Сахалин.

Туннель под островом.

Лестница кончилась через четыре десятка пролетов, и пол пошел ровно. Стены на этой ветке были оплавлены до стеклянного блеска: жуки Тари прогрызали ход загодя, еще при закладке лаборатории. Где-то впереди мерно отстукивала капля. Звуки взрывов сюда не долетали, и отдавались только толчками. С каждым поворотом толчки становились глуше.

Риту Унур перетянул ремнями на грудь, а Лизу нес на спине: девочка выскочила из лаборатории босиком, и, бегая по холодному камню, она могла простыть. Она всхлипывала ему в затылок на каждом выдохе, тихо и без слез. Слезы у нее кончились на лестнице. Унур шагал и считал шаги, отгоняя мысли о том, что осталось позади. На второй сотне он сбился и бросил это занятие.

Платформа открылась за последним поворотом: каменный карман, тусклый кристалл под потолком, вагон на узких рельсах. Вагон был короткий, на две скамьи, с обшарпанными бортами и красным камнем в носовом гнезде. Наталья гоняла по этой ветке грузы до поместья, пассажиров здесь видели нечасто.

Унур посадил Лизу на заднюю скамью, отстегнул Риту и пристроил на переднюю, пропустив ремень поперек корпуса.

— Поедешь с комфортом, подруга, — он подергал ремень. — Место у окна. Окон, правда, не завезли, но вид из них все равно так себе.

Лиза сжалась в комок и обхватила колени. Унур стянул с себя куртку, завернул в нее девочку по самый нос и устроился рядом. Рычаг пошел туго, камень в носовом гнезде разгорелся, и вагон дернулся, пополз и набрал ход. По стенам поплыли красноватые отсветы.

— А мама? — Лиза подняла на него опухшие глаза. — Почему она не с нами?

— Догонит, — Унур подоткнул куртку у нее под подбородком. — Ей надо кое-что включить. Большое и важное. Твоя мама по мелочам не остается, сама знаешь.

— А потом?

— А потом сядет на следующий вагон и приедет к ужину. Раньше нас, если честно. Она всегда все успевает раньше всех.

Лиза шмыгнула носом. До улыбки она не дотянула, но всхлипы стали реже.

Рельсы постукивали на стыках, Рита мерно покачивалась на своих ремнях. Унур покосился на нее и покачал головой.

— Знаешь, кем я был дома? Тринадцатым сыном Великого Хана. По протоколу мне положены паланкин и дюжина носильщиков. А я еду по тоннелю в грузовой тележке, и сторожу какой-то ящик. Хорошо что билетов покупать не надо.

— Ты хороший, — Лиза прижалась к его боку.

— Обижаешь, — Унур придержал ее за плечо на повороте. — Я обещал твоей маме довезти тебя. Значит, довезу.

Вагон нырял из отсвета в отсвет, платформа давно растворилась в черноте. Голова Лизы клонилась Унуру на плечо, дыхание выравнивалось. Унур вел тележку и слушал туннель. За всю дорогу до них не докатилось ни одного нового толчка, и эта тишина нравилась ему куда меньше взрывов.

* * *

Сахалин.

Лаборатория.

Замки по периметру крышки защелкали один за другим, створка ушла вбок, и из саркофага пахнуло застоявшимся воздухом, сухим гелем и заводской смазкой. Внутри, в мягком ложементе, спал робот.

Наталья собирала его урывками из всего, что удалось выпросить, купить и вывезти со складов. За основу пошла Ева: суставные узлы, компоновка, посадка головы. Но рядом с этим здоровяком Ева смотрелась бы школьницей. Широченные плечи упирались в стенки, бронированные пластины лежали внахлест, в глубине корпуса ровно тлел накопитель. Распрямись машина в полный рост, макушкой снесла бы балку под потолком. Лицевой экран не горел.

На стойке у ложемента висел костюм захвата. Его сшили из черной эластичной ткани с гелевой прослойкой, серебристые нити разбегались от узла к узлу. Датчики сидели на каждом суставе: кольца на фалангах перчаток, чашки на локтях и коленях, жесткий гребень вдоль позвоночника с кристаллом между лопаток. Куда двинется тело, туда двинется и машина. Пульты Наталья не признавала: в бою на тумблеры нет времени.

