Сахалин.

Лазарет.

Я сидел в углу. Стул мне достался расшатанный, он поскрипывал от любого движения, и я старался лишний раз не шевелиться. Усталость лежала на плечах тяжелым грузом, веки тяжелели сами собой, от того, чтобы не отключиться меня держал только шум лазарета: звяканье склянок, гудение обогревателя у дальней стены, стоны раненых. Пахло спиртом и свежевыстиранным бельем.

Лекари работали, не разгибая спины, вторые сутки. Виолетта переходила от койки к койке, зеленоватое свечение не сходило с ее ладоней, после каждого раненого встряхивала кисти и разминала пальцы. Двое помощников таскали за ней лоток с зельями и записывали дозировки в журнал. Роза тоже бродила, поправляя подушки и отсчитывая нарушителей режима. Спали они по часам.

Шестерку Владимира уложили отдельным рядом, и к ним никого не подпускали. Ну как никого… Арину Родионовну все же пришлось подпустить к Пушкину. Вот она и дежурила рядом с ним, как по часам. Другим тоже помогала, ибо каналы у стариков выгорели до самого дна. Любое магическое вмешательство грозило навредить. Оставалось ждать, когда их Хранилища сами заполнятся, естественным путем. И кормить с ложечки, конечно.

Лермонтов, Фанеров и Чехов были без сознания. Романов тоже. Он спал с мечом, крепко сжатым в руке. Оружие у него попробовали забрать еще при переноске, но пальцы царя сомкнулись на рукояти намертво. Пришлось и меч прикрыть одеялом. Это выглядело даже мило. Единственным, кто лежал с открытыми глазами, был Есенин. Но что-то мне подсказывало, что и он спал.

Лора пристроилась рядом со мной, на подлокотнике. Подлокотника у стула не имелось, что ее нисколько не смущало.

— Сводка с рубежей Дикой Зоны, — Лора вывела полупрозрачную карту острова. — Разломы пустуют пятый час подряд. Ни одной новой твари по всему периметру. Перестукин отправил половину расчетов отдыхать, вторая половина дремлет прямо у орудий.

— Значит, затишье.

— Значит, затишье, — сказала Лора. По карте пробежала рябь, и она свернула ее щелчком. — Но есть новость получше. Сосуда у Нечто больше нет, Миша. Буслаев был последним подходящим носителем на этой планете. Без тела Нечто по нашему миру свободно не погуляет, а из астрала он может только подглядывать. И злобствовать.

— В самом деле? Совсем никого не осталось?

— Угум. Требования у вакансии весьма суровые: бездонное вместилище, устойчивость к захвату, вредный характер, потерянность, отсутствие вредных привычек. Есть один кандидат, который подходит под пару пунктов, однако собеседование с его администратором Нечто уже провалил.

Уголок ее губ пополз вверх. Она даже захихикала.

Я вспомнил песчаные тиски, вой из-под шипастого доспеха, и то, с каким «рвением» Нечто улепетывал из Хранилища. По спине прокатилось вожделенное тепло. Мы опять победили, а треть черноты Нечто до сих пор заперта в Хранилище. Пусть себе лежит под замком, целее будет.

— Выходит, гулять ему не в чем, — заключил я, — вселяться не в кого, и остается нашему «другу» одно: сидеть в норе, ныть, и заканчивать настройку там, куда мы не дотягиваемся?

— Именно. Так что спи, пока дают, — Лора подтянула колено к груди. — Геройское недосыпание тебе не идет, у тебя от него скулы становятся трагические.

Прикрыв глаза, я попробовал последовать совету, но подремать мне не дали.

Дверь в лазарет тихонько открылась и в помещение, неся на спине какую-то коробку с ногами и руками, вошел запыхавшийся Унур. С ним была Лиза в куртке до колен и огромных шерстяных носках.

Наталья стояла спиной к ним и возилась с какими-то склянками. На скуле у нее белел пластырь, костюм захвата она сняла только до пояса, поверх накинула халат. Лиза увидела ее первой.

— Мама!

