Сахалин.

Портальная площадка.

У портала было людно. Фонари мотались под напором ветра, по утоптанному снегу ползли длинные тени, от полевой кухни тянуло гречкой с тушенкой и печным дымком. Над площадкой висел гомон: расспросы вперемешку со смехом, звяканье мисок, чей-то хриплый хохот.

Мы пробирались через толчею втроем с Машей и Светой, на каждом шагу нас останавливали, тискали и наперебой вываливали новости. Я пожимал руки и держал в голове одну простую мысль. Эту команду мне доверили правители доброй половины мира. Римляне, бойцы Халифата, царевны с наследником, мои домашние. Разные школы, разные языки, разные взгляды на войну. И эта сборная не просто выстояла против божества, она разобрала его дворец до основания и вернулась домой. Лучшего отчета ни один король не потребует.

Первым меня перехватил Валера. Великан возвышался над раздачей с дымящейся миской в руке.

— Явился! — миска перекочевала к Святославу, а меня сгребли в объятия, от которых хрустнула спина. — А мы там без тебя доделали кое-какие мелочи. Дворец, правда, немного осыпался.

— В сводках писали, что от него остался котлован.

— Клевета, — Валера забрал миски обратно. — Подвал уцелел. Наполовину.

Святослав коротко обнял меня следом. Держался он спокойно, только у глаз добавилось усталых складок.

— Хорошо дома, — он оглянулся на огни поместья. — Отосплюсь, и можно на стройку. Я видел сводку Эля, там каждая пара рук на счету.

— Сначала выходной. Это приказ.

— Есть выходной, — спорить он не стал.

У котла Маруся хмурилась над тетрадкой с карандашом за ухом.

— Адриан, голубчик, — карандаш перекочевал из-за уха и постучал по списку. — Числишься ты у меня один, а поужинало тебя четверо.

— Копии тоже проголодались, — римлянин развел руками. — Они у меня полноценные, со всеми потребностями.

— Вот пусть полноценно и помогают с посудой.

Три одинаковых мага переглянулись, вздохнули в один голос и потянулись к тазу с мисками.

Юлий с Максимусом держались чуть в стороне, умытые, в чистом, с выправкой даже после кровопролитного сражения. Отец и сын приложили ладони к нагрудникам, и я поклонился в ответ.

— Король Австралии уже у ваших лекарей, — доложил Юлий. — Слаб, но настроен решительно. Первым делом просил передать благодарность, вторым потребовал сводку о положении в стране.

— Узнаю монархов. Рим может гордиться вами обоими, вашему императору я отпишу лично.

— Сперва отдых, гордость подождет, — сказал Максимус. — У меня после этого дворца до сих пор стынут руки.

Хана вынырнула из очереди с кружкой и отсалютовала ею.

— Так вот он, легендарный Сахалин. Снег, стройка и полевая кухня. Мне уже нравится. Устроишь экскурсию, когда просплюсь? Дня через три.

— Устрою. Начнем с лучшего вида на Дикую Зону.

— Договорились, — она глотнула из кружки и зажмурилась от удовольствия.

Касим с Фаридом сидели бок о бок, оба в свежих бинтах, у Фарида рука висела на перевязи. При моем приближении они начали подниматься, и мне пришлось жестом усадить их обратно.

— Халифат может гордиться вами не меньше Рима. Абдалле я напишу сегодня же.

— Напиши, что бой был достойным, — Касим прижал здоровую ладонь к сердцу. — Остальное он поймет сам.

Богдан обнаружился у грузовой платформы: он в одиночку снимал ящики, которые полагалось таскать вчетвером. Любавка пристроилась на крайнем из них и ставила заплату на прожженную гвардейскую куртку.

— Дядя Миша, — игла в ее пальцах не остановилась ни на секунду. — Катю мы довели до лекарей. Роза велела передать, что навещать ее можно с утра.

— Как она?

— Швы наложили, худшее позади, — подошел Павел, потирая обмороженную скулу. — Роза оставила ее у себя до конца недели, спорить с этой женщиной сестра не рискнула.

— К отцу пойдем с утра, все втроем, — Настя стянула перчатки и грела пальцы дыханием. — Пусть сначала выспится.

