Красная площадь.

Сгусток густел, чернота наматывалась на невидимый стержень слой за слоем, и я потянулся к резерву, готовясь встретить новую дрянь во всеоружии.

Дотянуться я не успел, потому что дождь остановился. Капли повисли в воздухе хрустальными бусинами, в каждой горел свет ожившего города. Звуки мгновенно пропали: сирены, гул моторов, шелест воды по камню. Осталось только мое дыхание, неприлично громкое в этой мертвой тишине.

— Лора?

Она не отозвалась. Голубые нити застыли у моего плеча в том положении, в каком были мгновение назад. Кто-то поставил мир на паузу и забыл предупредить меня.

Чернота опала, стекла на брусчатку и впиталась в камень без следа. Посреди площади стоял человек.

Высокий, в сером пальто, застегнутом под самое горло. Лицо гладкое, правильное и скучное, такие лица забываешь раньше, чем отведешь взгляд. Зато глаза запоминались сразу: бледная глубина без зрачков, там неспешно гасли крохотные искорки, от каждой погасшей у меня холодело под ребрами.

— Занятно, — проговорил он. Ровный, чуть скучающий голос раздавался в моей голове. — Давно я не спускался сюда лично. Божки твоего калибра моего внимания обычно не стоят. А ты умудрился меня заинтересовать.

От него тянуло чем-то знакомым… Если рядом с Созидательницей мир становился теплее и ярче, то этот выпивал краски из всего, на что падала его тень. У них это какая-то родственная черта.

— У вас в семье принято являться без стука? — я перехватил Ерх. Впервые на моей памяти меч молчал, прикинувшись обычной железкой.

— Узнал, значит? — в уголках его губ шевельнулась ухмылка. — Хвалю. Тогда сразу к делу. Это я обмолвился Нечто, что среди миров есть Земля с двойным ядром. Одна короткая фраза. Остальное он проделал сам. Триста лет усердия, столько стараний, и такой финал. Не люблю глупцов.

Внутри всколыхнулась злоба. Сожранные миры, Прорыв, массовые похороны на сахалинской площади, серый порошок на брусчатке от непонимающих солдат.

Выходит, вся эта война началась со сплетни.

— Зачем?

— Тебе незачем это знать, — он повел подбородком и оглядел меня с ленивым любопытством. — Скажу другое. Ты сумел уничтожить Нечто, и это забавно. Даже похвально. Только не обольщайся. Попытка была не первой и не станет последней. За ядром придут другие.

Я ударил без замаха и без предупреждения. Вся новая сила, все, что влилось в меня за последнее время, легло в один рывок. Ерх пошел снизу вверх, на рассечение.

До цели клинок не добрался. Меня мягко толкнули в грудь, а я даже не смог отреагировать, и брусчатка завертелась перед глазами. Я пролетел половину площади, снес торговый ряд ГУМа и влетел в стену. Болванчик принял удар, пластины загудели, во рту появился привкус крови.

А этот даже не шевельнулся, у него и пальто не колыхнулось.

— Пока ты слишком слаб, — догнал меня голос, все такой же скучающий. — Вот потом…

Он не договорил. Там, где стоял этот странный тип, качнулся воздух и площадь опустела.

Я поднялся и сплюнул розовым.

— Хотя бы не в Кремлевскую стену, — пробурчал я в пустоту. — Спасибо за заботу о памятниках архитектуры.

И только я сказал эту фразу, как время пошло своим чередом. Капли сорвались вниз, дождь ударил по брусчатке, застучал по пластинам моего доспеха, город вернулся в прежнее течение времени.

Лора возникла напротив и завертела головой.

— Так… — ее нити ходили резкими волнами. — Объясни мне, каким образом ты за долю секунды переместился на восемьдесят метров и успел разгромить торговый ряд. Я моргнула всего раз!

— Ты моргала минуты три. У нас был гость. Сканируй сознание.

Она тут же принялась читать мои воспоминания. С каждым мгновением нити вокруг Лоры темнели, под конец она надолго замолчала, гоняя перед собой столбцы расчетов.

— Брат Созидательницы… — Она потерла переносицу совершенно человеческим жестом. — Знаешь, я успела соскучиться по временам, когда самой большой нашей проблемой были монгольские агенты.

— Не ты одна.

