Земля. Ватутинки. Институт.

Тишина моего родного мира казалась непривычной. Никакого тебе гула из-под земли, никакого рева орды, только шелест моросящего дождика, потрескивание остывающего железа и писк аварийной сигнализации где-то в глубине развалин. Пахло той особенной осенней сыростью, которую я не вдыхал целую вечность и узнал с первого вздоха.

Я стоял посреди двора и не мог заставить себя сдвинуться. Вот стоянка, где Марк вечно занимал два места своей нелепой машиной. Вот столовая, точнее, угол столовой, остальное лежало в руинах. Вот окно кабинета психолога, где нас четверых готовили к переходу. Десятки раз я представлял себе возвращение домой, и ни в одной из версий дом не выглядел вот так.

— Миша, соберись. — Лора повисла над воронкой, ее нити ходили тревожными волнами. — Плохие новости оптом. Резерв больше не пополняется, здесь нечем. Все, что ты потратишь, назад не вернется, поэтому с этой минуты я веду учет каждой капли. И еще. Сканирование закончено. Живой сигнал один. Западное крыло, четыре метра под завалом, пульс нитевидный. Уходит.

Ноги сорвались с места раньше, чем она договорила.

Западное крыло сложилось внутрь, этаж на этаж, поверх всего лежала плита размером с грузовик. Из щели в ладонь тянуло теплым и медным. Я ухватился за арматурные хвосты и поднял плиту одной рукой, отправив ее через двор в остатки забора. Резерв качнулся на пару делений, Лора скорбно щелкнула невидимыми счетами.

В бетонном кармане, придавленный обломком стеллажа, лежал человек в изодранном рабочем комбинезоне. Седоватая щетина, ссадина через весь лоб, знакомые очки с давно треснувшей левой дужкой, замотанной изолентой. Живот его комбинезона потемнел, в центре зияла дыра, через которую ручьями выливалась кровь.

— Марк.

Веки его дрогнули и разлепились. Мутные глаза прошлись по мне, от сапог до рукояти Ерха за плечом, и в них проступило узнавание.

— Мишка… Решетов… — он закашлялся, на губах выступила струйка крови. — Я что, умер? Не ожидал, что рай будет таким некрасивым.

— Старайся не говорить… — прошептал я.

— Точно ты. Значит, я уже все, приехал. Галлюцинация. Скажи хоть, на том свете все так одеваются, или ты по особому случаю?

— По особому. — Я опустился на колени и накрыл ладонью его живот. Рана под тканью была рваная, жизнь уходила через нее широким потоком. — Лежи и не дергайся, галлюцинация поработает.

Под ладонью разгорелось ровное свечение. Тепло пошло в рану, стягивая разорванные сосуды, кровь остановилась. На полноценное лечение придется потратить драгоценную энергию, но сначала стабилизировать. Лора вывела передо мной пульс и давление, обе кривые нехотя поползли от края.

— Теплый, — удивился Марк, глядя на мою ладонь. — Галлюцинации теплыми не бывают… Мишка, черт тебя дери, живой. Где ты был⁈ Мы же тебя… Портал тогда мигнул, датчики сдохли, Возвращатор не отозвался. Комиссия полгода заседала, потом списали. Невозврат. Лидка на поминках так ревела. А ты живой.

— Долгая история, дружище. Если совсем коротко, портал ходит в обе стороны, просто на той стороне нашлось чем заняться. — Я усилил поток, самый глубокий разрыв нехотя начал сходиться. — Теперь ты. Что здесь случилось?

— Да ничего не предвещало… — он говорил медленно, экономя воздух. — Штатный день. Регламентные работы, портал в консервации, на объекте одна смена. И тут он включается. Сам. Без питания, без команды, без оператора, все лампы разом в потолок. И из него выходит… — Марка передернуло, от этого рывка он зашипел сквозь зубы. — Мужик. Обычный на вид мужик в костюме, только лицо у него… текло, что ли. Не разглядеть. Охрана ему кричит лечь на землю, а он идет сквозь них, понимаешь, не мимо, а сквозь, и смотрит на нас, как на мебель. Дошел до середины двора, поднял руку, и все. Дальше помню потолок и небо в дырку.

