Москва.

Поместье Есениных.

Спираль врезалась в гостя и стекла по нему в снег, не оставив на черном плаще ни единой отметины. Сад за его спиной догорал, сугробы вокруг пожарища оседали с шипением, в воздухе висела взвесь из сажи и пара. Сквозь гарь пробивался другой запах, сладковатый, чужой, и от него у Сергея заломило зубы.

Этот запах он не спутал бы ни с чем. Им был пропитан черный монолит, возле которого из него неделями цедили жизнь.

— Назад! — Сергей вскинул руку, перегораживая дорогу Кате, что выскочила на крыльцо следом. — Все назад, в укрытие!

Его никто не послушал.

Саша уже работал. Белое пламя срывалось с ладоней плотными связками, тьма Хаоса вплеталась в каждый выпад, от грохота лопались уцелевшие стекла, старые липы у ограды ложились одна за другой. Гость шел сквозь этот шторм ровно и неспешно, изредка поднимая ладонь, и этого короткого движения хватало: огонь уходил в снег, жгуты рвались на подлете, а самые страшные заклятия, какие Саша копил годами, воздух глотал без остатка.

За свою жизнь Александр Есенин не знал поражений. Вопрос в любой драке для него стоял один: сколько протянет противник? Теперь вопрос звучал до отвращения непривычно: что дальше? Ответа не находилось, и такое с ним случилось впервые.

Он разорвал дистанцию, зашел с фланга, ударил с двух рук крест-накрест. Гость качнул головой, перекрестье прошло сквозь пустое место, и взрыв поднял тучу пара там, где стояла теплица.

— Слушай, а пошатнуться ты можешь? — Саша сплюнул. — Хоть разок, из вежливости. У меня репутация.

— Репутация, — повторил гость на несколько голосов. — К чему? Скоро в этом мире не останется никого, кого бы она волновала.

По его лицу пробежала рябь. Лицо, с молодыми и правильными чертами, сменилось другим, а затем вновь стало прежним. Тело было новым, и он обживал его на ходу, поводя плечами после каждого отбитого удара, прислушиваясь к себе с явным удовольствием.

Катя вступила в бой. Ее клинок полыхнул, огонь побежал по волосам, швы от ран отозвались болью, но руки помнили свое. Она ударила снизу, в связке с Сашиным пламенем, на месте гостя вспух огненный столб, поднявшийся до неба.

Гость вышел оттуда, даже не запылившись. Снег под его подошвами не проседал.

Алиса Есенина налетела следом. Ярость несла ее без всякой магии, ее кулак обрушился на врага с размаху, ограда дрогнула. Гость отвел удар предплечьем, мягко, почти бережно, и отправил ее в сугроб через половину двора. Убивать ее он не собирался, и от этой бережности делалось только страшнее.

Сергей только сейчас понял, с кем они столкнулись. Черный плащ, голоса, сладковатый дух чужой силы. Перед его домом стоял Нечто, и он был в собственном теле.

Значит, время сидения на диванах кончилось.

Сергей развернулся и нырнул в уцелевшую часть дома. Лестница в подвал, ступени вниз, темнота. Вдоль стен тянулись полки с ретортами, в глубине подвала, за фальшивой кладкой, ждала ниша. Кирпичи он выломал голыми руками.

Флакон отозвался в пальцах знакомой тяжестью. Толстое стекло, сургучная пробка, внутри тяжело перекатывалась золотистая жижа. Он собирал ее по капле долгие годы. На вопрос жены, зачем, он тогда отшутился. Настоящий ответ стоял сейчас посреди его двора.

— Берег тебя на свадьбу Антона, — Сергей стер пыль с горлышка. — Что ж, повод сегодня тоже семейный.

Наверху грохнуло, с потолка посыпалась крошка, реторты на полках отозвались тонким звоном. Сергей взлетел по лестнице, перескакивая через три ступени.

Антон стоял у разбитого крыльца, меч светился, рядом Виолетта прижимала к груди сумку с зельями. Оба смотрели туда, где в дыму двигалась фигура в плаще.

— Антон! — крикнул Сергей. — Бери Виолетту и уходи. Немедленно.

— Пап, я не уйду!

— Уйдешь, — Сергей встал перед ним. — Если мы все здесь ляжем, род Есениных закончится этим вечером. Кто-то обязан его продолжить, и это будешь ты. Считай это моей последней волей, если так проще.