— Ладно, паниковать будем потом. — Она встряхнулась, расчеты сменились схемой моего тела. — А теперь новость поинтереснее. В тебе появился новый вид энергии. К резерву, току Болванчика и струйке Риты он отношения не имеет. Он рождается на стыке: Хранилище тянет силу из принятых душ, ток города идет через пластины, и на пересечении этих потоков синтезируется что-то, чему у меня даже названия нет. Я зафиксировала спектр и завела под него отдельную шкалу. Поздравляю, ты теперь ходячая лаборатория.

— Разберемся дома. — Я огляделся. Площадь лежала пустая, но за рекой уже ворочались моторы, по набережной ползли огни автомобильных колонн. — Пока никого нет, уходим. Не хочу объяснять серьезным людям в погонах, куда делся их противник.

— Куда прыгаем?

Адрес всплыл сам, вместе с кодом подъезда и запахом лестничной клетки, хотя я не вспоминал его годами.

Воронка свернулась вокруг меня и вытолкнула в темноту.

* * *

Москва.

Квартира Михаила.

В комнате было темно. За окном горели фонари, их света хватало, чтобы узнать комнату. Квартира встретила меня духотой, запахом пыли и старой бумаги. Батареи тоже молчали, холод стоял почти уличный. На подоконнике темнела кружка, из которой я пил чай в утро перед переходом.

Я щелкнул выключателем, под потолком мигнула и разгорелась лампочка.

Стены были в плакатах. Драконы над горящими замками, звездолеты, воительница в викингских доспехах, прикрывавших совсем немного. У дальней стены тянулись полки, забитые фантастикой в два ряда, корешок к корешку. Я собирал их с четырнадцати лет и помнил на ощупь каждую книгу.

— Всегда говорила, что у тебя хороший вкус, Миша, — Лора появилась напротив воительницы, скрестив руки на груди. У нее было больше, но они с девушкой на плакате все равно были как две капли воды.

— Это художественный вымысел.

— Ага-ага, не оправдывайся.

Я смахнул пыль с корешков и вытащил первую попавшуюся книгу. Обложку я помнил до последней трещинки: парень с мечом на фоне горящего поместья. Название было «Я еще не барон».

— Любимая. Помню перечитывал раз десять, — я взвесил томик на ладони и ухмыльнулся. — Про парня, который провалился в магический мир, получил титул и зажил в свое удовольствие. Сидел, помню, вот в этом кресле и думал: везет же людям, ни забот, ни хлопот. — Я вернул книгу на полку и подровнял корешок. — Наивный был. И автор, кстати, тоже. Насчет удовольствия он сильно приукрасил.

Лора опустилась на подлокотник продавленного кресла, нити улеглись.

— Миша. — Привычная язвительность из ее тона пропала. — Спрошу один раз и закрою тему. Где бы ты хотел остаться? Рита держит нить, дозатор стабилен, ты можешь вернуться обратно в любую минуту. А можешь не возвращаться. Это твой мир. Твой дом. Никакого портала с очередью из исследователей, просто дверь, и ключ у тебя в руках.

Я обвел комнату взглядом. Плакаты, книги, кружка на подоконнике, кресло, в котором прочитаны сотни чужих приключений. Когда-то эта комната была для меня целым миром, и я мечтал сбежать из нее в любой из нарисованных на стенах. Сбылось даже больше, чем я просил.

Комната осталась прежней, просто я в ней больше не помещаюсь. И дом для меня пахнет не пылью и бумагой. Дом пахнет Марусиными блинами, конюшней, морем за окнами поместья и детской присыпкой.

— Меня ждут дети и жены, — я погасил свет. — Пойдем, Лора. Нам домой.

* * *

Бесконечные вселенские чертоги.

Трибуны поднимались ярусами, и ярусам этим не было счета. В сердцевине нескончаемых чертогов медленно вращалась россыпь миров, планеты плыли как искры над невидимым костром, каждая грань этой россыпи показывала свое. Пахло озоном молодых вселенных и остывшей золой старых, над ярусами висел ровный гул, в котором мешались тысячи наречий, и ни одно слово не давало эха.

Смерть Нечто чертоги встретили звуком лопающихся ставок.

Споры здесь заключали нитями, протянутыми между ладонями спорщиков, и в миг, когда на далекой синей планете погасла чернота Хаоса, тысячи таких нитей порвались разом. Треск прокатился по ярусам ледоходом. Выигравшим на ладони осыпалась золотая пыль, проигравшим серая, и по цвету ладоней чертоги мгновенно раскололись пополам. Одна половина ликовала, свистела и требовала немедленного расчета, вторая мрачно стряхивала серое с пальцев и припоминала, сколько эпох копились проигранные ставки.

