Красная площадь.

Он ударил первым. Черный меч возник в его пальцах, Ерх встретил его, и от столкновения по площади прокатился звук, от которого в ГУМе осыпались витрины.

— Минус два процента, — отчеканила Лора. — Резерв девяносто один.

Один блок стоил мне двух процентов, и от этой арифметики мутило. Я ушел вправо, и точку, где я только что стоял, накрыло крестом из черноты. Камень просто перестал быть, остались четыре рва с оплавленными краями.

Нечто шел на меня спокойным шагом, чернота тянулась по воздуху, как след на воде.

— Девяносто ровно, — сказала Лора. — Миша, он тратит меньше твоего. Я вижу его контур через рану.

Я и сам знаю. Он привел меня туда, где мне не восполнить ни капли, и теперь ему достаточно тянуть время, что играет за него. Значит, бить надо так, чтобы каждый удар стоил ему дороже, чем мне.

Болванчик сжался плотнее, пластины на предплечьях ушли внахлест, и я пошел вперед. Ерх запел на замахе, я вложил в клинок нить энергии, ровно столько, чтобы прорезать черноту, и ударил сверху, со сдвигом на его левое плечо. Туда, где под лопаткой не заживает след от косы.

Нечто прочитал меня. Черный клинок поднялся наперерез, лезвия сцепились, и мне в руки пришел холод. Не зимний, другой, вязкий, он полз по пластинам Болванчика к плечам, и металл покрывался инеем. Болванчик стряхнул его дрожью, по деталям пробежала волна.

— Минус три, — отчеканила Лора. — Восемьдесят семь. Обмен неравный, прекращай размен на клинках.

Я ушел от сцепки, крутанулся под рукой Нечто и достал клинком его ребра. Ерх взвыл, из разреза плеснуло черным, капли окропили брусчатку и зашипели.

Нечто впервые сбился с шага. И тут же расплатился со мной за этот разрез. Ладонь ударила мне в грудь, и площадь исчезла.

Меня несло сквозь дождь, спиной вперед. Болванчик принял удар о торговые ряды на себя, пластины хрустнули, погасили инерцию, но в груди все равно хрустнуло, рот наполнился кровью.

— Ребра, четвертое и пятое слева. Ставлю скобы. Минус четыре на погашение, минус один на лечение. Восемьдесят два.

Проценты утекали. Пять минут боя, а я уже слил почти пятую часть того, с чем пришел. Дыхание рвалось, под пластинами текла горячая кровь, дождь заливал глаза в прорези шлема, и сквозь муть я наблюдал, как Нечто идет ко мне через площадь, не торопясь. Разрез на его ребрах затягивается прямо на ходу. Медленно, с трудом, но затягивается.

А след от косы под лопаткой нет. Черное сочилось, выходило каплей за каплей всю дорогу до этой площади.

Я встал, Ерх задрожал мелко, зло. Ему тоже не нравилась ситуация.

Мы сошлись у Лобного места, снова скрестили мечи.

— Семьдесят девять.

Клинки резали дождь, вода не успевала падать, висела вокруг нас пылью. Я разменял укол на разрез и достал его по бедру.

— Семьдесят пять.

Он поймал меня черной дугой поперек корпуса, Болванчик погасил удар, но четыре пластины с груди разлетелись, почти сразу пластина собралась обратно из ячеек в кольце.

— Семьдесят один. Миша, слушай меня. Дыхание держи в ритм.

Зеленая метка замигала в углу зрения, вдох на два счета, выдох на два. Я привязался к ней и перестал слышать все, кроме нее и звона мечей. Площадь сузилась до пяти шагов мокрого камня. Где-то далеко ревели сирены, город выл и не знал, что его судьба решается размером резерва одного очень уставшего царя.

— Шестьдесят четыре.

Он был лучше меня. Пора признать это честно, без обид. Быстрее, тяжелее, старше настолько, что мой боевой стаж рядом с его выглядел детским утренником. Я держался на Болванчике, на подсказках, на Ерхе и на упрямстве, и этого хватало, чтобы не умереть, но не хватало, чтобы победить.

— Пятьдесят восемь. На его контуре минус примерно вдвое меньше. Точка пересечения кривых через одиннадцать минут, дальше ты пустой.

