильду тоже понимала. Иногда нет правильных ответов, только разные виды правды.

— Она злится не из-за того, что я скрываю происхождение, — продолжила Брунхильда. — А из-за того, что я посмела быть сильной без неё. Мы всегда были вместе. А теперь… теперь она чувствует себя лишней. Ненужной. Как будто её предали.

— Но вы же подруги, — сказала я. — Вы помиритесь.

— Надеюсь, — она посмотрела на меня. — Но не сегодня. И не завтра. А пока…

— Всё будет хорошо… — я сжала её руку. — Я никому не расскажу, — сказала я. — О твоём отце. О Миран. Обо всём.

— Знаю, — Брунхильда сжала мою руку. — Потому что ты тоже умеешь хранить тайны. Я вижу.

— С чего ты взяла?

— Ты смотрела на Элинор и Алдиона так, будто знаешь о них что-то, — усмехнулась она. — И не сказала ни слова. Это дорогого стоит.

Я покраснела.

— Ты… ты тоже знаешь?

— Я давно знаю, — она пожала плечами. — Думаю все это видят, но никто ничего сделать не может.

Мы помолчали. Тихо потрескивали дрова в камине. Где-то вдалеке ухнула сова.

— Мне пора, — сказала я, вставая. — Завтра новый день. Новое испытание.

— Иди, — кивнула Брунхильда. — И… Мила?

— Да?

— Будь осторожна.

— Знаю, — я вздохнула. — Но… Мне терять нечего.

— Это неправда, — тихо сказала она. — Тебе есть что терять. Себя. Не потеряй себя.

Я выскользнула в коридор, вернулась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тайны. Сплошные тайны.

Элинор и Алдион. Брунхильда и Миран. Судья-дракон и его угрозы. И Клаус — главная загадка.