— Я лекарь, — Виолетта шагнула вперед. — Я нужна здесь…

— Ты будешь нужна ему. Живому, — Сергей уже не смотрел на них. — Бегом!

Антон стиснул зубы до скрипа. В эту секунду он ненавидел отца и понимал его так ясно, как не понимал никогда. Он сжал руку Виолетты, и они побежали к ограде, каждый шаг давался Антону тяжелее любого боя.

Гость, тем временем, занялся домом. Он не торопился и на людей не отвлекался. Ладонь поднималась, пальцы сжимались, и флигель складывался внутрь себя с протяжным стоном балок. Второе движение, и конюшни обернулись облаком пыли, лошади с ржанием рванули через сломанную ограду и устремились в поля. Защитные артефакты, вплетенные в фундамент триста лет назад, гасли по очереди с гулом колоколов, всякий лопнувший узел отдавался у Сергея под ребрами.

Сначала сложилось восточное крыло, где Антон учился ходить. Следом ушла в пыль библиотека с семейными архивами. За ней осела веранда, на которой Алиса любила встречать рассветы. Дом разбирали методично, кусок за куском, до самого фундамента.

Саша видел это, и остатки хладнокровия слетели с него разом. Он вобрал в себя все до последней капли: Хаос, Порядок, злость, страх за своих, и свил из этого спираль толще всех прежних. Воздух зазвенел, снег во дворе поднялся и завис, спираль сорвалась с рук и понеслась в цель, выжигая борозду до мерзлой земли.

Гость встретил ее раскрытой ладонью. Пальцы сомкнулись, спираль смялась, свернулась воронкой, и воронка эта, повинуясь короткому жесту, рухнула сверху на своего создателя.

Сашу вбило в землю собственной силой. Хаос рвал его тем, чем он сам собирался рвать врага, Порядок довершил начатое, и когда отгремело эхо удара, в дымящемся кратере лежал человек, который еще утром считался сильнейшим магом Империи.

Гость подошел к краю кратера и занес ладонь.

— Красивое тело, — по его чертам снова пробежала рябь. — Жаль, начинка подвела.

Ладонь пошла вниз, и в нее врезался Сергей.

Зелье он выпил на бегу, одним глотком. Жидкий огонь продрал глотку, ухнул вниз и разошелся по телу. А вместе с ним и сила, которой еще не знали.

Мир замедлился и стал четким до последней снежинки. А следом пришла расплата: каналы, едва восстановившиеся, зашипели, под кожей по рукам побежали светящиеся трещины, каждый удар сердца отзывался в них как ожог.

Его кулак влетел в ладонь гостя, по двору прокатился настоящий гром. Врага не сдвинуло, зато его рука застыла в считанных сантиметрах от Сашиной груди.

— Не трожь моего сына, — выдавил Сергей. Кровь капала у него из носа, струилась по подбородку, трещины света поднялись до плеч. — Слышишь, тварь? Не трожь.

Гость разглядывал его несколько долгих мгновений. Потом запрокинул голову и рассмеялся, всеми слоями голоса разом.

— Зелье, — он отступил от кратера, отряхивая ладонь. — Верховное божество решили остановить настойкой из подвала. И это все? Это все, на что способна сильнейшая семья этой планеты?

Ответить Сергею было нечем. Сила зелья выгорала, вместе с ней догорали каналы, и на ногах он держался одним упрямством. Алиса выбиралась из сугроба, Катя поднимала клинок для нового захода, обе понимали цену этому заходу и все равно готовились.

— Не утруждайтесь, — гость повернулся к ним спиной. — Убивать вас нынче нет смысла. Мертвые молчат, а мне нужны говорящие.

Воздух позади него разошелся надвое, за разрезом стояла темнота гуще ночной. Он шагнул в щель, задержался на половине шага и повернул голову.

— Передайте Кузнецову: я только начал.

Разрез сомкнулся, на двор упала тишина. Стало слышно, как потрескивают угольки на месте сада, как оседает известковая пыль. Снег шел пополам с сажей и укрывал двор серым. Пахло гарью.

Алиса добралась до кратера первой. Саша лежал на спине, глаза его были открыты и смотрели в низкое зимнее небо. Дыхание оставалось единственным, что в нем еще жило.