Одиннадцать минут до дна. Он тоже их считал, потому и перестал рисковать. Больше никаких широких дуг, никаких попыток снести меня одним ударом. Он играл аккуратно, как человек, который поставил на кон все до последней монеты.

— Миша. Посмотри на город!

Я не мог смотреть на город, я парировал. Но она развернула картинку прямо поверх зрения, и я увидел не дома и не улицы, а линии, тысячи и сотни тысяч линий, медные жилы под асфальтом, кабели на дне реки, подстанции, трансформаторы, ветки метро, и по всем этим линиям бежал ток. Целый город, налитый энергией по самые крыши, гудел вокруг площади, и каждая его жила отзывалась Лоре, потому что здесь она была не гостьей. В этом мире она родилась.

— Магии здесь нет, — проговорила она быстро, пока я уходил от очередного выпада. — Но энергия здесь есть, ее здесь океан, просто она в другой форме. Я не могу влить ее в тебя, твои каналы ток не примут. А Болванчик примет. Его раса умела поглощать что угодно, я год копалась в его ядре, я знаю, как включить преобразование. Он переварит и отдаст тебе в том виде, к которому ты привык.

— Делай.

— Городу придется потерпеть. Весь ток пойдет сюда, я гашу Москву.

— Делай.

Она исчезла.

А через три секунды город погас.

Это было видно даже сквозь дождь, даже с площади. Зарево над крышами разом погасло, окна ГУМа умерли, подсветка башен осыпалась вниз этаж за этажом, и на Москву легла темнота, какой она не видела ни в одну из своих войн. Секунду стояла полная, глухая тишина, а потом под площадью загудело.

Гул шел снизу, из-под брусчатки, из тоннелей, из кабельных колодцев, он нарастал, сползался к центру со всех концов города, брусчатка завибрировала под подошвами. Нечто замер посреди площади и в первый раз за все время его внимание перешло на город.

Первый разряд ударил из решетки ливневки в паре метров от нас. Белая жила толщиной в руку выгнулась из-под земли и легла на Болванчика, следом их стало десять, двадцать, они били из люков, из фонарных опор, из вскрывшихся кабельных каналов, весь ток города, собранный Лорой в один жгут, лился в металл на моем теле. Пластины засветились изнутри, между ними побежали белые нити, Болванчик закричал, я чувствовал, как ему больно и как он держит, перемалывая в себе чужую силу и по капле превращая ее в мою.

И резерв пошел вверх.

— Шестьдесят один. Шестьдесят пять. Семьдесят! Держись, до него дошло!

До него дошло. Чернота взметнулась вокруг Нечто штормом, и он бросился ко мне через площадь, уже без всякой аккуратности, потому что расписание, по которому он собирался меня доедать, только что сгорело вместе с городским светом.

Он опоздал на полшага.

Я встретил его не блоком. Я шагнул навстречу, внутрь его замаха, под руку, так близко, что черный клинок просвистел позади, и вся мощь погасшего города, перемолотая Болванчиком, легла в одно движение. Ерх ему под левую лопатку, в незакрытый след косы. Я провернул лезвие.

Крик, который поднялся над площадью, не был человеческим. В нем кричали сотни голосов разом, и все от боли.

Я выдернул Ерх и отскочил раньше, чем крик успел стихнуть.

Чернота вокруг Нечто рвалась клочьями. Из-под лопатки вытекало уже не каплями, черная жижа хлестала по спине, падала на камень и прожигала в нем дымящиеся оспины. Нечто развернулся ко мне всем корпусом, по молодому лицу прошла рябь, чужие лики заворочались, наслаиваясь одно на другое, началась давка.

— Ток, — прошуршали голоса. — Ты жрешь ток. Мертвую силу мертвого мира.

— Семьдесят четыре, — отсчитала Лора. — Поток держу. Болванчику тяжело, но он справляется. Просил передать тебе, что требует за это отдельную полку в кольце.

Ладно, если доживем, отолью ему полку из золота.

Нечто больше не подпускал меня к спине. Он перестроился, ушел в глухую оборону, черный меч ходил коротко и скупо, каждую мою попытку зайти слева он обрывал, не считаясь с расходом. Из него текло, он тратил на заживление больше, чем успевал беречь, мы оба слышали, как поменялся отчет. Теперь считали его проценты.