В бочке возле кухни колыхнулась вода, над кромкой поднялся прозрачный бугор и качнулся в мою сторону. Посейдон вернулся своим ходом, через океан, и теперь отдыхал в тепле у кухни. Я поднял ладонь в ответ, бугор с тихим плеском ушел на глубину.

Обходя площадку, я заметил, что народ там стоял плотным кольцом, никто не разговаривал, шапки держали в руках. Мы с женами переглянулись и двинулись туда.

В середине кольца, на носилках, лежало тело, накрытое шинелью. Рядом, на снарядном ящике, сидела Айседора. Она убрала полу шинели, и мы увидели Федора Дункан.

Смерть разгладила старые шрамы, от вечной зловещей улыбки не осталось следа. На носилках лежал худой пожилой человек, тихий и умиротворенный, каким при жизни его не видел никто. Дункан не плакала. Она держала отца за руку, поглаживая большим пальцем костяшки, и, не мигая, глядела в его лицо. Потом вернула шинель на место.

Я шагнул к ней, подбирая слова, которых в подобном случае всегда не хватало. Раскрыть рот мне не дал Денис Бердышев. Он прошел мимо меня, опустился рядом с Айседорой и молча обнял ее. Она не шевельнулась, а спустя несколько мгновений прижалась к нему, ее голова легла ему на плечо. Руку отца она не отпустила.

Я отступил и склонил голову перед носилками. Четыреста с лишним лет этот человек дрался, сидел по тюрьмам, гонял учеников и подначивал каждого, до кого дотягивался. Механизм дворца заглох уже в разгар штурма, узел за узлом. Кто перекрыл божеству кормушку, я понял в тронном зале. Без Федора мы легли бы все до одного.

Хлопнула дверца машины, по снегу заметались лучи фар. К площадке, поскальзываясь и придерживая полы шубы, спешила Марфа Андреевна. Платок сполз ей на спину, но она этого не замечала. Взгляд ее метался по толпе от лица к лицу, и с каждым чужим лицом испуг в ее глазах становился глубже.

Нас троих она нашла у носилок.

— Маша… — она вцепилась дочери в рукав. — Где Сережа? Я всех обзвонила, мне никто ничего не говорит. Где он?

— Пока не нашла, — Маша накрыла ее пальцы своими. — Мам, он здесь, он точно вернулся, просто…

— Здравствуй, дорогая.

Голос прозвучал у нас за спинами, негромкий и осевший. Марфа Андреевна обернулась и застыла. Маша замерла следом за ней.

Кутузов стоял в нескольких шагах, под фонарем, желтый свет выдавал его целиком. Волосы побелели до последней пряди, на лице залегли глубокие морщины, некогда необъятные плечи ссутулились, китель, который раньше трещал по швам, висел тряпкой. Только взгляд остался прежним, шапку генерал держал у груди, по-простому, обеими руками.

— Не хотел, чтобы вы видели меня таким, — он мял шапку в широких ладонях. — Думал сперва переодеться и отдышаться. Не успел.

Марфа Андреевна подошла к нему, подняла руку и коснулась белого виска.

— Ты у меня такой же красивый, — голос ее упал до шепота. — А седина тебе к лицу.

Кутузов прижался щекой к ее пальцам и прикрыл глаза. Маша не выдержала первой: она шагнула вперед, уткнулась отцу в китель и заплакала в голос, не сдерживаясь, вцепившись в лацканы намертво. Генерал обнял обеих разом, жену и дочь, и руки его не дрожали.

Света нашла мою ладонь и сжала. Я сжал в ответ.

Поверх Машиной макушки Кутузов посмотрел на меня, долго и молча. Тень берет плату годами жизни носителя, этот тариф он знал задолго до штурма. Знал, сколько спишут со счета, и все равно шел в первых рядах, от Красной площади до дворцовых подвалов. Эти годы ему уже никто не вернет.

Я поднял ладонь к козырьку шапки и замер, отдавая генералу честь. Кутузов на мгновение смежил веки, принимая, и снова склонился к своим девочкам.

* * *

Когда все начали собираться, меня нашел Валера. Пришел без миски, без кружек и без семечек. И это настораживало.

— Как вернемся, есть разговор. Не для чужих ушей.

По дороге домой он молчал, а уже в поместье на минуту отошел в гардеробную, вышел уже в подарке Маруси. Обновка сидела в обтяжку, одна пуговица на рубашке сразу же вылетела, штаны заканчивались намного выше щиколоток, но Валеру такие мелочи не заботили никогда.