Голос девочки заставил женщину вздрогнуть и выронить склянку. Лиза с разбега врезалась в нее вместе с курткой, носками и всхлипом, который берегла всю дорогу. Упав на колени, Наталья сгребла дочь в охапку, зарылась носом в ее макушку и замерла. Ее плечи мелко дрожали, и по этой дрожи было видно, во что ей встали последние сутки. Нам всем они встали не в меньшей степени.

Унур стянул ремни, опустил Риту на пол, придерживая обеими руками, и с хрустом разогнулся.

— Доставил. Груз один, пассажир один, потерь нет. Мне будет какая-то награда?

Награда быстро нашла героя. Ему сунули под нос огромную кружку с чаем. Прихлебывая ароматным напитком, он так и пропал в ней с концами. Все это время Лора сидела, подобрав под себя обе ноги, и, не отрываясь, глядела на Наталью с Лизой. По ее щеке сползла голубоватая капля.

— Ты плачешь? — спросил я.

— Я система, — она сердито смахнула каплю ладонью. — У систем бывает конденсат. Влажность в помещении семьдесят два процента, тут кто угодно потечет.

Возражать я не стал. Конденсат так конденсат.

Лиза что-то горячо рассказывала матери в плечо, Виолетта несла Унуру вторую кружку с чаем, и на несколько минут лазарет перестал быть военным объектом. Просто люди, просто вечер после конца света, который в очередной раз не состоялся. Если не обращать внимание на белые халаты и запах спирта, то очень даже уютно.

— Смотри, — проговорил я. — Здесь любой, не раздумывая, отдал бы все, чтобы спасти своих. Алиса дралась до последней капли крови, последовав в, по сути, смертельную ловушку. Наталья полезла на божество в сыром недоделанном костюме. Унур, не помня себя, вез через полострова чужого ребенка и кибер-ящик. Остальные маги тоже хороши…

Я посмотрел на ряд из шести коек. Ворчащая Арина Родионовна натягивала Пушкину на макушку вязаную шапку.

— А вот эти готовы были отдать свои жизни по щелчку пальцев, — проговорил я. — Ради людей. Кто-то бы назвал их глупцами.

— Твои глупцы, Миша, — Лора прислонилась к моему плечу. — Наши.

* * *

Сахалин.

Холм у северного берега.

Могилу Буслаеву выкопали под деревом, на пологом холме, откуда открывался вид на океан. Ветер нес с собой запах соли, внизу ворочался прибой. Гроб сколотили из сосны, свежий смолистый дух перебивал даже морской воздух.

Таблички не было. Как и надгробного камня. Здесь будет просто безымянный холмик. Большего и не требовалось.

Собрались только свои: Маша и Света в темных пальто, Трофим в старой шинели, Маруся с узелком, Настя пристроилась чуть позади. Емеля с тремя гвардейцами на веревках опустили гроб, мерзлые комья застучали по крышке. Все сделали очень быстро. Задерживаться здесь не думал никто.

Однако любой бы спросил, и зачем мы его хороним по-людски? Предатель, перебежчик, дурак. Продал всех, кого встретил в этом мире. Тех, кто дал ему дом, работу и будущее. Был готов продать даже свой мир, в который так рьяно желал вернуться.

Все ради силы Хаоса. Ради могущества. И кончил он свою жизнь собакой Нечто.

— Таким место в овраге, — прокомментировала Лора мои мысли. — И в самом деле зачем мы тратим время на него?

— В целом ты права, — сказал я смотря, как земля укрывает гроб с Буслаевым. — Однако все начиналось иначе. Он был исследователем, Лора. Таким же, каким пришел сюда я. Прошел отбор, годы подготовки, был отважным и любопытным. Шагнул в чужой мир, откуда мог и не вернуться. И не вернулся. Потом просто хотел вернуться домой, к троллейбусам, к интернету, и всему такому, к чему он привык.

Лора фыркнула. Я продолжил:

— На этом желании его и поймали силы Зла, а дальше разум ему туманил лично Нечто, который собаку съел на лживых обещаниях. Думаю, в конце концов, он и сам не верил, что вернется, и просто сдался. Что-то в нем надломилось, и, должно быть, очень давно. Но вот в конце он все же попытался помочь, значит, было в нем что-то хорошее, как думаешь?

Лора поморщилась. Но спорить не стала.

