Российская Империя.

Красная площадь.

Они врывались в тучу монстров, как раскаленный клинок в масло, уничтожая их десятками, сотнями…

А божества все стояли подле собора, не спеша присоединиться к общей свалке. Словно оценивали боевые навыки царя с его верным конем. Или хотели дождаться, пока царь сам не упадет подле них на колени.

Царь не пожелал продолжать «развлекать» их — и направил Булата прямо на них. Наперерез встала настоящая стена тварей — черная, казавшаяся бесконечной, что ревела тысячами глоток. Он рубил, не глядя, отдавшись чистым инстинктам, забыв про боль, иссушенные каналы и то, что его вот-вот покинет сознание. Левая рука онемела окончательно, а правую начинало сводить судорогой. Каждое движение отдавалось болью в пульсирующем боку. И только кроха силы, оставшаяся у него в груди, не давала царю сдаться. С каждым ударом она становилась все меньше.

Твари сыпались на них со всех сторон, меч Петра казался свечой в море тьмы. Булат фыркал, бил копытами, крушил черепа, не давал монстрам задеть своего всадника, однако и на нем появлялись все новые раны.

Наконец они прорвались через последнюю линию обороны, и конь поскакал по раскаленной брусчатке к Лобному месту, где их ждали божества.

Орда опять замерла. Как по команде, тысячи тварей, которые нескончаемым роем лезли из порталов, припали к земле, словно поклонились своим господам.

Их было двое. Одна великанша, закованная в ржавые доспехи. Ее глаза были закрыты повязкой, из-за которой тек поток желеобразного света. В одной руке у нее был тяжелый меч величиной с двухметровую рельсу, в другой слегка покачивались весы. Подле нее сидело еще одно божество — и оно напоминало помесь монстроподобного человека и гигантского шакала. Кажется, нечто похожее было у Египтян в мифологии, это был их бог смерти. Катя ужасно любила книжки про древние страны и их мифы.

Петр вздохнул. Он слышал как бьется собственное сердце — где-то в горле, отдаваясь во всем теле. Вспомнив дочь, он немного приободрился. Интересно, как у них с Пашей и Настей дела?

— Царь Петр Петрович Романов, — прогремело божество с весами. — Наконец-то ты дошел до тех, кто будет тебя судить…

Ее весы заколебались. На одной чаше появилось перышко, а на другой сердце… И оно билось.

Петр скрипнул зубами. Билось в такт его собственному сердцу, которое, казалось, отсчитывало последние мгновения. Весы качались.

— Ты правил целых триста лет, — вещала божество-судья. — И накопил море грехов. Ты казнил, обманывал, свергал и участвовал в войнах. Что ты скажешь в свое оправдание?

— Да пошла ты, — сплюнул царь. — Мне некогда оправдываться перед какой-то мелкой богиней чуши. Поднимай свой меч, покажи, что умеешь не только болтать. А твой питомец…

И он указал острием на божество-шакала.

— Может, не только скулить.

Божество-судья снисходительно улыбнулось. Перышко на ее весах поднялось вверх, а сердце буквально упало.

— Виновен! — провозгласила богиня и вскинула свой тяжелый меч. — На колени, царь, и позволь мне, Судье, отсечь твою голову!

— Прости, но Романов не перед кем не становится на колени, — сказал царь. — Ни перед людьми, ни перед богами. Поэтому…

— Тогда ты будешь сожран, грешник!

Божество-шакал поднялся на передние лапы. Он оказался высоким как столб. И был даже выше немаленького Булата.

— Я буду жевать тебя вечность, — произнес он, — до тех пор, пока от тебя не останется только крик…

С этими словами он вытащил из-за спины два кривых меча-хопеша и, оскалив пасть, с жутким рыком бросился в бой.

Булат рванул влево, мечи пронеслись в сантиметре от головы Петра, в ответ царь рубанул мечом по лапе шакала. Лезвие врезалось в плоть и оставило царапину, из которой хлынул золотистый свет.

Божок взвыл от ярости, кинулся на царя, раскрыв пасть, где зубы росли в два ряда, а в глотке не было ничего, кроме тьмы. На миг Петр заглянул в это море тьмы. Время словно остановилось, и он услышал стоны, крики и мольбы о пощаде. Всех тех, душ, что были навеки заперты внутри этой твари.