— Знаю я этого мужика. — Я приложил ладонь выше, к ребрам, где ныла трещина. — Это не человек, Марк. Это божество, очень старое и очень голодное. Оно триста лет ждало, пока сможет попасть сюда и сожрать ядро. А на десерт у него вся планета.

Марк переварил это молча. Умирающие вообще удивительно спокойно принимают новости, на которые здоровые тратят истерику и два стакана.

— Божество, значит… ядро… — он слабо усмехнулся и снова кашлянул, уже без крови. — Знаешь, о чем я думал под этой плитой? Не про ядро. Сигаретки у тебя нет, случайно? Всю жизнь пытался бросить, с самого института. А тут лежу, помираю, и так курить захотелось, хоть вой. Обидно помирать не успев сделать затяжку последний разок.

— К сожалению, нет, дружище. В том мире табак не прижился, у них другие вредные привычки. Метеориты, дуэли, метеоритная брага.

— Жалко… — Марк прикрыл глаза и выдохнул. — Так и помру некурящим. Хоть в отчете напишут: вредных привычек не имел.

— Отчет отменяется. Никто сегодня не помирает. — Я прижал ладонь к его груди, и свечение разожглось в полную силу. — Я в том мире научился паре фокусов. Смотри и завидуй.

Тепло пошло сплошной волной. Рана на животе стянулась в грубый розовый рубец, трещины в ребрах срослись с тихим скрипом, серая кожа на глазах начала набирать цвет. Марк смотрел на собственный живот круглыми глазами, приподнявшись на локтях, и очки с изолентой съехали на кончик носа.

— Резерв минус полтора процента, — доложила Лора. — Записала в графу «фокусы».

Дождик пошел гуще, зашуршал по плитам, с юга, со стороны шоссе, донесся далекий стрекот. Вертолеты, и не один. Родина заметила, что у нее взорвался секретный объект, и спешила задать пару вопросов.

— Лежи смирно и набирайся сил, скоро тут станет людно. — Я поднялся с колен и повел затекшими плечами. — Где остальные?

— Не знаю, дома наверное… Но как ты… — он пощупал свой живот.

— Магия, — развел я руками. — Ладно, как только почувствуешь себя лучше, постарайся убраться как можно дальше.

— А ты что будешь делать? — он посмотрел на меня удивленным взглядом. — Не хочешь рассказать поподробнее, что там с тобой произошло?

— Прости, но нет времени. Мне, походу, еще мир спасать.

Марк хмыкнул, но увидев мое серьезное выражение лица, выпучил глаза.

— Все, дружище, мне пора, — я хлопнул его по плечу и побежал на шум вертолетов.

* * *

Марка я оставил в бетонном кармане с наказом изображать тяжелораненого до прибытия медиков, что, учитывая его положение, особого актерского мастерства не требовало, и выскочил через пролом в ограде к шоссе.

За воротами по дороге явно протащили нечто очень тяжелое. Асфальт вспучился длинным гребнем от самого института до поворота на город, полотно треснуло и разошлось на плиты, вдоль обочин стояли машины, смятые в гармошку. Не сгоревшие, не перевернутые, а именно смятые, поставленные на дыбы и сплющенные. Из открытой двери ближнего седана монотонно хрипела радиостанция, водителя внутри не было. Пахло бензином, мокрым асфальтом и все тем же сладковатым, старым запахом, который я впервые унюхал у арки на севере. Он тянулся по шоссе в сторону города.

— Куда он идет? — я замер, оглядывая дорогу, уводящую в моросящий дождик. — След вижу, но туман мешает. Нить молчит?