— Сашенька… — она положила его голову к себе на колени и вытерла грязь с лица. — Живой. Живой, и хватит с нас на сегодня.

Сергей опустился на край кратера, потому что стоять больше не мог. Пустой флакон он так и сжимал в кулаке. Каналы отзывались на каждый вздох сухим жаром, цену этому жару он знал лучше любого лекаря: то, что отрастало месяцами, выгорело за минуту.

Катя стояла посреди двора с опущенным клинком. Огонь сошел с ее волос, раны горели. Связь, заглохшая на весь бой, ожила и в кармане пропущенные вызовы. Отвечать она не спешила. Докладывать о таком у нее не поворачивался язык.

От векового поместья Есениных за вечер остались печная труба над грудой камня.

— Пап… — Саша шевельнул губами. — Я бил всем, что есть. Всем. И не достал ни разу. Я не смог.

— Знаю, — Сергей накрыл ладонь сына своей. — Его не достал бы никто. Пока.

* * *

Монголия.

Степь под Баян-Улгием.

Портал вывел меня в горы, и до Монголии пришлось добираться своим ходом. Своим ходом в нынешнем моем состоянии означало прыжки на полнеба, как своими силами, так и с помощью Болванчика. Уже через четверть часа подо мной стелилась степь, белая, плоская как блин. Мороз был сухой, колючий, воздух отдавал мерзлой травой, на сотню километров вокруг не поднималось ни одного дымка. Вдалеке паслись какие-то снегоупорные козлы.

— Романтика… До точки Павла одиннадцать километров на северо-восток, — Лора летела рядом, натянув поверх голубых волос меховую ушанку. — И напоминаю: ты обещал вернуться к ужину. У нас час пятьдесят по сахалинскому времени. Советую уложиться. Расстроенные Маша со Светой пострашнее иного божества. А если подключиться Маруся…

Спорить с этим я не рискнул. Особенно с гневом Маруси. Она обещала на ужин что-то эдакое.

Монолит показался издалека. Черный клык торчал из ровной белизны, снег вокруг лежал нетронутым, без следов, без куполов, без единого часового. Хозяин давно бросил это место.

У подножия, вплавленный в камень по грудь, висел человек.

Онегина я узнал с трудом. Менталист высох до костей, кожа обтянула череп, седые волосы свалялись сосульками, только грудь мерно поднималась под коркой инея. Веки его дрогнули, стоило мне коснуться наста недалеко от него.

— Не шумите, юноша, — голос выходил из него сухим скрипом. — Я услышал ваши мысли еще на подлете. И не обязательно было так громко думать.

Лора разворачивала передо мной схему: девять питающих жил уходили вглубь камня, рвать их полагалось строго от волосяной к корневой. Ошибешься, и монолит за секунды выпьет то немногое, что осталось в этом старике.

Я работал молча. Пальцы плавили жилу за жилой, монолит завывал, от чего ныли зубы, из трещин сочился гнилостный дух, густой и приторный. На седьмой жиле монолит задрожал, на девятой осыпался серой трухой, а Онегин упал мне на руки. Он был почти невесомый.

Труха потеряла черноту буквально на глазах. Кормушку не просто бросили, ее отключили от сети: хозяину больше не нужно цедить чужие силы. Он собрал все, что хотел. И это было совсем нехорошо.

Я уложил старика на расстеленный плащ, толкнул в него ниточку энергии, тонкую, на самой грани. Каналы у менталиста отозвались нехотя, со скрипом, но отозвались, щеки его чуть порозовели.

— Толстой. Сунь Укун, — первое, что он выговорил. Думает не о себе, а о товарищах. Благородно.

— Ищем. Павел поднял все, что летает и копает.

— Плохо ищем, раз пока не нашли, — он попробовал сесть, не сумел и отложил эту затею. Слаб он был как ребенок.

— Не двигайтесь. Сначала в лазарет.

— Сначала вареники, — Онегин прикрыл глаза. — Со сметаной. Тройную порцию. Остальное приложится.

Я поднял его вместе с плащом и направился к воронке портала. Но на полпути Лора вывела мне в ухо вызов с наивысшим приоритетом.

— Екатерина Романова, — сказала она совершенно серьезно. — Пульс двести десять.

