Сахалин.
Сахалин встретил меня вечерней прохладой. После пыльной московской квартиры здешний воздух ощущался плотным, в нем мешались море, запах конюшен и дыма.
Я втянул воздух поглубже и позволил себе секунду ни о чем не думать. Слово «дом» наконец весило столько, сколько должно.
Секунда закончилась, стоило поднять глаза.
Северная половина неба светилась. Не заревом пожара и не всполохами метеоритного пояса. Над сопками вставало солнце, второе за эти сутки, вставало оно не с той стороны.
— Лора.
— Вижу, — она возникла рядом, волосы развернулись веером. — Это Валера. Дикая Зона, северный сектор. Его противник такого уровня, что моя шкала для него не предусмотрена.
— Меня не было всего три часа…
— Два сорок, — голограмма с таймером повисла у нее над ладонью. — Видимо, кому-то нужно было развлекать Валеру, пока ты разглядывал книжки.
Смеяться не хотелось. С подсветкой в полнеба я уже сталкивался, и всякий раз после нее приходилось заново отстраивать города.
— Раньше я бы отговаривала тебя, — Лора свернула таймер и посмотрела на север вместе со мной. — Сейчас скажу другое. С новым резервом ты способен побороться с богами, такой массы. Возможно, у тебя хватит сил, чтобы их остановить.
— Тогда полетели присмотрим. А то вдруг Валера устал.
Воронка свернулась вокруг нас.
Сахалин.
Дикая Зона.
Меня встретил невыносимый жар. Переход раскрылся на вершине оплавленной сопки, в лицо дохнуло раскаленным воздухом. Снег исчез, хотя на дворе середина зимы, из трещин под ногами поднималось дрожащее марево. Сверху падал пепел, оседал на плечах.
Бой я разглядел когда замедлил время. По долине ходили два фронта разрушений: там, где сталкивались противники, распухали купола ослепительного света, гряды холмов оседали, воздух рвало раскатами. Промежутков между вспышками не существовало, звук шел сплошной стеной, грудную клетку вибрация прошивала насквозь. Обычный человек на моем месте решил бы, что настал конец света, никаких бойцов он бы попросту не разглядел.
Я дождался разрыва дистанции. Фигуры на долю мгновения разошлись, и я шагнул через пространство, оказавшись плечом к плечу с Валерой.
— Помощь нужна?
— Не смей, — рыкнул он, не обернувшись. — Пальцем в его сторону не шевели. Он только мой.
Таким я Валеру я не видел никогда. Ни на тренировках, ни в самых страшных заварушках. В этом голосе не осталось ни грамма привычного балагана.
Напротив нас, в сотне метров, парило божество. Мантия северного сияния висела клочьями, по краям диска в кольце затмения бежали трещины, от этой фигуры давило так, что Болванчик сам собой пополз по моим плечам, собираясь в доспех.
Диск качнулся, по долине прокатился смех, от которого пепел взвился обратно в небо.
— Чал Конерук… — прогрохотало из черноты. — Неужели ты решил, что все закончится так? Нечто выходил против меня семь раз. Семь раз я отправлял его зализывать раны. То, что растоптало твой мир, для меня лишь строптивый соперник. И явился я сюда не за планетой. Я пришел за тобой. Аномалия по имени Чал Конерук будет закрыта навсегда.
Валера медленно повел шеей, позвонки хрустнули.
— Смотри, Миша, — он смотрел на врага. — Больше такого нигде не покажут.
Корона его полыхнула, огонь взметнулся столбом, разгорелся до белизны, на которую невозможно смотреть, тень от Валеры растянулась через всю долину до самых сопок. Тело пошло в рост, на плечах появились золотые доспехи, вторая и третья пары рук покрылись золотистой кольчугой. В каждой ладони зажглось по крохотной черной точке. Вокруг точек искривлялся свет, пепел стекался к ним спиралями и пропадал без следа.
Шесть черных дыр. Шесть маленьких голодных ртов вселенной, и все они смотрели на одного противника.
Божество вскинуло уцелевшую конечность. Воздух вокруг него замерцал, и из мерцания начали выпадать клинки. Десяток, сотня, несколько сотен, они выстраивались вращающимися кольцами, каждый горел изнутри тем же светом затмения, скоро фигуру в центре скрыла сплошная стальная сфера.
А потом они сошлись.
