Земля. Москва.

Крыша ГУМа.

Капитан Логинов лежал за парапетом уже сорок минут, и за эти сорок минут его дважды переспрашивали по рации, точно ли он трезв.

Внизу лежала пустая площадь. Дождь прибил к брусчатке серую пыль, ветер тащил по камням чей-то шлем, тот катился до Спасских ворот, останавливался у мешков с песком и катился обратно. От Лобного места тянуло гарью и чем-то сладким, вроде переспелых яблок, запах доходил даже сюда, на крышу, от него хотелось прополоскать рот.

На Лобном месте сидел человек в промокшем костюме. Он не шевелился с той минуты, как поднялся на камни, вокруг него ходила чернота. Она не походила ни на дым, ни на туман. Она текла по кругу, поднималась к плечам, опадала к ногам, не боясь дождя. Капли пропадали в ней без всплеска. В оптике лицо было молодое и правильное, но стоило задержать прицел на нем дольше пары секунд, и черты плыли, из-под них выглядывало что-то другое, старое и безгубое, потом лицо собиралось обратно.

— Второй, я Первый. Наблюдаю цель, стабильна, — доложил Логинов ровным голосом. — Оцепление… оцепления нет.

— Первый, уточните, что значит нет.

— Значит, что его нет, товарищ полковник. Тридцать человек, я их сам видел. Теперь вижу пыль. Дождем ее смывает.

В наушнике долго молчали. Логинов слышал, как в штабе кто-то отодвинул стул и выругался, слышал, как за окном штаба гудит генератор. Потом полковник заговорил снова, голос стал заметно тише.

— Первый, огонь не открывать. Ждем. К нам едут люди, которые знают, что делать.

— Понял. Ждем знающих.

Логинов сплюнул под парапет. Люди, которые знают, ехали к площади уже час, и он подозревал, что таких людей в природе не существует, а едут к ним ровно такие же, как он сам, только с бумагами повыше.

Рядом на крыше сопел Демин, второй номер, раз в минуту он протирал объектив дальномера рукавом.

— Товарищ капитан, а если он встанет?

— Тогда встанешь ты и побежишь. Не геройствуй, к этому мы не готовились.

По периметру площади сидели еще четыре пары: на Историческом музее, на кровле Сената, у самой Спасской и на крыше собора, где ребята устроились между куполами. Все пять пар докладывали одно и то же. Цель сидит, чернота ходит, изменений нет. Вертолет, который отогнали от центра после первого залпа, теперь висел где-то над Замоскворечьем, его стрекот доносился глухо, через дождь.

Изменения начались со стороны Манежной.

Сначала Логинов услышал звук, которому на площади взяться было неоткуда. Ровные тяжелые удары шли по земле со стороны проспекта, каждый отдавался в парапете мелкой дрожью. Потом с Никольской ударил ветер, донес запах мокрого металла и озона, и на площадь вылетел человек.

Он миновал оцепление у музея так, что бетонный блок, стоявший поперек прохода, отъехал в сторону сам собой. Логинов повел стволом следом и упустил его дважды, прежде чем сумел поймать в перекрестье.

Человек был весь в металле. Не в броне, а в чем-то другом, тысячи мелких пластин лежали на нем как доспехи. Вместо лица узкая прорезь, из-за плеча торчала рукоять меча. Обыкновенного, длинного, из тех, какие носят в кино.

— Второй, я Первый, — Логинов сглотнул. — На площади второй объект. Мужчина в… в металлическом костюме. С мечом.

— Повторите, Первый.

— С мечом, товарищ полковник. Такой длинный, с рукоятью. Вышел от Манежной, движется к первой цели. Пешком.

— Первый, вы там все… Демин, ты его видишь?

— Вижу, товарищ полковник, — Демин прижался к дальномеру. — Меч. Восемьдесят сантиметров, плюс-минус. Идет уверенно.

Полковник в наушнике издал звук, который Логинов за долгие годы под его началом не слышал ни разу, и отключился. Видимо, докладывать выше.