Белые жгуты тока продолжали бить в Болванчика из-под земли, с каждым разрядом пластины на мне светились ярче. Пахло грозой, раскаленным металлом и паленой изоляцией, дождь на подлете к экзоскелету вскипал, я дрался в облаке собственного пара.

А потом в эту музыку влез оркестр, которого никто не звал.

Первый снаряд разорвался между нами. Меня качнуло, осколки застучали по пластинам, и Лора вскинула на зрение красную сетку.

— Артиллерия с закрытых позиций, за рекой. Механические затворы, старые машины! Миша, они бьют по площади. По вам обоим.

Второй разрыв лег ближе к Лобному месту, третий разнес трибуну. С крыш ударили крупнокалиберные, трассеры пошли через площадь, и от Васильевского спуска, перекатываясь между ограждениями, побежала пехота. Десятки фигур в броне, с автоматами, храбрые до одури люди, которых кто-то умный отправил брать штурмом то, что час назад стерло тридцать их товарищей.

— Назад! — заорал я, срывая голос. — Все назад, не подходить!

Меня не услышали или не захотели услышать. Первая тройка добежала до серой полосы, взяла Нечто на прицелы, а он даже не повернул к ним головы. Ладонь шевельнулась, и три фигуры осели серым порошком, который тут же поплыл по лужам. Автоматы попадали на камни.

— Ложись! Всем лечь, не стрелять! — я рванул наперерез следующей группе и загородил им дорогу, раскинув руки. — Уходите с площади! Он вас даже не замечает, вы для него пыль!

Сержант напротив меня, немолодой, с мокрым злым лицом, повел стволом мне в прорезь.

— А ты кто такой, чтобы командовать?

— Я тот, кто час пытается убить эту тварь, и у меня почти получилось. Не мешайте, я вас прошу. Заберите своих и отойдите за реку.

— У нас приказ.

— У вас приказ умереть красиво. Я предлагаю пропустить этот пункт.

Он колебался, и я его понимал, за его плечами лежала присяга, а перед ним стоял мужик в железе, который разговаривал с воздухом. Решение за него принял снаряд, легший в тридцати метрах. Взрывная волна швырнула его группу на камни, я успел накрыть их куполом, и осколки застучали по золотой пленке над головами.

— Минус три на купол. Шестьдесят девять. Миша, я глушу все, до чего дотягиваюсь, но у половины мозгов меньше, чем у молотка. Молоток я отключить не могу.

Нечто под обстрелом стоял неподвижно, снаряды он останавливал в воздухе. Они застывали в паре метров перед ним, обрастали чернотой и осыпались трухой, но я видел цену такому фокусу. Каждый остановленный снаряд открывал у него под лопаткой полосу свежей черноты, рана расходилась шире. Военные, сами того не зная, помогали мне и умирали за это пачками.

Так дальше нельзя. Либо они уйдут, либо он сотрет их всех, просто чтобы убрать шум.

— Лора. Кто у них командует и откуда?

— Защищенный командный пункт под городом. Связь у них своя, кабельная, я в ней с первой минуты, просто вежливо молчала.

— Хватит вежливости. Убери их с моей площади.

— С удовольствием, — в ее голосе появилась знакомая мне нехорошая мягкость. — Подержись тут без меня минутку. И не выключай ток, я оставила его на автомате.

* * *

Земля.

Москва. Объект «Грот-2».

Командный пункт на глубине шестидесяти метров пах кофе и потом. Генерал-полковник Сазонов стоял над картой центра Москвы и смотрел, как на экранах одна за другой гаснут отметки штурмовых групп.

— «Клен» докладывает, — оператор связи прижимал наушник ладонью. — Потери… товарищ генерал-полковник, «Клен» докладывает, что все чисто.

— Как чисто? Где тогда вторая группа?

— В том и дело. Он говорит, чисто, потому что нет тел. Люди… люди превращаются в пыль, товарищ генерал-полковник. Дословно… Тот, в костюме, машет рукой, и от человека остается пыль. Они не могут подступиться. Просят разрешения отойти.

В бункере стало тихо. Кто-то из офицеров за вторым столом отложил карандаш очень аккуратно, стараясь не издать ни звука.