Я много чего повидал за это время. Прорывы, войны, схватки богов, гибель городов. Все это разом поместилось бы в первые десять секунд их боя и затерялось бы где-то в углу. Долина просто перестала существовать: гряду на западе срезало, на месте русла реки распахнулся каньон, побережье треснуло, море с ревом повалило в разлом, мгновенно вскипая. Клинки атаковали роями, черные дыры пожирали их сотнями, осколки света секли камень на километры вокруг. Скорость была запредельной даже для моих новых глаз, я выхватывал лишь обрывки: смазанный силуэт, столкновение, купол вспышки, и тут же все повторялось в другом конце долины.
Валера дрался молча. Без подначек и ухмылок. Движения были четкими и точными.
Перед моей сопкой рухнуло что-то огромное. Камень подо мной подпрыгнул, я устоял только за счет Болванчика. В двадцати шагах ниже по склону лежала рука. Исполинская, в перчатке из гаснущего света, оторванная у самого плеча, пальцы ее еще сжимались, скребя когтями оплавленный камень.
Крик, который прилетел следом, едва не лишил меня слуха. Болванчик заглушил его, но все равно в ушах зазвенело, а в городе, как выяснится к утру, после этого звука не уцелело ни одно стекло, что смотрело на север.
Божество отшвырнуло Валеру волной света и зависло над разломом. Из обрубка плеча бил фонтан сияния, клинки со всей долины сорвались с мест и втянулись в рану, мантия почернела, разбухла, трещины на диске залило свежей чернотой.
Оно становилось больше, давление, идущее от него, росло с каждым ударом сердца.
— Довольно, — пророкотал диск, в голосе больше не было насмешки. — Нечто не сумел пожрать эту планету. Я пожру ее сам. Вместе с тобой, король без королевства.
Уцелевшая рука поднялась к небу. Тучи над долиной свернуло в воронку, из глубины острова пошел гул, от божества во все стороны поползли светящиеся разломы.
Валера остановился посреди движения.
Я знаю его историю. Тридцать веков назад над его миром нависла чудовищная беда, и она стерла планету вместе с жителями с лица мироздания. Валера не успел. Просто не успел. С тех пор он таскает эту память с собой, прячет за шутками и дурацкими рубашками.
Дальше я перестал успевать за происходящим.
Валера пропал с места, и божество смяло. Не отбросило и не ранило, именно смяло, вбило в землю по грудь, выдернуло и вбило снова. Удары Валеры шли безостановочно, без пауз, каждый ложился в диск, с каждым чернота брызгала осколками.
Занесенная к небу рука так и не завершила жест: Валера перехватил ее за запястье, провернулся всем корпусом и вырвал с корнем, отшвырнув за горизонт. Разломы на земле погасли, воронка в тучах расползлась. Валера держал обмякшую фигуру шестью руками.
Одна из черных дыр легла точно в центр диска.
И начала расти.
Свет мантии потек в нее ручьями, следом потянулись уцелевшие клинки, ломаясь на подлете. Крик божества становился тоньше, глуше, дыра разрасталась, заглатывая голову, плечи, и продолжала тянуть божество. Долина накренилась, камни поползли к эпицентру, даже пепел в небе закрутило гигантской спиралью.
— Я этого не хотел, — голос Валеры шел отовсюду сразу, ровный и очень усталый. — Но ты поставил на кон мой новый дом. Значит, ставлю и я. Все, что есть.
— Миша, — Лора вцепилась в мое плечо. — Хранилище. Он тянет напрямую из твоего Хранилища. Ту же силу, которой ты стер Нечто, связь тянет в обе стороны. Понимаешь? Ему хватит не просто победить. Ему хватит закончить существование этого бога.
И судя по всему, Валера это и так знал.
Шесть ладоней сжались на том, что еще торчало из пасти дыры, по золотым доспехам от запястий к плечам побежал знакомый свет, тот, что поднимается со дна Хранилища. Рывок вышел коротким, почти будничным, и божество разорвало на части. Свет хлынул из разрывов и погас еще в воздухе, чернота расползлась лоскутами, дыра сожрала их в несколько заходов. Потом она качнулась, свернулась внутрь себя и исчезла с негромким хлопком.
На долину опустилась тишина. Только море ворочалось в свежем каньоне да потрескивал остывающий камень.
Валера уменьшался на глазах. Лишние руки исчезли, глаза закрылись попарно, корона истончилась до бледного венчика и погасла. Посреди выжженного круга остался просто здоровенный мужик в драной гавайской рубахе, по которой еще пробегали золотые искры.
Он отряхнул с плеч серый пепел и вздохнул.
— Ублюдок, заставил меня действовать серьезно.