Металлический человек тем временем сбавил шаг. Он вошел на площадь широкой походкой, прошел мимо серой полосы, задержался на секунду и повернулся к Лобному месту.

Логинов отдал бы многое, чтобы услышать, о чем эти двое говорят. Оптика показывала глаза в прорези, она расширилась и там появилось молодое лицо, по этому лицу расползлась широкая улыбка. Гостя здесь ждали, гость наконец пришел.

— Товарищ капитан, — шепнул Демин. — А стрелять по кому, если что?

Логинов подумал над этим по-честному.

— Пока ни по кому. Кто из них человек, я не знаю. А из двух непонятных типов, стреляют обычно в того, кто ближе. А ближе к нам этот, с мечом.

Он опустил взгляд в прицел, в этот момент металлический человек поднял ладонь, губы в прорези шевельнулись. Чернота вокруг Лобного места остановилась. Дождь продолжал стучать по крыше, над площадью на мгновение стало так тихо, что Логинов услышал, как ниже по улице заело дворники в брошенном такси, как они бились об стекло раз за разом.

* * *

Красная площадь.

Я сбросил скорость у музея. Ускорение отдалось в коленях, брусчатка проскользила под подошвами и наконец остановилась. Лора включила разметку, поверх мокрого камня легли зеленые линии, и площадь передо мной сделалась знакомой до последней трещины.

Красная площадь Земли сильно отличалась от Красной площади Империи, разница била в глаза сильнее, чем можно было ожидать. Здесь стояли грузовики с песком, тянулись ограждения, на музее висели плакаты с рекламой выставки, а на брусчатке между Лобным местом и Спасской башней была серая полоса. Дождь развозил ее в грязь. Кто-то из оцепления успел выронить рацию, и она до сих пор шипела на камнях, вызывая тех, кто уже не ответит.

Тридцать человек, а на камнях один порошок и никаких тел. Значит, здесь он тоже не собирался церемониться.

Нечто сидел на Лобном месте, положив ладони на колени, вокруг него неспешно ходила по кругу его чернота. Подниматься он не спешил, только повел ладонью, приглашая подойти ближе.

— Двадцать шесть километров за одиннадцать минут, — прошелестели его голоса. — В мире, где твой резерв не пополняется. Ты расточителен, царь. Ну, проходи. Не стой на пороге.

— Пять пар снайперов, — доложила Лора мне на ухо. — Крыши музея, ГУМа, Сената, Спасская и собор. У командования затык, они не понимают, в кого стрелять. Штаб велел им ждать «людей, которые в курсе». Короче, тянут.

Я снял со спины Ерх, рукоять сама скользнула в ладонь. Пластины на лице разошлись, и на кожу упали холодные капли. Дышать без деталек было легче, от местных запахов запершило в горле, хотелось сплюнуть.

— Ты не мог просто подождать в Ватутинках? — я замер, не дойдя до Лобного места десятка шагов. — Такси, автобус, что угодно, но идти пешком до Кремля и разбирать по дороге всех, кто попадется… Знаешь, у нас так делают только те, кто рекламирует спортивную обувь.

— Ты не поверишь, но мне стало любопытно, — Нечто провел взглядом по башням, по куполам, по низкому небу. — Здесь почти также, как в прошлом мире, только пусто. Дома те же, башни те же, а искры нет ни в одном камне. Как в музее, где сняли все картины, а рамы оставили висеть. Тебе не жутко было здесь расти?

— Здесь хорошо кормят, — я поднял Ерх на уровень груди. — Ладно, вставай. Ты хотел стол, вот тебе стол. Ужин, правда, будет драться.

Он остался сидеть и смотрел с любопытством, чернота вокруг него замерла. От этой ленивой уверенности между лопаток похолодело, и дождь тут был ни при чем. Он не собирался спешить.