— Первое лицо эвакуировано сорок минут назад, борт в воздухе, — доложил дежурный по правительственной связи. — Город обесточен полностью, причина не установлена. Энергетики говорят, что вся мощность куда-то уходит, но приборы отказываются показывать, куда именно. Один инженер выразился так: если верить приборам, Москву кто-то пьет.

— Пусть этот инженер закусывает, — отрезал Сазонов и повернулся к связистам. — «Клену» и всем группам. Наступление продолжать. Огонь всеми средствами. Цель одна, тот, что в черном. Второго, железного, пока не трогать, но и не подпускать.

Оператор передал приказ. Ответ пришел быстро, оператор, слушая его, менялся в лице.

— «Клен» отвечает… разрешите дословно. Отвечает, что это бессмысленно, что снаряды осыпаются в воздухе, что за пятнадцать минут рота потеряла тридцать восемь человек, от которых не осталось даже что хоронить, и что железный кричит им отходить за реку. Он спрашивает, товарищ генерал-полковник… он спрашивает, есть ли у нас там наверху хоть какой-нибудь план, кроме как жечь людей об эту штуку?

Сазонов уперся кулаками в карту.

— Передай ему, что план у нас есть, и называется он приказ. Пусть выполняет или пойдет под трибунал. Продолжать наступление! Это столица, а не проходной двор, я не буду докладывать наверх, что армия постояла в сторонке!

— Товарищ генерал-полковник…

— Выполнять!!! — заревел генерал, и операторы вжали головы в плечи.

И тут во всех наушниках, во всех динамиках бункера, разом, поверх всех каналов, зазвучал женский голос. Спокойный, чистый, вообще без помех, чего на кабельной связи не бывает в принципе.

— Мальчики, отбой. Всем группам на площади и по периметру. Говорит новое командование. Отходите за реку, забирайте раненых, из зоны не высовывайтесь. Это не трусость, это математика, вы ей еще спасибо скажете.

— Кто в эфире⁈ — Сазонов вырвал у оператора гарнитуру. — Кто в эфире, я спрашиваю! Немедленно освободить канал!

— Канал теперь мой, — отозвались с весельем в голосе. — А чтобы у солдат не случилось проблем с субординацией, сделаем вот так.

Голос переменился прямо посреди фразы, из динамиков зазвучал голос самого Сазонова, один и в один до последней интонации, с его хрипотцой и его манерой давить на окончания.

— Всем группам, говорит генерал-полковник Сазонов. Подтверждаю приказ на отход. Отойти за реку, занять оборону, огонь прекратить. Люди мне нужны живыми. Выполнять.

Сазонов стоял с гарнитурой и слушал собственный голос, озвучивающий приказ, которого он не отдавал. По экранам побежали подтверждения, отметки групп поползли от площади к набережным.

— Глушите! Рубите связь, переходите на резерв!

— Резерв тоже контролирует она, товарищ генерал-полковник, — прошептал оператор. — Она везде. Она во всех контурах сразу.

Женский голос вернулся, и теперь в нем не осталось ни намека на веселье.

— А теперь пара слов лично для вас, командование. Ваши люди пятнадцать минут докладывали вам, что умирают впустую, и просили вас подумать. Вы вместо этого орали. Со стены в шестидесяти метрах под землей, с кофейком, орать на тех, кто наверху под снарядами, много ума не надо. Вы не командиры, вы трусы с большими звездами, и людей своих вы недостойны. Ими сегодня командует кое-кто другой, а вы посидите и подумаете о своем поведении.

— Да кто ты такая⁈

— Тетя из розетки. Связь я вам отключаю, чтобы не наделали глупостей. Двери тоже мои. Электроприводы, знаете ли. Увидимся после победы, если будете хорошо себя вести.

Динамики умерли все разом. Следом погасли экраны, мигнуло и выровнялось аварийное освещение, по бункеру прокатился тяжелый сдвоенный лязг, с которым сошлись затворы гермодверей на обоих выходах.

В наступившей тишине капала вода из кулера, а где-то наверху, сквозь шестьдесят метров бетона, глухо ворочалась канонада, понемногу грохот утихал.

— Товарищ генерал-полковник, — осторожно подал голос дежурный. — Разрешите вопрос. Нам об этом… докладывать?

Сазонов посмотрел на мертвую гарнитуру у себя в руке.

— Куда, сынок? — устало уточнил он и сел мимо кресла.