— К тому же, каждый достоин хорошего погребения. Хотя бы дерева, под которым он найдет последний покой. И потом, в этой битве мы победили, а победители могут позволить себе милосердие.

Лора промолчала, глядя на растущий холмик. Возможно, и хотела поспорить, но бросила эту затею.

Тем временем, Маруся развязала узелок. В нос прыгнул дух запеченного теста.

— С чем покойный любил пирожки, теперь не спросишь, — она разложила пирожки на чистом полотенце и протянула нам. — Так что я напекла со всеми начинками разом. Помянем по-человечески.

Пока мы жевали, она покосилась на непокрытую голову Трофима и нахмурилась.

— А ты бы шапку надел, вояка. Застудишься, и копай потом вторую яму, а земля вон какая мерзлая.

— Земля мерзлая, аргумент, — Трофим достал из кармана шапку и натянул до бровей.

Стряхнув с рук крошки, начали собираться. Маша продела ладонь мне под локоть, Света прижалась с другого бока, и втроем мы еще немного постояли над безымянным холмиком. Потом потопали прочь.

Не было ни последних слов, ни ружейного залпа, ни молитвы. Был только шум волн, ветер и шум листвы над головой.

Когда мы подошли к машинам, с океана наползла серая хмарь, по плечам застучали первые капли. Дождь был мелкий, противный и… самый обыкновенный.

Обычно местные тучи несли в себе частицы магии, крупицы Дикой Зоны и всего такого, чем полон этот странный мир. Однако…

— Чисто, — доложила Лора. — Это самый обыкновенный дождь. До жути обыкновенный. Интересно.

Что было в этом такого интересного, она не уточнила, да и плевать.

Иронично. Наверное, о таком дожде и мечтал Буслаев? О самом что ни на есть земном. Прямо как в нашей Москве.

Домой Леопольд Буслаев так и не вернулся, но хотя бы земной дождь пришел к нему сам.

* * *

Астральные чертоги.

Чертоги тянулись вширь и вглубь, бескрайние, бесконечные. Колонны из застывшей тьмы уходили в высоту, где вместо сводов висела мертвая россыпь чужих звезд, гладкий пол отражал холодные огни. Звука здесь не существовало вовсе, в этой тишине Нечто слышал сам себя: шевеление черноты, ее вязкое перетекание, тонкий свист там, где недоставало оторванной трети. Раньше края, за который можно ухватиться, у него попросту не имелось, а теперь край появился, а заодно с ним и память о чужих пальцах.

Вражеская метка до сих пор выжигала его изнутри. По уцелевшей черноте расползлось воспоминание о тисках, стряхнуть его не выходило, сколько ни перетекай из формы в форму. Тысячи лет боль была его товаром, он раздавал ее щедро и без счета, а нынче впервые он унес часть с собой.

С божествами так не поступают! Он взял то, что хотел взять, и в этом не было злого умысла, одна лишь природа. Волна не спрашивает берег, хочет ли он, чтобы его затопили, огонь не извиняется перед лесом за то, что сжег его дотла, и существо его рода не просит разрешения у каких-то жалких планет на завоевание!

Так устроен мир, таков порядок вещей, и порядок этот старше самой вселенной. А эта жалкая планета еще и сопротивлялась, эта планета кусалась, планета посмела оторвать от него кусок! Подобной дерзости мироздание не знало давно. Никогда на знало!

Все так. Но тем слаще награда. Энергия целого мира, влитая в одно русло, дает не просто силу. Она дает вес. Имя, которое будут произносить с трепетом в чертогах постарше этих. Она дает место за столом, куда таких, как он, прежде не звали, и взгляд сверху, который наконец задержится на нем дольше мгновения.

Тишину тронуло чужое присутствие. Одна из колонн стала дверью в пространстве, и из этой прорехи потянуло стужей, от которой съежилась даже чернота Хаоса. Голос раздался сразу отовсюду, ровный и негромкий, без единого живого тона.

— У тебя все в порядке?

— Лучше не бывает, — Нечто согнулся в поклоне, придерживая расползающийся край. — Дела идут своим чередом. План, правда, пришлось ушить на треть, но покрой от этого только выиграл.