Существо из зеркальных осколков вскочило с места, в каждом осколке отразился его гнев.

— Пересмотр! — зазвенело оно на весь ярус. — В исход вмешался искусственный разум! Это не по правилам! Я сам могу его победить!

— Чушь! — пророкотал его сосед, грузный старик, у которого вместо бороды к подбородку крепился водопад. — Правило у нас одно, и ты его знаешь: проиграл, плати и не ной. Да и не сказал бы, что бы был сильнее Нечто.

Зеркальный сел обратно под смех соседних ярусов и принялся звенеть себе под нос что-то про засилье смертных.

А потом ярусы притихли, потому что заговорили Старшие.

Их не было видно. Голоса пришли отовсюду: из-под трибун, из пустоты, из самой россыпи миров, были они спокойны настолько, что рядом с ними любая буря казалась возней в песочнице.

— Ядро погибло. Убыток учтен и списан. Страница перевернута.

— А возмездие? — пискнул кто-то с верхних ярусов. — Смертный поднял руку на сущность нашего порядка!

— Возмездие тешит молодых, — в голосах не прибавилось ни тепла, ни холода. — Мы ведем счет. Планет в россыпи тысячи, ядер в очереди достаточно. Эта запись закрыта.

И запись закрыли. По грани, где висела синяя планета, прошла рябь, свечение вокруг нее потускнело до обычного, и мир, за который эпохами резались лучшие ставочники чертогов, стал в общей россыпи неотличим от остальных.

С нижнего яруса поднялись трое. Первым встал Владимир. Он бросил на синюю планету долгий взгляд, его суровое лицо потеплело.

— Справился, наследник, — проговорил он негромко, ни к кому не обращаясь. — Весь в породу.

Следом поднялся Петр в черном кафтане. Он подал руку Катерине. Та приняла ладонь, с ее плеч соскользнул отблеск созвездий.

— Насмотрелся? — в ее голосе пряталась улыбка. — Триста лет интриг, и все ради того, чтобы поболеть на трибуне, как мальчишка.

— Не болеть, а сверять расчеты, — Петр повел ее к проходу между ярусами. — И расчеты сошлись. Кстати, о долгах. Первый танец я вернул, а за мной, помнится, оставался второй. Оркестр здесь приличный, грех не воспользоваться.

Владимир шагал следом, напоследок он оглянулся на россыпь планет. Синяя горела среди прочих ровно и спокойно, большего ему было не нужно.

Чертоги за их спинами уже жили новым зрелищем. С дальних ярусов нарастал недовольный ропот, кто-то колотил по трибуне так, что вздрагивала пустота.

— Грань верните! — ревели сверху. — Какая россыпь, какие итоги, там Чал Конерук сцепился с Верховным! Такое раз в эпоху показывают!

— И семечек кто-нибудь раздобудьте! — поддержали с соседнего яруса. — Смотреть Конерука без семечек кощунство!

Грань послушно сместилась, пустоту залило заревом далекого боя, над ярусами вновь потянулись нити свежих ставок.

* * *

Сахалин.

Дикая Зона.

Тучи над Зоной сошлись в воронку, центр ее висел ровно над выжженным кругом. По краям круга снег сошел до камня, камень светился трещинами, от него поднимался дрожащий раскаленный воздух. Орда на этом участке кончилась. Твари, которых триста лет натаскивали на людей, бежали от места боя сами, давя и топча друг друга, визг их таял за грядой оплавленных холмов.

Посреди круга стояли двое.

Противник Валеры был хорош. Каждый удар заставлял Валеру хорошенько встрепенутся. А еще во время боя он преобразился.

Теперь с его плеч стекала мантия из северного сияния, зеленые и лиловые полосы ходили по ней волнами. Вместо шарообразной головы появился черный диск в кольце солнечного затмения, обрамленный короной белого света. Голос шел прямо из этого диска, и он грохотал как гром.

— Чал Конерук… — диск качнулся в подобии поклона. — Неплохо двигаешься. Как же давно я хотел проверить, стоят ли легенды о тебе хотя бы половины того, что про тебя поют…

— Повезло тебе неслыханно, — Валера почесал грудь через прореху в гавайской рубахе. Туда прилетел хороший удар. — Ко мне на бой запись на три эпохи вперед, а ты пролез без очереди.