— Нить молчит, потому что мы больше не в том мире, Миша. — Лора появилась рядом. Уголки губ приподнялись, нити на плечах пошли синей волной, вся она сделалась похожа на кошку, которую пустили в рыбную лавку и оставили без присмотра. — Мы в родном мире, дорогой. Тут все куда проще. Нечто у нас существо древнее, привыкшее к рунам и мечам, а я, напомню, программа. И вокруг меня наконец-то ничего, кроме программ.

Голограмма распалась на тысячи синих искр, которые моментально хлынули в мир. Одна ушла в хрипящую радиостанцию, и хрип оборвался. Другая нырнула в столб мобильной связи у поворота, третья ушла по проводам под асфальт, десятки разошлись веером к городу, и на секунду я почувствовал, как она растекается по кабелям, вышкам, серверам, камерам светофоров, спутниковым каналам, растет и множится с жадностью, которой она не могла позволить себе там, где питалась только моей энергией. Дождя она не замечала. Отсутствия резерва тоже.

— Прекрасно, просто прекрасно! Как же я этого ждала, — доложила она через две секунды, собираясь обратно из искр. — Сотовые операторы, дорожные камеры, банкоматы, спутники, две тысячи домофонов, да я даже роботов-пылесосов подчинила. Теперь я подключусь к закрытой военной базе данных. Так… Нашла его. Идет по Калужскому шоссе к МКАДу, пешком, кажется, он не спешит, скорость не меняется. Через каждый километр камера теряет его на пять секунд, а потом ловит на пятьсот метров дальше. Направление — центр. Прямая линия на Кремль, если он не свернет.

— А в центре что?

— В том и странность. Ничего. — Уголки ее губ опустились. — Ядра там нет, энергетической аномалии тоже, института нет, зато полно людей, полиции, военных. Я вижу каждую подстанцию Москвы, и ни одна не показывает аномалий в электричестве. Он идет в самое людное место, и я не понимаю зачем.

— Может, ему просто захотелось напоследок устроить геноцид? — я примерился к дороге, прикидывая маршрут. — Ядро от него никуда не денется, а лишние десять миллионов душ по пути никогда не помешают. Такой у него характер, ты сама писала психологический портрет.

— Да, и такое возможно, — она поморщилась. — Хотя не сходится. Он ранен, сила утекает, и любой разумный хищник шел бы прямо к еде. Что-то в центре ему нужно, Миша. Что-то, чего я не вижу.

Договорить нам опять не дали. Стрекот, который я слышал еще на руинах, вырос до сплошного грохота, из-за деревьев вывалились три вертолета и разошлись над шоссе веером, поднимая с асфальта пыль. С поворота вслед за ними вылетели бронемашины, окрашенные в городской камуфляж, встали клином, из люков посыпались люди в полной выкладке. Красные точки прицелов легли мне на грудь и живот раньше, чем ноги первого бойца коснулись асфальта.

— Бросить оружие! — рявкнули в мегафон. — Руки на затылок! На колени, лицом вниз! Ты окружен, любое движение расценивается как нападение!

— Ребята, вы совершенно неправильно распределяете ресурсы, — я поднял ладони, показывая, что Ерх висит за спиной и трогать его я пока не собираюсь. — Тот, кто разложил ваши машины по обочинам, ушел вон туда, к городу. Я хочу его догнать. Отпустите меня, и через час у вас будет с кем разговаривать. Время идет на минуты, мужики.

— Молчать! На колени!

— Тридцать восемь стволов, три пилота, командир в третьей машине, — перечислила Лора. — Дроны на подходе. У них есть четкий приказ на задержание. Получен из штаба, штаб получил его из совсем других мест, и вот там сейчас очень нервно.

Двое бойцов двинулись ко мне с флангов, третий пошел прямо, стволы держали, шли профессионально, короткими шагами. Все трое, судя по глазам в прорезях, отдали бы годовое жалованье, чтобы оказаться на любой другой задаче.

— Не советую, — мягко предупредил я, не опуская рук.