…Ужасный миг миновал, и Петр едва успел пригнуться, как зубы сошлись напротив его лица. Булат не зевал — ударил тварь копытом в грудь, и божок пошатнулся, потеряв равновесие.

Петр вскинул меч. Ударил. Острие вошло в шею монстра по рукоять, а затем вспыхнуло яростным пламенем. Божок взревел, а вместе с ним и весь легион душ, что был заперт внутри. Гром криков был настолько силен, что, казалось, Кремлевская стена сейчас рухнет.

От этого крика поднялась магическая волна. Булата толкнуло прочь, но царь не остановился: выпрыгнув из седла, вновь всадил меч в божка, и на этот раз попал твари в глазницу. Клинок пробил череп, шакал рухнул на колени, а царь продолжал рубить, совсем потеряв чувствительность рабочей руки. Последний удар пришелся твари в череп, и башка взорвалась сияющими осколками. Наружу хлынул золотой ветер, в котором метались воющие души, а царя буквально снесло с места.

Устоять на ногах у него получилось каким-то чудом, пропахав черту мечом, он остановился. От божества осталась только кучка тлеющего пепла.

— Минус один, — выдохнул Петр, но осекся. Он забыл о Судье.

А вот она о нем не забыла. И орда тоже.

По щелчку пальцев твари ринулись… нет, не на царя, а на Булата, который пытался прикрыть собой Петра, к которому бежала богиня, размахивая мечом. Оттесненный конь буквально утонул в тварях, которых стало только больше.

Когда богиня оказалась рядом, царь приготовился ударить, но она просто растаяла, как и не было ее. Меч впустую рассек воздух, Петр начал поворачиваться, уже зная, что не успеет…

Он смог только закрыться мечом, на который тут же рухнул клинок Судьи. Звякнуло так, что у царя заложило уши. Еще удар, и перед глазами встала кровавая пелена.

Проморгавшись, он увидел меч, расколотый надвое, лужу крови, в которой лежал царь, а еще Булата — тот взрывал море монстров, пытаясь выбраться. Коня всего опутывали твари, ползали по нему как мухи, оставляя все новые раны.

Конь отдалялся. Вернее нет, отдалялся сам Петр. За ногу его куда-то тащили.

Это была Судья. Держа царя за сапог, она волокла его к Лобному месту.

— От судьбы не уйдешь, Романов, — повторяла она каждый шаг. — За все свои преступления тебя ждет обезглавливание. Как и всех грешников, которых здесь, на этом самом месте, твой отец лишал голов…

Царь скрипнул зубами. Это была правда. Здесь Петр Первый, еще молодым человеком, рубил головы восставшим стрельцам. Младший Романов тоже это видел. Его привели на это место еще ребенком — ему не было и десяти лет.

Его заставили смотреть, как Петр Первый лично лишает стрельцов жизни. Мать сжимала руку сына, дрожала, но смотрела. Когда отец поднимал топор, а к плахе подводили очередного стрельца, Петр хотел отвернуться, но мать сжимала его руку и шептала:

— Не отворачивайся. Отец смотрит…

Отец смотрел. Каждый удар топора смотрел на сына, зная, что рано или поздно и ему придется делать то же самое.

И вот Петр снова на этом месте. Вот только не в качестве зрителя.

Судья бросила царя на каменный постамент, который в тот далекий злосчастный день напитался кровью чуть ли не сотни человек. Встала над ним, наступила сапогом ему на грудь. Петр попытался сбросить ее, но тело не слушалось. Из него хлестала кровь, и он не мог разглядеть, откуда… Казалось, отовсюду, он весь был одной сплошной раной. Тела он совсем не чувствовал. Веки держались на одним огромным усилием, и те крохи силы, что еще теплились в нем, уходили именно на это. На поддержание сознания, что вот-вот грозилось ускользнуть.

— Триста лет грехов, Романов, — улыбнулась Судья, вскидывая меч. — Сейчас ты расплатишься за каждый из них. Не бойся. Я милосердна. Твоя жизнь оборвется за одно мгновение.

Меч поднялся, и стал похожим на огромный черный столб.