Поздороваться они уже успели. Приветствие снесло сопку на востоке и вскипятило реку до самого устья, над руслом стеной стоял пар. С неба сыпался пепел, сгорал на подлете к плечам противников.

— Легенды не врут, — признал дискоголовый. — Ты интереснее.

— Ты долго болтать будешь? — Валера повел плечом, разминая сустав. — Договаривай быстрее, у меня дома борщ стынет.

— Тогда договорю, — свет вокруг диска мигнул. — Признаться, я был уверен, что ты давно мертв. Твой мир уничтожили у тебя на глазах. Король, не сумевший защитить собственную планету… Я полагал, такие не живут долго. Стыд убивает вернее клинка.

Усмешка сползла с лица Валеры.

Пепел продолжал сыпаться, только теперь он не таял. Ветер над пустошью улегся в мгновение, в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает остывающий камень.

Пустоши перед глазами Валеры больше не было. Он видел белокаменные города под двумя лунами, сады, что цвели круглый год, площади, где на его коронацию пели миллионы. Все это давно стало пылью среди звезд, во всех вселенных остался только один, кто помнил, как звучал тот мир.

Три тысячи лет он таскал эту память с собой, прятал ее за ухмылками, за семечками, за дурацкими рубахами, и не позволял никому даже дышать в ее сторону.

— Про мой мир, — проговорил Чал Конерук медленно, — ты рот открывать не смеешь.

Между ними лежало около сотни метров. Валера их не пробежал и не перепрыгнул. Он просто оказался рядом. Кулак его летел вперед. Без замаха, без единого всполоха силы.

Божество не успело даже вскинуть ладонь.

Удар пришелся в середину черного диска. От места столкновения по пустоши разошлось кольцо сжатого воздуха, сдувшее снег с ближних сопок, тучи на небе разорвало, в прореху заглянули равнодушные зимние звезды.

Высокая фигура унеслась к горизонту, прошибла гряду холмов и остановилась за пару километров, у самого края Дикой Зоны, пропахав в мерзлой земле борозду длиной с хорошую улицу. Звук пришел следом, раскатом, от которого по всей Зоне с грохотом осыпались подтаявшие ледники.

Далеко на юге, на Стене Сахалина, дрогнули прожекторы. Гвардейцы высыпали на галереи и смотрели, как над северным горизонтом встает зарево. Спустя долгую минуту до города докатился гул, сменившийся звуковой волной. Толкнул людей в грудь, зазвенел стеклами, и Перестукин, не отрываясь от бинокля, вполголоса велел своим отойти от края. Докладывать было нечего. Такие бои не описывают в рапортах.

В борозде на краю Зоны Верховный пытался понять, что произошло.

По черному диску ползла трещина, из трещины сочился свет. За целую вечность нескончаемых поединков он привык читать чужое движение раньше, чем оно родится, эпохами никто не смел подойти к нему на дистанцию удара без его дозволения. Сейчас он лежал в мерзлой земле на дне кратера, в голове билось короткое слово, придуманное смертными. Его он никогда прежде на себя не примерял.

Слово это было страхом.

Небо над ним заслонила тень.

Валера рухнул сверху, кратер стал вдвое глубже. Второй удар вбил божество в камень, третий выбросил обратно в небо, а дальше удары полились как вода. Они слились в сплошной гул, в котором Верховный крутился тряпичной куклой, вскидывая руки то к одному кулаку, то к другому и не успевая ни к одному. Мантия расползалась клочьями сияния, клочья гасли на лету. Блоки, которым он учился эпохами, рассыпались раньше, чем выстраивались, потому что бил Валера не по телу. Он бил по самой сути, и каждый удар выжигал врага по куску.

За спиной Валеры развернулась вторая пара рук, следом третья. Открылись все шесть глаз, и в каждом горело по погибшему городу его родной планеты. Над головой вставала огненная корона, она разгоралась с каждым ударом, на другом конце острова ложились вторые тени. Над Сахалином занимался еще один рассвет, шел он с севера.

Так не дерутся за победу. Так дерутся за тех, кого больше некому помнить. Валера не кричал. Он молчал, и это молчание было страшнее любого рева.

А где-то бесконечно далеко, на переполненных трибунах, от жути происходящего притихли даже Старшие.