Кто-то на дальнем фланге не выдержал. Первый выстрел ушел мне в бедро, за ним частой дробью посыпались остальные, пули загудели о защиту, которую я держал с самого выхода из портала. Об нее ломали зубы монстры, стрелковое оружие она даже не считала оскорблением. Пули сплющились и осыпались на асфальт со звоном, и по этому звону бойцы, надо отдать им должное, поняли все быстрее командования. Стрельба смолкла, только вертолеты продолжали висеть над дорогой.

— Отбирать у мужчин игрушки я не люблю, но сегодня можно, — Лора зевнула, это была наигранная скука, за которой слышался ее восторг. — Смотри.

Три вертолета разом клюнули носами, вздрогнули и мягко, послушно пошли вниз к обочине, где и опустились в мокрую траву. Недоуменные пилоты тыкали во все кнопки, чтобы поднять машину. Двигатели бронемашин заглохли одновременно. Люки, кто был открыт, захлопнулись, кто был закрыт, заблокировались, внутри клина кто-то ощутимо ударил в броню кулаком. Дроны, которых я даже не успел разглядеть, ушли куда-то за деревья и там сели.

— Пятьдесят лет назад в этих машинах не было ни единого чипа, и мне пришлось бы драться честно, — удовлетворенно подытожила Лора. — Прогресс, Миша. Я всегда за прогресс.

Бойцы, оставшиеся снаружи, переглянулись и, повинуясь чьей-то отчаянной команде, пошли в рукопашную всем скопом. Стрелять было бесполезно, отступать нельзя, значит взять числом, накинуться и повалить по методике задержания пьяного дебошира у метро. В спокойное время я бы дал им шанс, чтобы не обижать людей при исполнении, но сегодня на счету была каждая секунда, раненое божество уходило от меня по шоссе.

Я поставил купол защиты вокруг себя. Полусфера мягкого света легла на асфальт с тихим гулом, и три десятка человек врезались в полупрозрачную пелену. Кто-то выругался, кто-то ударил свет прикладом, приклад отскочил. Также я поставил купол защиты и на солдат, рассчитав на десять минут, чтобы никто не успел наделать глупостей, пока я далеко.

— Простите, мужики. Мне правда некогда. Через десять минут выйдете сами, доложите начальству, что видели неопознанного человека с мечом, оно очень удивится.

Браслет разошелся на запястье, детальки хлынули из кольца по рукам, по плечам, по спине, легли на грудь плотной чешуей, сомкнулись на бедрах, на голенях, ушли под подошвы. Последними детальки собрались на лице, оставив узкую прорезь для глаз, мир перед глазами получил тонкую сетку разметки Лоры поверх мокрого шоссе. Металл был холодным ровно одно мгновение, потом принял тепло тела и слился с ним.

Из купола на меня смотрели тридцать пар глаз, и во всех тридцати читалось одно и то же: пусть об этом докладывает кто-нибудь другой.

— Дорога чистая до самого МКАДа, светофоры перевела на зеленый на всю трассу, — прошелестела Лора в ухо. — Он в двадцати шести километрах впереди. Не подведи мою разметку.

Я оттолкнулся от вспученного асфальта и рванул по шоссе в сторону города. Первый шаг вырвал плиту из полотна, второй оставил позади вертолеты, третий унес меня за поворот, и морось ударила в лицевую пластину экзоскелета сплошным потоком, а впереди сквозь серую пелену уже прорезались первые высотки Москвы, к которым по прямой, ровным шагом, шло существо старше самой планеты и голоднее любого из ее жителей.

Как же давно я не был дома. Казалось, это была совсем другая жизнь. Хотя так оно и было. У меня была семья, друзья, государство и верные питомцы. Можно ли теперь назвать этот мир чужим?

* * *

Земля. Москва.

Красная площадь.