Петр смотрел на него как завороженный. Он не мог поверить, что это конец, но, похоже, так и было. Его век бесславно окончен.

Булата нигде не видно, в ушах стоял звон, и сквозь слышался рев тварей, кажется, где-то далеко-далеко ржала лошадь… Очень печально, по-человечески, как перед смертью. Да, ту лошаденку, что давным давно унесла маленького Петра, отец тоже не пожалел. Она кричала почти так же…

Столб качнулся. И начал падать — прямо на распростертого на Лобном месте царя. И падал он, словно в замедленной съемке. Все звуки пропали. Мир поплыл, холод разлился по жилам, заглушая боль во всем теле. Вдруг где-то вспыхнул свет, и царь попытался закрыться рукой, но она не слушалась. Лежала как прикованная цепью.

Царь выдохнул, будто отпуская жизнь на все четыре стороны.

И закрыл глаза.

* * *

Булат прорывался к царю, но тварей было настолько много, что ему приходилось буквально скакать по ним, как по холмам. Он закапывался в них, тонул, принимая все новые удары и укусы, но все равно бежал.

Нет, облажаться было смерти подобно. Он должен успеть!

А эта тварь… Судья притащила Петра на тот уродливый постамент, и вот-вот отрубит ему голову!

— Держись! — только и смог выкрикнуть Булат, вырвавшись из толпы тварей, но уже в полете его сбили и он снова рухнул в кучу монстров. Как он не бился, но его снова топили. Как в болоте.

Последнее, что он смог увидеть, это качнувшийся меч. Неумолимо быстрое лезвие рухнуло на Петра.

Потом была какая-то вспышка, и конь окончательно утонул в море чистой яростной тьмы.

* * *

Свет. Он бил в глаза Петра и не давал ему спокойно уснуть.

Он был настолько ярким, что, казалось, вот-вот прожжет в глазу дырку. Хотя если царь мертв, то какая теперь разница?

Нечто закрыло собой свет, потом исчезло и царь поморщился. Это что, меч? Такой длинный и такой медленный? И он все еще не лишил его жизни?

Вздохнув, царь открыл глаза и, да, это был меч. Петр видел его очень-очень близко.

Он торчал прямо из камня, на котором лежала голова царя. Лезвие рассекло каменюку, едва разминувшись со своей жертвой. Промахнулась?..

Царь перевел взгляд на Судью, что так и стояла над ним, сжимая меч в пальцах, и, казалось, она вот-вот снова поднимет свое жуткое оружие. Единственное, что могло ей помешать, было отсутствие головы, что лежала неподалеку, лишившись своей повязки.

Судья хлопала глазами, из которых как вода брызгал свет.

— О, боже… — повторяла она, пока световые слезы лились из ее глаз как ручьи. Глаза расширялись, становясь похожими на блюдца. — Какое все красивое… Какое все светлое… Но как же много везде зла… Как много грехов… КАК МНОГО ЗЛА!

Она закричала, ее голова начала трескаться под нарастающим напором света. Громыхнуло, голову разметало по площади светящимся пеплом. Царь успел зажмуриться, но один из осколков рассек ему щеку. Боли не было.

Когда эхо от ее крика затихло, Петр открыл глаза.

Он был жив, как это ни странно. Было так тихо, что казалось закончилась не только битва, но и вообще все на свете. Царь попытался встать, но тело точно приковали к земле. Более того, он снова стал сползать куда-то в темноту, из которой и вырвался минуту назад.

С трудом повернув голову, Петр увидел монстров, и нет, они не неслись на него со всех ног, чтобы порвать в клочья. Он увидел только трупы.

Вся площадь была завалена трупами тварей. Ни одна не двигалась. Из-под нее кто-то вылезал, и это был Булат. Едва живой и недовольно фыркающий.

Царь улыбнулся, сознание покидало его. Он знал, что умирает. Ну хоть этот славный конь спасется… Он же…

А Петр и так слишком стар для всего этого дерьма. Крови из него вылилось явно больше положенного. Да и грехов было много, тут богиня не соврала. Они и утаскивали царя в пучину.