Из шахты грузового лифта шел скрежет. Наверху лопнул трос и хлестнул по стенкам, кабину повело с протяжным стоном, а следом по шахте пошли удары, тяжелые и мерные, каждый ниже предыдущего.

Кто-то очень спешил спуститься.

Наталья скинула халат, стянула свитер через голову и запрыгала на одной ноге, сдирая штанину. Холод лизнул кожу, по рукам побежали мурашки. На стеснение времени не осталось, да и зрителей в зале не водилось.

Костюм принимал тело неохотно: гель внутри был тугим и ледяным, зато нити ожили сразу. От щиколоток вверх по ткани побежали зеленые огоньки.

Наталья вогнала ладонь в перчатку, повела рукой, и робот двинул своей, смахнув со стеллажа коробку с резисторами. Потом ей пришлось попрыгать со второй штаниной, и пол заходил ходуном: махина скакала в ложементе вместе с хозяйкой, стряхивая с балок пыль.

— Тихо ты! — Наталья застегнула гребень на спине. — Мне тут еще работать!

Красные плафоны мигали через раз, и в очередном промежутке темноты удары в шахте стихли. Тишина легла на зал, что показалось хуже любого грохота. Потом створки лифта разошлись, и между ними встала чернота, из нее потек чужой дух. От него заныли зубы.

Под мигающим светом в проеме появился силуэт. Латаный на локтях пиджак, сутулые плечи, серые запавшие щеки. Это лицо Наталья знала по фотографиям: Михаил показывал, когда рассказывал про предателя из КИИМа, бывшего преподавателя рун. Разница со снимками была в глазах. У Буслаева были человеческие, а у гостя из глазниц лилась тьма.

— Хозяюшка на месте, — уголки рта гостя поползли вверх, чернота в глазницах шевельнулась. — Удобно, искать не придется. Где то, что здесь собирали? Где прибор?

Последняя пряжка встала на место, и махина за спиной Натальи поднялась из ложемента, пригнув голову под балкой. По залу поплыл низкий гул набирающего мощность накопителя.

— Опоздал, — Наталья усмехнулась и подняла руку, сложив пальцы пистолетом. — Прибор уехал. А тебе просили передать привет.

Робот вскинул руку следом за хозяйкой. В его ладони с шелестом раскрылась диафрагма, накопитель в груди полыхнул, и в проем лифта ударил луч.

Лабораторию залило белым.

* * *

Сахалин.

Лаборатория.

Из портала я вылетел прямо в белое зарево. Луч бил через зал, упираясь в проем лифта, эхо металось между стенами, по глазам резало даже сквозь веки. Пахло озоном и горелой проводкой, под подошвами хрустели осколки.

Луч погас и зрение вернулось рваными пятнами. В проеме, куда пришелся выстрел, стоял Буслаев. Пиджак на нем дымился, но дым стекал по рукавам и уходил обратно под ткань. Выстрел, способный прожечь скалу, он принял грудью и даже не покачнулся.

— Мы на месте, — Лора накинула на зал прозрачную сетку сканера. — Наталья за роботом, живая.

Робот заносил вторую руку, но добить гостя не успел. Из рукавов Буслаева выскочили черные жгуты, оплели корпус машины и рванули в стороны. Металл взвыл, пластины брызнули заклепками, и махину разорвало надвое. Верхнюю половину зашвырнуло в стеллажи, нижняя качнулась и рухнула на пол. Из разрыва потек светящийся гель, запахло паленым железом.

Наталью швырнуло следом за обломками. Она прокатилась по полу, узлы на костюме сыпанули искрами и погасли. Нечто повел кистью в сторону Натальи, и над разгромленным залом взмыл черный серп.

Долетел он ровно до середины. Ерх рассек его пополам, ошметки черноты осыпались и растаяли, не долетев до плит.

— Ну вот я тебя и догнал, — сказал я, встав между Буслаевым и Натальей.

