Сахалин.

Центральная площадь.

Колокол собора бил размеренно, с долгими перерывами между ударами. Звук скатывался по крышам к порту и там растворялся в шуме прибоя. Снегопад иссяк под утро, небо очистилось до бледной зимней синевы, и мороз взялся за город всерьез: перила, провода и флагштоки обросли инеем.

Процессия втягивалась на площадь с восточной улицы и уходила по западной, к холмам за окраиной. Начало ее терялось где-то у порта, конца не было видно вовсе. Гробы несли на плечах, по шесть человек на каждый, следом шли семьи. Венки вязали из лапника всю ночь, целыми улицами, и теперь над колонной стоял густой дух хвои, смолы и восковых свечей, которые не гасли даже на таком холоде.

Люди шли молча, под тысячами подошв поскрипывал снег. Из середины колонны долетал женский голос: он затягивал молитву, срывался, и ее подхватывал другой.

Мы стояли на верхних ступенях собора. Света держала меня под левую руку, Маша под правую, обе в черном, обе не проронили ни слова с самого утра. За нашими спинами расположились Эль, мисс Палмер и Валера. Гусь в такой день вышел без своей обычной сигары и то и дело тянулся крылом к нагрудному карману, спохватывался и складывал крылья заново. Валера сменил гавайскую рубаху на черную, застегнутую до самого горла. Сланцы с носками он оставил, видимо рассудив, что на обувь траур не распространяется.

Эль подался ко мне и прошептал:

— Траур объявлен на три дня по всему острову. Казначейство поинтересовалось, по какой статье проводить расходы. Я предложил провести по ней самого казначея, и вопросы у ведомства закончились.

— Правильно предложил.

Больше мы не переговаривались. На площади хватало ушей, а слова здесь все равно ничего не весили.

Хоронили сегодня всех. Гвардейцев со Стены и расчеты орудий, что стояли у Дикой Зоны до последнего залпа. Лекарей, сгоревших на ногах между койками. Строителей северных кварталов, на которых рухнули обломки. Рыбаков, чьи баркасы так и не вернулись в порт. Мы вытаскивали, кого могли, дрались за каждую жизнь, и все равно список вышел на несколько тысяч имен. Надежда сводила его двое суток и под конец начала путаться в однофамильцах, чего с ней не случалось никогда.

Не этого я хотел. Когда возвращатор сгорел, я, чего уж скрывать, обрадовался. Мальчишка из скучного мира провалился в сказку, получил магию, приключения и целую вселенную. Но в моих мечтах не было площади, забитой людьми в черном, не было женщин, которые идут за гробами и держатся за крышки, потому что больше им держаться попросту не за что. На эти лица было больно смотреть. Каждое из них счет, выставленный лично мне, и оплатить его нечем.

И это только Сахалин. По всему миру сейчас такие же площади. Москва, Токио, Канберра, десятки городов, где Нечто и ему подобные прошлись по живому. Я видел лишь малую часть, но и ее хватает с избытком. Мириться с подобным я не стану.

В колонне показался гроб из светлой сосны. Айседора шла рядом, ее ладонь лежала на крышке, за всю дорогу она ни разу ее не убрала. Смотрела она прямо перед собой, сухими глазами, и от этой сухости делалось тяжелее, чем от любого плача.

Три с лишним века Дункан дрался за чужие жизни, и последним ударом выкупил наши. Провожали его как своего, всем островом, хотя большинство идущих даже не знало его имени.

За гробом Федора шел отряд Владимира. Пушкин в вязаной шапке, натянутой на самые брови. Лермонтов, серый, с заострившимися скулами. Чехов, Есенин, Фанеров-старший, Люся с непокрытой головой. Магия у стариков была вычерпана досуха, каждый шаг дорого обходился им, но все шестеро шли бок о бок с остальными. Роза шла сзади и караулила каждого, готовая, если что, подхватить. Судя по ее лицу, ремни в лазарете уже соскучились по этой неугомонной шестерке.

— Я больше не позволю этому случиться, — сказал я мысленно, чтобы слышала одна Лора. — Ни здесь, ни где-то еще.

Перед глазами встал старый сон, из тех времен, когда я еще осваивался на этой планете. Мертвые улицы без единого огня, ветер таскает пепел через пустые перекрестки. Я иду и зову кого-то, а отвечает мне мое же эхо. Тогда я проснулся в холодном поту и убедил себя, что это просто дурной сон. Сегодня, глядя на колонну, я понимаю, что это было предупреждение.