Стужа помедлила, ощупала его всего — и не забыла даже оторванный край. В его касании не было ни сочувствия, ни любопытства, ни насмешки, лишь холодный учет.

Он не отозвался ни словом, ни жестом. Просто ушел. Прореха затянулась, и колонна вернулась на свое место. Чертоги вновь были в полном распоряжении хозяина.

Нечто распрямился и повел уцелевшей чернотой, разгоняя остатки стужи.

— Сосуда у тебя больше нет.

Голос прозвучал за спиной. Нечто обернулся без спешки, заранее зная, кого увидит.

Владимир Кузнецов стоял в десятке шагов, замерев между колонн, звезды над ним светили ярче положенного. Он не утруждал себя грозным обликом, обычный человек в простой одежде, руки свободно опущены.

Только глаза выдавали Верховного с головой: в них лежала спокойная, вековая тяжесть.

— И тело моего внука тебе не занять, — Владимир неторопливо пошел вдоль колонн. — Ты примерил его Хранилище на себя и еле унес две оставшиеся трети. Дверь для тебя закрыта, во всех смыслах.

— Кто это у нас? Неужто Кузнецов-старший собственной персоной, — чернота Нечто пошла рябью, изображая радушие. — Какая приятная встреча. Признаю, при иных обстоятельствах я бы тебя опасался, Владимир. Верховного, рожденного смертным, стоит опасаться уже за одно упрямство. Но не здесь. В чертогах между мирами рукам воли не дают, правила написаны еще Старшими, и чтить их приходится даже тебе. А раз драки не будет, могу утешить тебя разговором.

— Утешать меня не нужно, — Владимир остановился. На Нечто он смотрел как на муху. — Я пришел посмотреть на то, что от тебя осталось, до того, как это сделает мой внук. Запомнить, каким ты был целым. Ну, почти целым.

— Смотри, — Нечто развел черноту в стороны, давая разглядеть себя во всей красе, вместе с обрывом. — Только выводы твои поспешны. Мои планы на эту планету еще в силе, старик. Я еще даже не начинал развлекаться. Те, кто узрят истинную мощь Нечто, те будут завидовать мертвым.

Он повел краешком тьмы, и над ним развернулась вереница тусклых огней. Каждый огонек был свернут в тугой кокон, в каждом угадывался силуэт: шестирукий гигант в золотых доспехах, адмирал с якорной тяжестью в плечах, маг с черной волной за спиной, царь с мечом, поэт под двойным куполом и в шапке. Слепки, снятые с каждого, кто дрался во всю силу.

— Пары слепков в моей коллекции недостает, это правда. Твой внук ушел от меня, всему виной та голубая дрянь и чертов случай. Но потеря сосуда меня больше не печалит. В Хранилище твоего внука я пробыл недолго, однако достаточно и этого. Слепок снят, старик. С самого вместилища, с бездонного колодца, до которого твоему внуку еще тянуться и тянуться. Этой энергии хватит на то, ради чего все затевалось. Наконец-то! Триста лет работы, и вот оно!

Огни над тьмой качнулись и медленно поплыли по кругу.

— Вот оно! Мое собственное воплощение. Не заемное тело, не чужая оболочка с чужими привычками и слабым сердцем. Мое! Тело! Из лучшего материала, что родила ваша планета!

Голоса нечто тяжелыми молотами гуляли по залу. Владимир же слушал молча, звездная россыпь над его головой разгоралась.

— Пускай. Мой внук разберет тебя вместе с обновкой, — голос Владимира остался ровным, лишь стали в нем прибыло. — Он упрямый. Весь в деда.

— Буду ждать с нетерпением, — чернота Нечто свернулась воронкой, втягивая огни один за другим. — Передай ему, пусть выспится. Хочу, чтобы на мое новое рождение он пришел отдохнувшим. И свою голубоволосую подружку пусть возьмет. У меня к ней особый разговор!

Последний кокон ушел в воронку, и по чертогам впервые за вечность прокатился звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задрожали отражения звезд на полу. Чернота сжималась, уплотнялась, лепила из себя контур, и внутри контура, один за другим, вспыхивали украденные огни.

Владимир смотрел на это еще одно мгновение, повернулся и шагнул между колонн, обратно на свет.

Ему было что рассказать Созидательнице.