И прежде чем окончательно закрыть глаза, Петр вознес их к небу. Возможно, ожидая увидеть там Его, в которого, по правде говоря, не сильно то и верил, а может, и почуяв, что там точно что-то должно быть…

За миг до того, как раствориться во тьме, царь и в самом деле увидел Его. Он медленно спускался к нему с неба. Темный силуэт заливали лучи света. За спиной колыхалось нечто, похожее на плащ.

* * *

Остров где-то в Индийском океане.

— Саня, ты где⁈ — крикнул Валера, пытаясь пронзить взглядом дым, что покрывал все, куда ни глянь. Одной рукой он держал Чехова, которого минуту назад вытащил из плена очередного обелиска. — Отзовись!

Чехова они нашли на одном из тропических островов. Он сидел на черном троне, опутанный нитями, рядом с обелиском, что торчал из скалы как уродливый черный зуб. Вокруг лежали черепа каких-то обезьян, и, подойдя поближе, Валере с Сашей пришлось столкнуться с силой обелиска. Он не стал заводить громких речей и решил просто спалить их магическим лучом. Одна вспышка, и пальма сбоку зажглась как новогодняя елка.

Саша с Валерой прыгнули за камень, и его тут же срезало, едва не располовинив обоих на месте. Им пришлось попрыгать, поуворачиваться, и нехило вспотеть, пытаясь приблизиться к обелиску, чтобы снести ему «крышу», но он был крепким орешком — его испепеляющий луч находил их везде. Через десять минут остров был в огне, песок обратился в стекло, от жара кожа буквально горела, под ногами постоянно мешались черепа тупых обезьян, которых, походу, лазер использовал в качестве мишени. Вот и пристрелялся, сволочь.

Провалив очередную попытку добраться до Чехова, Валера с Есениным залегли за холмиком.

— Вот гад, — прошипел Саша, закатывая тлеющие рукава. — Сейчас я его…

Его глаза зажглись Хаосом.

— Постой! — схватил его за плечо Валера. — Забыл, что мы обещали Мише? Действовать тоньше… — Он вытянул губы трубочкой. — Тоньше. А не то Миша будет ругаться.

Это было непросто, но Саше пришлось уступить. Хаос в глазах уступил место обычной есенинской скуке.

— Тоньше?.. — переспросил он.

Валера кивнул. Опять вытянув губы трубочкой, повторил:

— Тоньше… Без взрывов, всплесков неудержимой магии Хаоса и МОГУЧИХ УДАРОВ. Тоньше.

И он с заговорщическим видом похлопал пальцем по виску.

Есенин почесал голову. Это было непросто. По сути Миша просил думать головой и победить врага одной хитростью. Про хитрость Есенин забыл с того момента, когда впервые, еще в школе, понял, что любого хулигана, что пытался издеваться над ним, можно просто подпалить как надоедливую шавку.

— Тоньше! — повторил Валера с таким видом, будто он сам не мог представить, как это действовать тоньше.

Впрочем, так оно и было. Когда тебе несколько тысяч лет, и все эти годы ты только и делаешь, что уничтожаешь Галактики, слово «тоньше» стало для тебя чем-то… Невозможным.

Тем не менее, эти два сильнейших мага Земли решили действовать тоньше.

— Братаны! — и ударив по рукам, кинулись в бой.

Через пять минут они оказались на том же самом месте. Оба усталые, потные, подпаленные, в наполовину сгоревшей одежде. Они были на грани смерти целых одиннадцать раз. На голове Валеры тлел волосок.

— Тоньше⁈ — зарычал Есенин, потушив его пальцами.

— Тоньше…

Они попробовали еще раз, и результат был таким же. Они снова едва не погибли. На Валере сгорели даже шорты, но к счастью семейники пока держались, прожженные в трех местах. Есенин ругался на Валеру, он был в остатках рубашки и подтяжках, в руках то и дело сверкало зеркальце, которым он, как мог, пытался поправить прическу. Тщетно.

Тогда они решили поменять тактику. Один должен был героически отвлекать клятый лазер, а другой спасти Чехова. Это в их понимании и значило действовать тоньше.

— Братаны! — и оба ударили по рукам.

Увы, все сразу же пошло не по плану. Обелиск плевался в них лазеров уже из «двух стволов», и Валерины семейники прожгло в четвертом месте. Подобраться к нему ближе, чем на полсотни метров, действуя «тоньше» оказалось совсем непросто.