Лора стояла у перил. Нити ее были непривычно темными, без единой искры. Наряд она выбрала черный и простой, без всяких фокусов.

— Я ведь тоже помню тот сон, — сказала она тихим голосом. — Зря я тогда списала все на обычный кошмар.

Сзади на мое плечо легла тяжелая ладонь. Валера навис надо мной, взгляд его не отрывался от колонны.

— Не отворачивайся, Миша, — сказал Валера. — Смотри пока все не пройдут, до последнего гроба. Этот вид останется с тобой навсегда, и это правильно. Когда в следующий раз встанешь на их защиту, ты будешь точно знать, ради чего дерешься.

И я смотрел, не отводя глаз. Колонна текла через площадь час за часом, колокол отбивал удары на весь город, свечи горели ровными язычками. Солнце успело перевалить за полдень и сползти к крышам, прежде чем последний гроб покинул площадь. Только тогда Света с Машей ослабили хватку на моих локтях, а я обнаружил, что простоял эти часы, не шелохнувшись.

Валера прав, такое не забывается. И забывать подобное нельзя.

* * *

Сахалин.

Поместье Кузнецова.

Нечто молчал четвертые сутки. Лора слушала астрал круглосуточно, гоняя сканеры по всем частотам, и утренний доклад повторялся слово в слово: ни всплеска, ни шевеления, ни единого следа. После войны, в которой горели столицы, эта тишина давила на нервы сильнее любой канонады. Затишье я не любил еще со времен первых рейдов. Враг, которого слышно, понятен, а вот враг, который затих, обычно занят чем-то важным.

Гости разъезжались один за другим. Романов отбыл в Москву восстанавливать столицу, Роза перед дорогой лично его осмотрела, взяв с царя слово соблюдать режим. Юлий увел Максимуса с Адрианом через портал в сопровождении почетного караула из нашей гвардии. Хана получила обещанную экскурсию, час простояла на смотровой у Стены, объявила вид на Дикую Зону лучшим видом из всех, что ей показывали дипломаты за пять лет, и укатила домой отсыпаться. Касим с Фаридом задержались дольше всех: Фарид долечивал руку, а Касим тем часом обыграл в нарды половину лазарета.

Остров, тем временем, стучал молотками. Северные кварталы разбирали и отстраивали одновременно, над стройкой с рассвета до темноты висел визг пил, пахло свежей сосной, смолой и печами полевых кухонь. Первые семьи уехали в общежития КИИМа, и Горький, если верить Ковальскому, встречал их лично, распределяя по корпусам гулким басом. Эль выкраивал на сон по четыре часа за ночь, вместо прошлый трех, и выглядел заметно живее прежнего.

Дикая Зона что у нас, что в КИИМе тоже присмирела, только тишина ее вышла с подвохом. Метеориты падали редко, раз в несколько дней, зато вели себя не по правилам. Купол над ними лопался за какие-то секунды и твари высыпали наружу сразу взрослые, злые и без всякого созревания. Старая наука о метеоритах трещала по швам.

В КИИМе по этому поводу вышла статья за авторством Старостелецкого: Дикая Зона перешла на новый уровень и стала опаснее прежнего, а виной всему поражение Нечто в Австралии. Раненое божество перестало церемониться и шлет тварей без упаковки. Новый тип падений автор скромно предложил именовать метеоритами Старостелецкого, и, судя по сноскам, скромность далась ему нелегко.

Рита все эти дни продолжала играть в молчанку. Руны ходили по кругу в прежнем ритме, и никакие ухищрения Лоры этот хоровод не сбивали. Я перепробовал все, до чего дотянулся: подносил кристаллы, вливал энергию, все без толку. Куб оставался равнодушен ко всему. Болванчик подошел к делу серьезнее всех. Он выложил перед Ритой свою детальку, самую блестящую, и прождал ответного жеста весь вечер. К ночи детальку он забрал и неделю после этого обходил куб по широкой дуге.

Свозил я Риту и в Северную Империю, к дому Владимира. Вытащив из портала, поставил в сугроб посреди двора и прождал час на морозе. Двор встретил нас прежней пустотой, дом тоже молчал. Руны Риты вертелись в прежнем темпе, круг за кругом. Обратно мы возвращались с прежним результатом и разным настроением: у меня оно испортилось, а у Риты, подозреваю, не изменилось ни на градус.

* * *

Сахалин.

Тренировочная площадка у поместья.