— Ты решил, что я пришел за ядром, — голоса разошлись, часть из них смеялась. — Все так решили… Владимир триста лет назад рыл эту планету, Созидательница со своими книжками… все искали красный кристалл размером с дом. Знаешь, почему никто его не нашел его? Потому что нет никакого кристалла. Ядро не лежит в земле, царь. Оно ходит.

Нити на плечах Лоры перестали мигать. Слушала она молча.

— Триста лет назад в тот мир, пришел один человек. Пространство случайно треснуло, и в эту трещину провалился обыкновенный парень. Звали его Владимир. Удивлен? Он всем говорил, что рожден в Империи, потому что так было удобно. Но он родился в другом мире. Он был первым, кто перешел грань между мирами, и его переход оставил на планете отметину, которую я почуял раньше всех.

Владимир Кузнецов родился не на той планете? Я молча переваривал его слова, но они не хотели укладываться в голове. Верховный бог, основатель рода, командир двадцати, отец Любавки и Богдана, старый воин, был таким же попаданцем, как и я. Парнем с той стороны, который провалился в иной мир на триста лет раньше, чем я.

— Ядро росло вокруг него, — продолжил Нечто, наблюдая за моим лицом с явным удовольствием. — Вокруг его крови, вокруг его рода. Мир магии кормил эту породу триста лет, каждый Кузнецов копил, каждый добавлял свою каплю к ядру. Эта первая половина созрела в роду Кузнецовых. Ты пришел так же, с той стороны, впитал его кровь, царь, и эта половина досталась тебе. А вот вторая половина… она все это время была здесь. Закон вселенной таков, что если человек выпадает из одной реальности, то брешь надо заполнить. В этом мире, где у той же породы осталась родня, тихая, без искры, без каналов. Тратить энергию было не на что, не было моих метеоритов, не было кристаллов и она просто копила силы. Триста лет, в тишине. Молча зрела в человеке, которому и в голову не приходило, что он что-то носит.

Он замолчал и склонил голову набок.

— Ну же. Ты сообразительный, я это ценю. Которая из двух половин пришла через портал меньше года назад? Кто с рождения таскал в себе вторую, а потом сунулся туда, где его ждала первая? Ты думал, что тебя выбрали в исследователи за авантюрный характер и умелую стрельбу по мишеням? Тебя никто не выбирал. Тебя тянуло к порталу, где тебя ждали остальные силы.

Ерх потяжелел в ладони. Дождь стучал по металлу на плечах, вода стекала по пластинам под воротник и ползла по спине, а я слушал, как этот сукин сын спокойно, с ленцой, объясняет мне мою собственную жизнь.

Четверо исследователей, Марк, Лида, Стас и я, полгода отбора, психологи, полигоны. Портал, который пропускал по одному. Я всегда думал, что мне просто повезло… Да, только у меня было бесконечное вместилище, кристаллы, что таяли у меня в ладони, ранг Подмастерья за неделю, все это в один миг из везения стало судьбой. Даже у Буслаева было не так. Я чувствовал, что чем-то отличаюсь.

Порода, о которой я и не подозревал.

— Я пришел не за ядром, — Нечто наконец поднялся, чернота поднялась вместе с ним, повторив его движение. — Я пришел за человеком. Обе половины сошлись в одном теле, они дозрели, и это тело сейчас стоит передо мной посреди площади, в мире, где у него нет возможности восстановиться. Твоя голубая помощница, которая, полагаю, стоит у тебя за плечом и делает вид, что ее нет, не вытянет из этого воздуха ни капли магии, потому что тянуть отсюда нечего. Ты потратишь все, что принес, я подожду, а потом заберу то, что мне причитается. Здесь мне не нужно хитрить, царь Кузнецов.

— Он меня видит? — шепнула Лора.

— Он знает, что ты есть, — я не повернул головы. — Видеть тебя может только я и питомцы.

— Тогда я ему не помашу.

Я поднял глаза к Нечто. Он стоял совсем близко и ждал, по его лицу расплывалось выражение сытого едока, уверенного, что блюдо со стола никуда не убежит.