Гостиная встретила нас теплом, кристалл в камине гудел на низкой ноте, по комнате плавал запах чая. Валера прикрыл за нами дверь, оперся плечом о каминную полку, полка отозвалась жалобным скрипом.

— Помнишь я упоминал жилу, которую мы с Сашей нащупали у дворца? Все, что дворец высасывал из мира, утекало по ней на север. Так вот, пока все зачищали коридоры, я восстановил направление. Она идет через Китай, режет нашу Российскую Империю насквозь, а упирается в Северную. И знаешь, куда упирается другим концом?

— В дом Владимира.

— В него, — Валера почесал подбородок. — Плюс-минус сотня верст, дальше моя память не тянет.

Внутри похолодело. Дом Владимира, сломанный портал в подвале, камни, которые Булат прятал по указке хозяина. Слишком много нитей сходится в одной точке на карте, и на случайность это не тянет никаким боком.

— Проверим. Вдвоем, тихо, без сборов.

— Затем я и подошел, — Валера хрустнул шеей. — Засиделся я на банкетах.

— Маршрут построила, — Лора раскрыла в воздухе карту с мигающей отметкой. — Сводка с места: полярная ночь, минус сорок, ощущается как минус все. Одевайся теплее, герой.

Я снял с крюка у камина тулуп, и воронка приняла нас двоих.

* * *

Северная Империя.

Дом Владимира Кузнецова.

Переход выплюнул нас в глубокий снег, ноги ушли в него выше колена. Здешний мороз работал по-своему: он не щипал, а резал, каждый вдох царапал горло, ресницы схватывались инеем за считанные секунды. Тишина стояла оглушительная. Над черной кромкой леса переливались зеленые пятна северного сияния, снег отсвечивал болотным.

Дом чернел на пригорке. Ставни закрыты, на кровле лежали пухлые снежные шапки, из трубы не поднималось ни струйки. Целина тянулась нетронутой до самого крыльца, ни следа, ни лыжни, ни звериной лапы.

— Работаю, — нити Лоры разбежались по двору и растаяли в темноте. — Прохожу слой за слоем. Дом пуст. Подвал цел, сломанный портал на месте, пыль на нем лежит ровно, никто ее не тревожил. Живых нет, астральных отпечатков нет, закладок и ловушек не вижу. На пять километров вокруг единственная теплая сигнатура принадлежит зайцу, и заяц от нас удирает.

— Хоть кто-то здесь ведет себя разумно.

Валера врос в сугроб и не замечал ни сугроба, ни стужи. Глаза он прикрыл, его голова медленно поворачивалась от леса к дому и обратно. Я не мешал: когда существо его возраста слушает мир, торопить его себе дороже.

— Ничего, — наконец выдал он и открыл глаза. — Вот это и странно, Миша. Еще у дворца жила ревела рекой, я ее чуял через полмира. Такие русла не пересыхают за пару дней, они фонят неделями, месяцами. А здесь ни капли. Ни отголоска, ни высохшего следа. Здесь чище, чем в лесу, где отродясь никакой силы не водилось.

— Подтверждаю, — карта Лоры пошла рябью. — Фон ниже природного. Кто-то не просто убрал за собой, кто-то вымыл это место до скрипа.

Я обвел взглядом двор. Черные окна молчали, сияние переливалось над крышей, мороз давил на виски. Полмира силы сливалось в эту точку, а теперь тут ни пылинки. Такое не бросают за ненадобностью. Такое прячут, и прячут от нас.

— Штаны, кстати, держат местную зиму, — Валера одобрительно похлопал себя по бедру. — Скажу Марусе, пусть шьет на всю гвардию. Озолотимся.

— Сначала доживем до весны, — я запахнул тулуп плотнее. — Домой. Здесь нам больше ничего не покажут.

Воронка раскрутилась посреди двора, снег взвился и осел. Двор за нашими спинами остался таким же глухим, окна дома черными. Легче мне от этой тишины не сделалось.

* * *

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Воронка погасла, над двором снова сомкнулась полярная тишина. Сполохи гуляли по небу, лес стоял без единого шороха, мороз довел ночь до стеклянной звонкости.