Чернота в его глазах шевельнулась и застыла. Впервые он был растерян.

— Ты здесь? — проговорило многоголосье. — Копия Конерука провалилась⁈ Ее хватило бы на армию!

— А у нас и была армия. Я да Болванчик.

За стеллажами завозилось, и оттуда выбралась Наталья. Костюм на ней был прожжен, на скуле краснел порез, но на ногах она держалась крепко.

— Он мне робота сломал! — она сплюнула и погрозила Нечто кулаком. — Я ему даже имя придумать не успела!

— Запиши ремонт в бюджет, — сказал я, выпуская Болванчиков, и рой сомкнулся вокруг нее подвижным коробом. — А теперь в укрытие и не высовывайся!

Наталья попятилась под прикрытием деталек. Нечто не шевелился, но вдруг ткань пиджака пошла рябью, и чернота выступила из всех швов разом.

— Впрочем, неважно… — проговорил он. Десятки голосов стянулись в один, низкий и ровный. — Твой слепок мне больше не нужен, Кузнецов. Мне нужен ты сам.

— Лимитов больше нет, — Лора щелчком развеяла опустевшую красную шкалу. — Механизм дворца мертв, снимать слепки некому. Работай на полную, Миша.

Я выдохнул и отпустил силу. Впервые за эту войну не пришлось отмерять ни проценты, ни четверти. Энергия встала во мне столбом, и уцелевшие шкафы задребезжали стеклами, пол под подошвами завибрировал.

Нечто ударил первым. Чернота сорвалась со стен, с потолка, вылилась из шахты лифта, и зал утонул в ней целиком.

Ерх загудел от нетерпения, и я нырнул в атакующую темноту.

* * *

Сахалин.

Туннель под островом.

Вагон шел ровно, красный кристалл тянул одну длинную ноту, по потолку назад бежали блики.

Лиза больше не дремала. На коленях лежал потрепанный альбом. Унур только теперь сообразил, что девочка всю дорогу прижимала его к груди. Листы девочка переворачивала медленно, лицо у нее при этом было совсем взрослое.

— Покажешь? — спросил Унур. — Я в детстве тоже рисовал. Лошадей в основном. Правда, выходили они похожими на табуретки.

Лиза молча протянула альбом.

Первый лист Унур узнал сразу, и внутри у него сразу похолодело. Большой серый человек из прямоугольников, широкие плечи, квадратная голова. Его рвал надвое черный человечек, от которого разбегались жирные каракули. Мелок в этом месте сдавил бумагу так сильно, что лист пошел волнами.

— Лиза… Когда ты это нарисовала?

Она подтянула колени к подбородку и уставилась в темноту за бортом. Унур перевернул лист.

На втором листе рядом с черным появился синенький человечек с двумя черточками в руках. Черточки скрещивались с такими же черными, вокруг противников летали звездочки, старательно выведенные по одной.

— А этот, синий, он за нас? — Унур покрутил лист. — Ты мне только скажи, что за нас. Я с детства болею за тех, кто выигрывает.

— За нас. — Лиза уткнулась подбородком в колени.

На третьем листе была девушка. Волосы собраны в пучок, длинный халат до колен, руки расставлены в стороны. Со всех сторон к ней тянулись черные черточки, короткие и частые, и их кольцо сжималось. Унур глядел на этот пучок и халат, в горле у него встал ком. Такой халат он видел ежедневно два года подряд.

На четвертом листе синий человечек светился. Лиза извела на это свечение половину голубого мелка, штрихи разбегались от фигурки к самым краям бумаги. Черный горел куда ярче: вокруг него была намалевана спираль, а угол листа был прорван насквозь.

У Унурва в руках оставался последний лист. Он перевернул его и долго не мог понять, что перед ним, а когда понял, пальцы у него онемели. Лист был закрашен целиком, от угла до угла, черным, без единого просвета. Воск лежал в несколько слоев, и в двух местах бумага порвалась.

— А это…

— Дальше я не успела, — Лиза забрала альбом, закрыла его и легла щекой на колючий рукав куртки. — Мелок кончился.