Утро выдалось ясное, воздух звенел от мороза. Снег с площадки выгребли еще затемно, утоптанная земля промерзла до каменной твердости. Наталья с помощниками расставили по периметру дюжину треног с датчиками, между ними протянулись провода, у кромки поля гудел накопитель размером с сундук. Половину этого добра она собрала заново из того, что пережило визит Нечто в лабораторию.

Валера ждал в центре, разутый, босыми ступнями стоя на мерзлой земле. Холод его заботил не больше прошлогоднего снега.

— Правила прежние, — он повел плечами, и по площадке прокатился гул. — Я на двух печатях, ты в полную силу. Задача на сегодня восемь минут.

Мы сошлись, и все вокруг сжалось до его рук. Даже на двух печатях из десяти Валера бил так, что воздух вскрикивал, а земля под нами шла трещинами. Я нырял под замахи, ловил ритм, отвечал. Ерх остался дома, работали мы голыми руками, а всякий пропущенный удар отдавался в костях до самых пяток.

На седьмой минуте я разорвал дистанцию, ушел от подсечки и встретил Валеру прямым в корпус. Кулак впечатался в грудь великана, отдача прострелила руку до плеча, а Валеру сдвинуло на целый шаг. Он опустил руки и расплылся в довольной ухмылке.

— Восемь минут и один сдвиг, — Лора вывела над площадкой секундомер. — Рекорд зафиксирован.

— Растешь, — Валера потер грудь с явным удовольствием. — Еще лет триста таких тренировок, и я начну перед тобой разминаться.

Со стороны треног к нам спешила Наталья с планшетом. Пластырь со скулы она сняла, но под глазами лежали мешки человека, который опять забыл про сон.

— Так, господа хорошие, — она развернула планшет экраном к нам. — Сначала о потерях: два датчика расплавились, один сгорел. Остальная аппаратура, к моему удивлению, выжила. Теперь к главному, ради него я и мерзла все утро, — она провела пальцем, и на экране вытянулись столбцы. — Миша, шкала Магов Высших сил закончилась на первой трети твоего выброса. Дальше прибор рисовал вот эту красоту, пока не поплыл. Ты мощнее Мага Высших сил, но насколько именно, я измерить не могу. Техника такого уровня в этом мире попросту не существует.

— То есть верхней планки у него нет? — Лора склонилась над графиком, хотя цифры она сняла раньше всех датчиков вместе взятых.

Вопрос ее слышал только я, но Наталья, по счастью, продолжала сама:

— Насколько мне известно, подобного не фиксировали за всю историю наблюдений. Твой потенциал ни с чем не соизмерим, сравнивать попросту не с кем. Вдобавок ты теперь божество, а божественную составляющую мои приборы вообще не берут, она проходит по другим законам. Так что итог у науки простой: разводим руками и переписываем учебники. Впрочем, — Наталья опустила планшет и покосилась на Валеру долгим оценивающим взглядом, — случай не сказать чтобы уникальный. Кое-кто тут разгуливает босиком с примерно теми же вводными.

— Меня мерить не надо, — Валера поднял ладони. — Твои игрушки мне жалко. Да и цифры такой длины люди еще не придумали.

Наталья хмыкнула и пошла собирать уцелевшие датчики, на ходу диктуя помощникам список запчастей. Я стоял посреди изрытой площадки, остужал дыхание и прислушивался к себе. Сила во мне лежала спокойно, глубоким темным пластом, и дна у этого пласта я не чувствовал.

Раньше такое открытие меня бы обрадовало. Теперь я помнил, что на дальней стороне астрала из краденых слепков что-то строят. И это точно не обычный снеговик.

Значит, расти надо быстрее, чем строит Нечто. Другой арифметики эта война не признает.

* * *

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Полярный день стоял мутный, низкое солнце висело над лесом размытым пятном и света давало чуть больше чем в сумерки. Мороз за минувшие дни ослаб, снег отяжелел, с еловых лап время от времени сползали пласты и ухали на целину. Дом на пригорке не изменился: черные ставни, нетронутая кровля, ни дымка над трубой.

Пятеро ждали там же, где и всегда. Стеклянная дама устроилась на пне у ограды и любовалась переливами на собственном запястье. Падальщик нахохлился поверх поленницы, упрятав голую шею в перья. Старец о четырех лицах стоял столбом посреди двора, дежурное лицо неспешно моргало, три остальных дремали. Крепыш в спаянном панцире сидел в сугробе по пояс, а пепельный силуэт лежал рядом пластом, отличить его от снега смог бы не всякий.