Триста лет он вел эту планету к столу. Владимира, Петра, всех подряд. И меня, оказывается, тоже. Нечто всегда был терпелив. Половину пути я прошел сам, не подозревая, что дорога давно нарисована божеством Хаоса.

Пусть так, дорогу нарисовали за меня. А вот куда шагнуть с нее, я решу сам.

— Значит, ядро это я, — я перехватил Ерх обеими руками, и металл сомкнулся вокруг рукояти. — Забавно выходит. Ты триста лет ждал ужин, а он пришел к тебе с ножом. Хочешь есть, попробуй сначала срази его.

Нечто улыбнулся шире.

— С удовольствием.

* * *

Сахалин.

Дикая Зона. Портальный метеорит.

Прежде чем уйти с рубежа, Валера пересчитал, кому и сколько он отдал сил. Посейдон брал больше всех, у него были водяные стены, питать их приходилось щедро. Булат тянул умеренно, Любавка со своим лучом обходилась малым, Кицуня едва притрагивался, Тари сосала понемногу, но без перерыва, а Угольки на четыре десятка ртов забирали столько, сколько бы тратил один гвардеец. В сумме выходило смешно. Из короны за все утро ушла едва ли двадцатая часть, а корона стояла над макушкой все та же, гудела и не думала оседать.

Тело-болванка ныло, что правда, то правда. Кожа на нижних руках, ушедших в грунт по локоть, потемнела и потрескалась, из трещин парило. Валера вытянул руки из земли, оглядел ладони и хмыкнул, у него бывали похмелья тяжелее.

— Посейдон, — позвал он поверх рева монстров. — Сдержишь их без меня?

Водяная стена в ответ поднялась выше прежнего и с грохотом обрушилась на левый фланг, слизнув сотню тварей за один заход. Это был ответ. Валера расценил его как утвердительный.

— Тогда я схожу к источнику. Надоело черпать из лужи, пойду к крану.

Он ушел в прыжок. Рубеж провалился вниз, поле с ордой сложилось под ногами в пятнистое одеяло, а впереди виднелся столб багрового света. Валера чуял его с самого рассвета, и с самого рассвета его тянуло туда сильнее, чем к какой-либо драке за последнюю тысячу лет.

Приземлился Валера посреди тварей, другого места на этом поле не нашлось. Наст, спекшийся в стекло, разлетелся под подошвами, десяток тварей ушли под землю вместе с воронкой, остальные шарахнулись в стороны, чтобы через мгновение вернуться. Валера смахнул их походя двумя верхними руками и наконец рассмотрел то, ради чего пришел.

Купол метеорита давно лопнул. Осколки багрового стекла лежали вокруг воронки, тонкие, острые, каждый шаг по ним звенел. В центре, там, где положено лежать волшебному камню, зияла черная рваная дыра, из которого выходил свет, уходящий в небо. Оттуда и лезли твари. Они выпадали кучей, ползая друг по другу, шипастые, чешуйчатые, крылатые, зубастые, слипшиеся, тут же расползались и с воем неслись к Стене. Дыра дышала, на каждом выдохе из нее вываливалась очередная порция, на вдохе оттуда тянуло холодом, гнилью и еще чем-то, что Валера помнил очень хорошо, хотя не нюхал этого добрую тысячу лет.

Так пахнет изнанка, если ходить между мирами пешком.

— Ну и вонь, — он потянул носом. — Кто-то держит дверь холодильника открытой, а туда сложили все, что протухло за три тысячи лет.

Он шагнул к дыре, по пути перебив с пару сотен тварей. Постепенно поток поредел, затем совсем оборвался, и последняя тварь застряла на полпути, шипя и дергая задними лапами. Валера наступил на нее ногой и вдавил обратно, в темноту.

Дыра выдыхала долго и очень медленно.

Из темноты вылезла ладонь. Широкая, длиннопалая, серо-белого цвета, точно вырезанная из старой кости, она схватила край дыры, и наружу вылезло существо.