Поэтому Валера решил идти на прорыв. Отринув страх и опасность сгореть живьем в расцвете лет, как вещи недостойные короля, он выставил перед собой огромный камень, как щит, и кинулся вперед. Есенин заходил сбоку.

Обелиск буквально взбесился, и уже на подступах Валере пришлось отбросить камень, проявляя невиданные чудеса ловкости. Поднырнув под луч, он кинулся к Чехову.

— Отвлекай его, твою мать!!!

Есенин не стал себя просить дважды. Как на амбразуру, он кинулся прямо на обелиск, который вот-вот готовился плюнуть лучом в лоб Валере. О том, что он будет, делать, когда окажется на пути у сверкающей смерти, он как-то не подумал, но решил действовать по принципу, который высказал один очень умный деятель прошлого: сначала ввязаться в драку, а потом подумать.

Валера времени зря не терял. Схватил Чехова вместе с каменным стулом и, подняв его над головой, кинулся прочь. Обелиск оставил Есенина в покое и, собрав всю свою энергию, нацелился прямо на Валеру.

Тот бежал со всех ног, но по прямой. Идеальная мишень. И обелиск об этом знал.

— Не-е-е-ет! — крикнул Есенин, и за миг до того, как обелиск поразил цель, кинулся лучу наперерез.

Луч попал ему прямо в грудь, а потом…

* * *

— Саня! Са-а-а-аня!!!

Расхаживая по дымящемуся кратеру, в который превратился остров, Валера кричал и кричал, но друг не отзывался. Он почти отчаялся, но когда дым от взорвавшегося обелиска немного рассеялся, на остекленевшем песке показалось тело. Поставив Чехова вместе с креслом на землю, Валера кинулся прямо к Есенину.

Он был весь черным, дымился, словно только что испеченный гусь, его прическа была безнадежно испорчена. В груди была дыра, которая дымилась как печная труба. Упав на колени, Валера хотел было исторгнуть из себя крик, полный боли и отчаяния за погубленную жизнь друга, но вместо этого решил сделать ему искусственное дыхание рот в рот.

Вдруг поможет? В кино всегда помогало.

— НЕ СМЕЙ! — вскинулся неожиданно воскресший Есенин. — Этот день и так полное дерьмо!

Валера на радостях заключил друга в братские объятия, а потом задался вопросом, а как? А какого черта обелиск?..

Есенин задал себе тот же вопрос и в недоумении ощупал свою грудь. Да, его неплохо приложило, но он явно жив. А ведь луч…

— Ага, — и в его пальцах появилось потемневшее обуглившееся зеркальце, которым он за минуту до этого пытался вернуть своим волосам былую «растрепистость». — Полагаю, оно и сработало тоньше…

Валера улыбнулся. И снова обнял братана так, что у него кости хрустнули. Миша будет ими гордиться!

Сзади послышалось мычание, и им пришлось прерваться. Чехов приходил в себя. Ему было паршиво, после нескольких недель, которые он провел, как дойная корова на привязи, сил у него оставалось совсем немного. Но он был жив…

— И не отказался бы от чего-нибудь горячительного, — сказал он, когда Валера, разорвав нити, помог ему встать на ноги.

При виде своих спасителей самый лучший лекарь планеты, впрочем, немного придержал свои желания. Оба дымились, оба были как после газовой атаки. Обелиск не пожалел Валерины семейники, и если бы не пара клочков ткани, что налипла на наиболее важные части, все было бы совсем грустно.

Они уже хотели уходить, как во Внутреннем Хранилище послышался встревоженный голос Михаила:

— Валера! Где вы? Что с Чеховым?

— Порядок, — довольно ответил Валера, перекидывая мага на плечо, как мешок с картошкой. — Сейчас доставим в лазарет. Дай только найдем какие-нибудь штаны, а не то…

Но не успел он закончить, как перед ними открылся портал, и оттуда вышел Миша. Валера хотел было, как обычно, хлопнуть его по плечу, удивившись с какой легкостью он теперь оперирует порталами, а заодно и спросить, что за тряпка болтается у него за плечами? Однако вид Кузнецова был совсем не веселым.

И даже больше. У него было такое лицо, как будто кто-то умер.