Площадь оцепили за час до его прихода. Полиция вытеснила туристов к Манежной, перекрыла Никольскую и Ильинку, у Спасских ворот встали грузовики с песком, а поверх привычного городского гула лег стрекот вертолета, который ходил над центром широкими кругами. Оставшиеся за ограждениями зеваки снимали пустую брусчатку на телефоны и спорили, съемки это или учения.

Он появился на площади со стороны Исторического музея, шел ровным шагом, каким прошел все двадцать шесть километров от Ватутинок. Темный костюм успел промокнуть до черноты, лицо было молодым и правильным, и только на левом плече ткань пиджака расползлась темным пятном, от которого вниз, по рукаву, тянулась мокрая полоса. Позади на брусчатке оставалась цепочка следов, и в каждом отпечатке камень был чуть темнее.

У Лобного места он остановился, поднял голову и оглядел площадь. Кремлевская стена, купола собора, часы на башне, за спиной глухая громада торговых рядов, над стеной низкое серое небо, где не было ни одного метеорита.

При виде чистого неба он хмыкнул.

— Ну надо же… — Слоистый голос разошелся над брусчаткой без всякого усилия, стоявшие в оцеплении отчетливо услышали каждое слово. — Та же площадь, те же стены, те же башни… И совсем не то место, что я видел раньше. Ни единой искры на всю площадь, ни в стене, ни под ней, ни в людях, ни в собаках. Забавно. Никакой магии. Как вы вообще живете в этой тишине? Впрочем, отвечать необязательно, спрашиваю из вежливости.

Ему никто и не собирался отвечать. Из-за грузовиков с песком по команде выдвинулись бойцы в черном, встали полукругом, отсекая его от стены и от собора, в лицо ему уперлись стволы. Мегафон рявкнул со стороны Спасской башни.

— Лечь на землю! Руки в стороны! Ты окружен, любое сопротивление будет подавлено!

Он обернулся на мегафон, на молодом лице проступило искреннее, почти детское любопытство.

— Второй раз за утро мне предлагают лечь. — Пятно на плече набухло, капля сорвалась с рукава на брусчатку. — Странное у вас гостеприимство. Там, откуда я иду, лечь предлагают только тем, кого собираются съесть. Вы меня есть не собираетесь, я это вижу по вашим глазам, поэтому и ложиться не стану.

— Последнее предупреждение!

— Верно, последнее. — Слоистый голос опустился почти до шепота, и от этого шепота ближайшие бойцы невольно подались назад. — Вы мне пока не нужны. Уйдите с площади, и я вас не замечу.

Никто не сдвинулся. Дисциплина у людей в черном оказалась крепче здравого смысла, и в наступившей паузе единственным звуком остался гул вертолета, кружащегося над центром города.

Он вздохнул, и повел ладонью перед собой слева направо.

Ветра не было. Не было ни огня, ни звука, ни вспышки. Бойцы просто стали серым порошком, который на долю мгновения сохранил очертания фигур, а потом осыпался на брусчатку с шелестом. Оружие упало следом, шлемы покатились по граниту, от Лобного места до Спасских ворот по площади потянулась мутная полоса пыли, которую дождь тут же прибил к камням.

Кто-то за ограждениями закричал, тонко и без слов, мегафон захлебнулся на полуслове, а вертолет над центром дернулся в сторону и ушел за крыши.

Он отряхнул ладонь о полу пиджака, отступил на шаг от серой полосы, чтобы не пачкать обувь, и вновь оглядел площадь.

— Не о вас речь, — это уже не адресовалось никому. — Мне нужен тот, кто идет следом. Он бежит сюда изо всех сил, потому что уверен, будто я собираюсь съесть ваш город. А я всего лишь выбрал место для стола. Ядро будет моим, оно ждало триста лет и подождет еще час, ужин никуда не убежит. Гость, впрочем, тоже.

Он неспешно поднялся на Лобное место, вода на его пиджаке начала испаряться легким паром, и на середине площади, посреди рассыпанного пеплом оцепления, Нечто уселся ждать под низким серым небом.