Оно было выше Валеры. Тело было длинным, сложенным из костяных желтоватых пластин, что заходили одна за другую внахлест. Пластины неспешно двигались, все время перекладывались, и от этого казалось, что тело гостя двигается. Голову ему заменял костяной шар, без глаз и без рта, без единой щели, гладкий и матовый. Из спины поднимались две пары длинных загнутых отростков, они шевелились каждый по-своему, точно ощупывали воздух. Ноги в стекло не проваливались вовсе, каждая крошка под ними лежала нетронутой, пар от них поднимался густой и белый. Пахнуло изнанкой и гнилью.

Существо остановилось на краю воронки и повернуло костяной шар к Валере. Глаз не было, но Валера почувствовал взгляд кожей. А еще его ранг. Верховное божество, ни ступенькой ниже.

Валера знал такую породу. Нечто играет по крупному, ибо в случае чего эта тварь способна даже убить хозяина.

— Долго идешь, — прогудел Валера, корона над макушкой полыхнула ярче. — Я тут с утра стою, всю плечевую размял. Хоть бы предупредили, я бы бутербродов взял.

Существо помедлило, пластины на груди перестроились, отростки за спиной вытянулись к Валере и замерли в воздухе. Потом оно заговорило. Рта у него не было, звук шел прямо из костяных пластин, каждая из них гудела на своей ноте.

— Чал Конерук Сиреневый. Тебя описывали крупнее.

— Тело подкачало, — Валера развел двумя нижними руками. — Свое в починке. А тебя как называть, дружище? Я люблю знать, кого закапываю.

— Имени у меня нет.

— Понял. Тогда будешь Костяшка. По-простому.

Существо помолчало, а Валера тем временем сделал шаг вправо и оценил, как оно поворачивается. Поворачивалось оно всем телом разом, на одной оси, ни один сустав не работал отдельно от других, и это радовало. Не радовало другое: воздух вокруг него густел, шел волнами, и корона Валеры отзывалась на эти волны неприятной рябью.

— Ты стоишь между мной и моей пищей, — прогудели пластины. — Уйди. Мне не велели тебя трогать. Мне велели доесть остров.

— Так уж вышло, что этот остров мне дорог. — Валера хрустнул всеми кистями по очереди. — Тут кормят, наливают, есть кресло под мой зад. А кроме того, я тут вроде как за старшего, пока хозяин отошел. Уйти не могу.

— Тогда я пройду сквозь тебя.

— Многие пробовали, — Валера расплылся в ухмылке до ушей. — И ни один так и не смог рассказать, как оно.

Отростки существа выгнулись все четыре разом, и стекло вокруг божества треснуло широким радиусом. Дыра за его спиной снова выдохнула, и оттуда полезли твари, но теперь они обтекали воронку кругом, точно знали, что в середину лучше не соваться.

Валера свел руки на груди и почувствовал, как поднимается корона. Она росла, разгоралась, золотой жар шел от нее по всему полю, к рубежу, к каждому питомцу на Стене, ко всем, кого он взялся держать. Он не собирался прекращать. Сил ему хватило бы, чтобы кормить остров неделю и еще осталось бы на сладкое.

* * *

У Стены Любавка вскинула голову. Столб над Дикой Зоной сменил цвет с багрового на белый.

— Дядя Валера, — проговорила она вслух.

Богдан рядом с ней смял очередную тварь и глянул туда же.

— Что там?

— Там дяде стало весело. Не знаю, хорошо это или плохо…

* * *

Верховное божество без имени качнулось вперед, Валера шагнул навстречу. Стекло между ними вскипело, посреди мертвого поля, в шестнадцати километрах от Стены, поднялся такой грохот, что на рубеже гвардейцы попадали на колени, а Посейдон, единственный из всех, кто помнил, как дерется Чал Конерук по-настоящему, повернул к северу водяное лицо и улыбнулся.