Потом воздух над сугробами пошел складками. Пространство расслоилось, отогнулось уголком, и из-за этого уголка на снег ступили пятеро.

Первой вышла женщина из мутного зеленого стекла: в глубине ее тела неспешно всплывали пузырьки, всякий ее шаг отзывался тонким позваниванием. За ней выбрался сутулый падальщик с голой шеей грифа, кутавшийся в мантию из перьев. Следом появился старец, четыре лица у которого шли вокруг головы, каждое дремало вполглаза. Четвертым выкатился приземистый крепыш в панцире из спаянных печатей, а замыкал шествие рослый силуэт из серого пепла, гладкий и безликий.

Снег ни под кем из пятерых даже не просел.

— Чал Конерук стоял в двадцати шагах и глядел сквозь нас, — в стеклянной даме возмущенно поднялась целая гирлянда пузырьков. — И Кузнецов рядом с ним. Оба даже не насторожились. Мне почти обидно.

— А чему тут удивляться, — переднее лицо старца приоткрыло глаза, остальные три продолжили дремать. — Нас тут попросту не было. Ни пылинки, ни вздоха. К чему сидеть в засаде и бояться Конерука, если можно следить за куском Владыки, который мальчишка запер в своем Хранилище? Кусок двинулся через океан, мы ушли. Кусок убрался восвояси, мы вернулись. Ходячий маяк, надежнее любого дозора.

— Единственный, кто нас вычислил, это заяц, — прошелестел падальщик и поплотнее запахнул перья. — Оцените местную контрразведку.

— Радуйся, что вычислил только он, — крепыш глухо лязгнул печатями панциря. — Ты видел, что Конерук сотворил со своим Слепком? Со Слепком, который сражался его же силой. Против оригинала я не встану и за все ядра мироздания.

— Тут таких смельчаков нет, — переднее лицо старца перестало щуриться, голос его отяжелел. — Конерук гасил звезды, когда половины из присутствующих еще не существовало. И мальчишка ему под стать: Владыка сунулся в его Хранилище целым, а выполз на две трети, скуля на весь астрал. Наше дело Дверь, а не драка. Полезем в драку, останемся в этом снегу все впятером.

Возражать никто не рискнул. Даже пузырьки в стеклянной даме на время притихли.

— И долго нам еще куковать? — пузырьки в даме побежали гуще. — Пара таких ночей, и я пойду трещинами. Красота требует другого климата.

— Столько, сколько потребуется, — крепыш в печатях повел коваными пальцами, и по двору прокатилась дрожь. — Владыка отращивает себе тело. Как явится во плоти, так и начнем открывать Дверь. Впятером нам ее не сдвинуть, шестой голос за ним.

— А если он не совладает с этой парочкой даже в новой плоти? — пузырьки в даме сбились в тревожную стайку. — Что тогда прикажете делать нам?

— Не нашего ума забота, — заднее лицо старца разлепило губы, не открывая глаз. — За Владыкой стоят Старшие. Те, кто писал правила Чертогов и кто старше самих Чертогов. Рядом с ними Верховные Божества, вроде Кузнецова-деда, всего лишь пыль. Старшие вложились в это ядро, трехсотлетний труд на ветер они пустить не дадут. Наша задача скромная: отворить Дверь и не угодить под горячую руку ни тем, ни другим.

При слове про Старших падальщик передернулся всем телом, и мороз здесь был ни при чем.

Пепельный силуэт медленно повернулся к покосившемуся сараю на краю двора. Ни рта, ни глаз на его гладкой голове не имелось, но смотрел он именно туда, остальные четверо, один за другим, повернулись следом.

— За Дверью дозрело ядро, — все четыре лица старца заговорили хором, дремы на них как не бывало. — Триста лет на чужой стороне, вдали от здешних глаз. Мощь его такова, что этот мир не видел за всю свою историю. Каждому из нас хватит, и еще останется.

Падальщик сглотнул, дернув голой шеей. Дама притихла, пузырьки замерли на полпути. Крепыш опустился в сугроб, пепельный осел рядом ровной серой горкой, старец закрыл переднее лицо и открыл заднее, заступившее в дозор.

Ждать они умели. Тишина затянула двор, сполохи перебирали небо, снег, круживший над домом, не посмел лечь ни на одного из пятерых.