— Помощь, я смотрю, не понадобилась, — я спустился к нему по оплавленному склону.
— Ты отличный зритель, — Валера опустил тяжелую ладонь мне на плечо, и у меня задрожали колени. — Удивлен, что у тебя теперь СТОЛЬКО силы и могущества. Считай, на равных, — улыбнулся он.
Потом Валера покосился на остывающее северное зарево, и от веселья не осталось следа.
— Запомни этот бой, Миша. Таким я быть не люблю. И надеюсь, больше не придется.
Второго рассвета над Сахалином больше не было.
— Идем домой, — я развернул воронку.
К полудню я стоял на галерее Стены и не узнавал рубеж. Пепел за ночь остыл, с моря тянуло ветром, и он чувствовался таким, каким должен. Без примеси потусторонней энергии. За время войны все отвыкли от тишины, и гвардейцы не верили, что все закончилось. Они боялись опустить оружие.
Орда умирала у нас на глазах. Твари останавливались на бегу, шкуры теряли блеск, лапы подламывались, туши оседали серой трухой. Ветер подхватывал эту труху и уносил в сторону моря, поле перед Стеной светлело полоса за полосой. Купол лопнувшего метеорита за грядой погас еще ночью, теперь его оболочка расползалась, истончаясь на глазах.
Орудия, что триста лет бомбили эту планету, остались без хозяина. Некому стало подпитывать купола, некому гнать монстров на людей, и вся эта махина рассыпалась в одночасье.
Любавка сидела на зубце галереи, болтала ногами и щурилась на светлеющее поле. По ее плечам перекатывались золотые отблески, остатки той силы, которой Валера всю ночь кормил рубеж. Кицуня растянулся рядом, хвосты свесились со Стены, снизу на них с уважением поглядывал целый взвод.
— Насяльника! — донеслось с нижнего яруса. Угольки выстроились вдоль парапета и по очереди тыкали пальцами в пустое поле, докладывая о победе.
Я поднял ладонь, отвечая всем сразу. Слов не требовалось, да и горло с утра слушалось плохо.
Сахалин.
Поместье Кузнецова.
Валеру я нашел на крыльце. Он полулежал в кресле, укрытый пледом до пояса, на животе стояла тарелка с холодцом, рядом на столике дожидались очереди еще две. Пахло чесноком. Очень сильно.
— Лекари прописали, — он перехватил мой взгляд и подцепил ложкой дрожащий ломоть. — Постельный режим и усиленное питание. Постель я заменил на кресло, питание по расписанию.
— Ты хоть раз вставал сегодня?
— Зачем? — он повел ложкой в сторону горизонта. — Все, что мне нужно, приносят. Ем, сплю, наблюдаю закат. Наблюдаю за рассветом счастливой вселенной.
Шутки шутками, но выглядел он выжатым. За одну ночь он раздал питомцам и рубежу больше силы, чем весь остров сжигал за год. Скупость он считал украшением своей короны и сам однажды в этом признался. Но я знал, что он не жалеет.
Из дверей выплыла Маруся с четвертой тарелкой, оценила выстроившуюся у кресла очередь и развернулась обратно.
— Через час обед.
Валера проводил ее взглядом и молча придвинул тарелки поближе к креслу.
Сахалин.
Лазарет.
В палате пахло травами и чем-то горьким. Роза третий день не покидала лазарет: спала в кресле у койки, если это можно назвать сном, каждые пару часов меняла компрессы, от которых по коже Аси расползалось зеленоватое свечение.
Денис жил под дверью. Табурет за эти дни, кажется, принял форму его спины, на коленях лежала книга по фехтованию, которую он открывал и не читал.
Ася очнулась после полудня. Ресницы дрогнули, пальцы прошлись по одеялу, нащупали древко косы, которую никто не рискнул у нее забрать. Только после этого она открыла глаза.
— Лежи, — Роза придержала ее за плечо и поднесла к губам чашку с отваром. — Ребра я тебе собрала, резких движений они не переживут.
Дверь распахнулась, Денис влетел в палату. Замер у койки, открыл рот, закрыл, набрал воздуха.
Упал на колени.
— Выходи за меня!
В палате стало очень тихо. Роза замерла, не донеся чашку до столика, где-то в углу забулькала забытая спиртовка.
— Я собирался по-другому, — Денис говорил торопливо, глотая половину звуков. Его немного трясло. — С кольцом, с ужином, отец давно в курсе… Я собирался, но… Потом ты три дня не просыпалась, и я понял, что все эти кольца и речи этого не стоят. Просто выходи за меня. Пожалуйста.