Тарахтение донеслось с юга, со стороны заброшенной дороги. Трое моторных саней выкатились из-за леса, кристальные движки чадили, полозья с хрустом резали наст. Сани подошли к ограде, движки заглохли, и на снег высыпали девятеро в тулупах поверх брони, с мечами и парой ружей на всю компанию. Впереди шел широкий бородач с офицерской шпагой на боку.

— Говорил же, стоит халупа, — он сплюнул под ноги и оглядел дом. — Три века без хозяина. Берем что блестит и уходим до темноты.

Он разглядел двор, и довольство сползло с его лица. Девять пар глаз уперлись в пятерых. Дама подняла голову, пузырьки в ее плечах побежали вверх ленивой цепочкой. Падальщик приоткрыл один глаз.

— А это что за балаган? — бородач вытащил шпагу и двинулся через двор. — Сектанты? Место занято, убогие. Даю минуту собрать барахло и…

Дальнейшее заняло меньше времени, чем его недосказанная угроза. Мародеры были магами, кто послабее, кто покрепче, и первые заклятия сорвались с их рук почти дружно: огненный сгусток, ледяное копье, что-то воющее и кривое. Дама даже не поднялась с пня. Она повела запястьем, стекло тонко зазвенело, и вся волшба осыпалась в снег безобидной моросью.

Падальщик расправил мантию, перья с шелестом встали дыбом, и троих крайних смяло в целину так, что наст брызнул крошкой. Старец моргнул дежурным лицом, и еще четверо застыли на полушаге, заиндевев от подошв до бровей. Крепыш поднялся из сугроба, шагнул раз, второй, и всякий его шаг отдавался по двору дрожью, роняя с елей снежные пласты.

Бородач успел развернуться к саням. Пепельная насыпь потекла ему наперерез, поднялась серой стеной и опала. Там, где прошла стена, не осталось ни человека, ни следов, только ровная седая пыль поверх снега.

Двор снова затих. Дама вернулась к своему запястью, придирчиво проверяя, не осталось ли на стекле копоти.

— Заяц был умнее, — падальщик снова упрятал шею в перья. — Тот хотя бы убежал.

— Дичает край, — дежурное лицо старца поморщилось. — Раньше сюда и близко не совались. Чуяли.

За их спинами, со стороны крыльца, раздался смешок. Негромкий, с ленцой, полный такого превосходства, что снег во дворе перестал поскрипывать.

Пятерых развернуло всех разом. Дама текучим движением встала с пня, звон прошелся по всему ее телу. Перья падальщика раскрылись веером лезвий, лица старца все разом распахнули глаза, печати на панцире крепыша налились багровым, пепельный взвился со снега колючим смерчем. Пять ударов одновременно ударили в одну точку.

На крыльце стоял мужчина в глухом плаще с капюшоном. Он приподнял кисть, небрежно, вполсилы, и пять атак замерли в воздухе на равном удалении от него: звенящая волна, веер перьев, иней, багровый росчерк и смерч застыли у крыльца ледяной скульптурой. Пятерых вдавило в снег по щиколотку. Они так и остались стоять.

— Столько лет знакомы, — из-под капюшона выплыла ухмылка, — а встречаете как чужого. Неужели не узнали?

Звучал он многослойно, под верхним тоном перекатывались отзвуки иных голосов, глубже и старше. Он повел плечом, и капюшон упал на спину. Лицо под ним оказалось молодым и правильным до неестественности, по этим чертам то и дело пробегала рябь, на миг проступало то одно лицо, то другое, как отражения в потревоженной воде.

Первой рассмеялась дама. Пузырьки взмыли в ней праздничным фонтаном, звон рассыпался по двору. Следом заклекотал падальщик, захохотали в четыре рта лица старца, загудел крепыш, и даже пепельный осел обратно с довольным шорохом.

— Владыка, — дама склонилась, придерживая несуществующий подол. — Во плоти. В собственной, наконец-то.

— Я едва не ударил Верховного, — крепыш погасил печати и развел коваными ладонями. — Прошу занести это в летописи как бдительность, а не как глупость.

— Занесем, — переднее лицо старца щурилось от удовольствия, задние улыбались с закрытыми глазами. — Свершилось, стало быть. Поздравляем, Владыка. Верховное божество, по праву и по силе. Теперь нас шестеро, и голоса собраны все.

Владыка принимал поклоны неторопливо, растягивая мгновение, как первый глоток после долгой жажды. Потом взгляд его ушел поверх голов, к осевшему набок сараю в дальнем углу двора, и пятерка повернулась вслед этому взгляду.

— Отдохнули, насиделись, — сказал Нечто. Его губы попробовали слова на вкус, и слова им понравились. — Пора открывать Дверь.