Катю я не узнал. Она кричала и глотала слова, сквозь крик ничего нельзя было понять, кроме: поместье, Саша, кратер и…

— ОН БЫЛ ЗДЕСЬ!

— Катя, — остановил я ее. — Катя, медленно. Кто был?

— Он, — ее голос сломался и она закашлялась. — Миша, он велел передать. Он только начал.

Внутри похолодело.

Кто он, было понятно сразу. А ведь я хвастался, что вернусь к ужину. А между тем, между мной и Москвой лежали три тысячи километров. Совпадений такого калибра не бывает.

— Держись. Я уже иду.

* * *

Москва.

Пепелище на месте поместья Есениных.

Портальная комната подмосковного поместья выпустила меня в морозный вечер. И не одного, а с Валерой, который стоило мне передать Онегина в лазарет, на руки лекарей, намылился со мной в Москву. Тоже что-то почувствовал еще во дворе поместья, но так и не смог понять что именно.

Мы направились к тому, что осталось от поместья Есениных. Плутать не пришлось, над крышами города стояло зарево, а когда мы добрались до места, оно исчезло, оставив одни тлеющие угольки. От поместья, простоявшего триста лет, уцелела одна закопченная труба. Рядом были груды колотого камня и кратер посреди двора, над которым поднимался пар. Снег посерел, вокруг бродили жандармы и пожарные с потерянными лицами. Лекарская бригада сворачивалась: раненых уже переправили в госпиталь.

Катя стояла у трубы. Копоть на щеках, обгоревший рукав, неестественно прямая спина. Держалась она на одном упрямстве, порода в ней проступала сейчас яснее любого герба.

— Живы все, — Катя опередила мой вопрос. — Сашу и Сергея Александровича увезли в чеховский госпиталь. Антон с Виолеттой поехали туда же. Их мама пока командует.

Она кивнула в сторону машин, где мелькала жена Есенина. Нас она заметила, но не стала подходить — некогда.

— А ты?

— А что я? — Катя повела обгоревшим рукавом. — Вот рукав порвала. Твоя Любавка меня убьет.

Шутка вышла так себе, но я был благодарен и за такую: раз шутит, значит, держится. Хотя после того, что нам пришлось испытать в Канберре, у нее должен вырасти панцирь с руку толщиной.

Выслушав всю историю с визитом Нечто, я направился искать Валеру. Он стоял у кратера и пялился в центр, где оставались очертания тела. Там, по словам Кати, нашли поверженного Сашу.

— Еще в холле я почуял беду, — сказал Валера, не оборачиваясь. — Решил, лезут к нам, вышел во двор, а во дворе пусто. Никого не было ни там, ни в доме. Только… тишина. — Он сжал кулак, костяшки громко хрустнули. — Беда была, но не у нашего порога. Три тысячи лет живу, а все жду прямого удара. А не такого… Крысиного.

— Ты бы не успел. Никто бы из нас не успел.

— Успел бы, не успел, — он повернулся и пронзил меня нехорошим взглядом. — Дело в другом, Миша. Он показал нам расклад. Бить он станет там, где нас нет, и тогда, когда мы держим оборону не с той стороны. Верховные крысы так и воюют: исподтишка.

Я обвел взглядом то, что утром было домом сильнейшей семьи Империи. Сообщение Нечто было понятнее некуда: он объявил нам грязную войну.

Валера, тем временем, покопался в битом кирпиче и извлек на свет трехлитровую банку, в пыли, но целую. Обтер ее ладонью и открыл. Там были соленые огурцы, которыми Валера и принялся хрустеть.

— Не Владимирские закрутки, конечно, — проговорил он с набитым ртом, — но сойдет.

Я выдохнул, узел в груди чуть ослаб. Пока Валера способен думать о еде, мир еще не рухнул окончательно.

— Собираем всех, — решение созрело само. — Есенины, Кутузовы, Бердышевы, старики из отряда Владимира, всех, кому может угрожать Нечто, нужно спрятать на Сахалине. С этого вечера никто не остается один.

— А дальше? — спросила Катя. Усталость как рукой смахнуло, в глазах тлел знакомый романовский огонь.

— А дальше просто, — я напоследок посмотрел на кратер. — Нечто передал, что только начал. Невежливо оставлять такое без ответа.