Ася долго смотрела на него. Потом отставила чашку, взяла ладонь парня и притянула к себе, положила поверх древка косы.
— Дурак ты, Бердышев, — глаза у нее заблестели. — Хорошо, я подумаю.
Роза забрала спиртовку и тихонько вышла, притворив за собой дверь.
Похороны шли три дня.
Без оркестров, без речей с трибун и без парадов. На холме за городом вырос новый ряд каменных плит, по утрам туда тянулись люди с цветами из теплиц. Никанор с мужиками из деревни вырезал имена вручную, отказавшись от машинной гравировки. Списки погибших вывесили у администрации, возле них все время кто-то стоял, водя пальцами по именам.
Победа не отменила скорби по жертвам. Гвардейцы, лекари, ополченцы из рыбацких поселков, студенты, что встали на Стену добровольцами. Я приходил на холм каждое утро, еще до рассвета, пока город спал, и подолгу читал имена.
Многих я знал в лицо.
Днем остров стучал молотками. Леса поднимались вдоль разрушенных кварталов, Угольки таскали камень бригадами, Трофим с блокнотом обходил стройки и вел учет. Город зарастал шрамами быстрее, чем я смел надеяться.
Сахалин.
Поместье Кузнецова. Кабинет.
Старостелецкий позвонил в семь утра, и голос у него дрожал так, что трубка вибрировала у меня в пальцах.
— Михаил Викторович, вы… вы осознаете, что творится⁈ Северный пояс молчит четырнадцать часов! Ни единого метеоритного падения! Обсерватории Империи, Китая, Австралии дают одну картину: купола гаснут по всей планете! Я сорок лет изучаю Зоны, я…
— Дышите, Валерьян Валерьевич.
— Не могу я дышать! — в трубке что-то обрушилось, судя по звуку, целая стопка книг. — Я должен это записывать!
Лора развернула над столом карту планеты. Пять Поясов, что триста лет опоясывали мир, тускнели у нас на глазах: линии куполов гасли по цепочке, метки активных метеоритов становились серыми.
— Подтверждаю во всем, — ее нити перебирали потоки данных. — Новых падений нет нигде. И еще кое-что… Объект на орбите, с которого триста лет велась бомбардировка, исчез.
Я смотрел на гаснущую карту и пытался уложить масштаб в голове. Пояса разрезали планету на шесть частей, вокруг них ввелась экономика государств, собирались армии, тянулись границы и вся жизнь. Дикие Зоны кормили миллионы магов кристаллами и убивали их тысячами. И вся эта система умерла за одну ночь вместе со своим хозяином.
Телефон зазвонил около девяти и больше не замолкал.
Первым пробился Мэйдзи, сдержанно и коротко поблагодарил, а под конец не удержался и попросил передать Валере восхищение всего японского генштаба. Следом позвонил король Франции, за ним Павел из Кремля, потом Блин Лол, который сразу предложил отметить конец света в баре и пообещал надеть для такого случая что-то простое. Потом пошли звонки из других стран.
Хана дозвонилась ближе к обеду, поздравила и напросилась в гости на тренировки, отдельно уточнив, кормят ли у нас, потому что слизень в последнее время много ест.
После обеда соединили с Вашингтоном. Президент говорил медленно, подбирая слова, извинялся за все, что творил не по своей воле, и благодарил так душевно, что мне стало неловко.
К вечеру Надя завела отдельный журнал для входящих. Просьбы о консультациях, приглашения, предложения союзов, запросы на кристаллы из наших хранилищ, которые за одну ночь превратились в самый дефицитный ресурс планеты. Журнал толстел на глазах, с каждой страницей огонек в глазах Нади разгорался все более алчным светом.
— Итоги дня, — Лора опустилась в кресло и загнула палец. — Сильнейшая армия планеты стоит на нашем острове. Единственные запасы кристаллов лежат в наших подвалах. Все правительства мира сегодня набрали один и тот же номер. Поздравляю, Миша, ты теперь не просто сильнейший маг этого мира. Ты самый влиятельный человек на планете.
Я сполз в кресле пониже и прислушался к дому. Внизу звенела посуда, Маруся гоняла кого-то от кастрюль, во дворе скрипело кресло Валеры, из детской доносился голос Светы и возмущенный писк Ани, которой явно не давали что-то схватить.
Влияние подождет до завтра. У самого могущественного человека планеты сегодня по расписанию ужин с семьей, переносить его я не собираюсь ради любой короны мира.