Унур просидел неподвижно несколько секунд, а потом выжал рычаг до упора. Камень в гнезде взвыл, и вагон рванул вперед, стук колес слился в сплошную дробь.

* * *

Чернота сомкнулась над моей головой, мир сжался до вспышек Ерха. Клинок разрезал жгуты быстрее, чем они успевали дотянуться до меня, разрезы шипели и таяли дымом. Сила текла по каналам широко и вольно, без оглядки на проценты, с непривычки от такой вольницы слегка кружило голову.

— Знаешь, что мне нравится в сегодняшнем дне? — Лора вышагивала рядом прямо по воздуху, огибая летящие обломки. — Диета кончилась. Добавка без ограничений и десерт за счет заведения.

— Не отвлекай повара! — я рассек очередной жгут надвое.

Нечто пятился, и вот же новость: от самой Канберры эта тварь не сделала назад ни шагу, а теперь отходила к шахте лифта, огрызаясь короткими выпадами. Мои удары сносили ее с места, по стенам зала расползались трещины, с потолка рухнула балка и переломила уцелевший стеллаж. Аварийные плафоны лопались один за другим, темноту рвало вспышками.

— Стену слева не задень, она несущая! — прошипел я, поразив противника очередной серией ударов. — Если не пожалеем здание, Наталья нас потом со света сживет.

А вот дальше картинка перестала складываться. Я на все сто вкладывался в каждый удар, и Нечто держался, но держался странно. Он не разменивался, не отвечал всерьез, прижимал к груди часть механизма и раз за разом отдавал мне пространство.

Существо, что триста лет готовило эту войну, дралось вполсилы. Он не собирается здесь побеждать. Он тянет время.

Валера с Сашей еще у дворца нащупали жилу, уходившую через полмира на север. Все, что выпили из Канберры, стекало туда, и если хозяин встал в глухую оборону посреди чужой лаборатории, значит, на том конце жилы что-то дозревает. Каждая секунда этой возни работает на него.

Ладно. Раз ему дороги минуты, отберем у него эти минуты!

Я накрыл угол с Натальей плотным куполом, разогнался и смял оборону одним рывком. Жгуты лопнули, не успев подняться, ладонь сгребла ворот дымящегося пиджака, и я вбил Нечто в стенку шахты так, что по бетону разбежались молнии трещин. Ерх лег ему поперек горла.

— Доигрался, — выдохнул я ему в лицо.

Чернота глаз шевельнулась, и губы Буслаева растянулись в улыбке.

— Наконец-то! — Многоголосье заурчало от удовольствия.

И чернота хлынула в меня: по клинку, по пальцам, сквозь кожу, ледяная и вязкая. Зал накренился, пол ушел из-под ног, и меня утянуло внутрь самого себя.

* * *

Внутреннее Хранилище.

Песок мягко принял подошвы. Над островом стояло ровное послеполуденное солнце, прибой дышал солью, теплый ветер таскал по берегу зной. Здесь было вечное лето, и даже война не посмела поколебать здешнюю погоду.

Небо над водой вспучилось и лопнуло. Из разрыва полилась чернота, ударила в песок и собралась в фигуру: рослый воин, глухой доспех топорщился шипами, из сочленений сочился дым. По пляжу пополз холод, прибой у ног пришельца подернулся ледяной коркой.

Я потянулся за Ерхом, но меня остановили.

— Сиди, — Лора встала между нами. — Смотри, как работает профессионал.

Наряд она выбрала любимый, викингский: клепаный нагрудник, меховая оторочка, секира на плече.

— Эй, ты! Между прочим, у нас вход по записи, — она оперлась на секиру. — И полотенце положено приносить свое.

Нечто разговаривать не стал. Он вскинул руку, и к Лоре метнулось копье черноты.

До цели оно не долетело. Песок поднялся навстречу стеной, принял удар и осыпался. Чернота расползлась по песчинкам и потухла, растащенная на голубые искры.

— Здесь каждая песчинка подчиняется мне, — Лора шагнула вперед, и пляж закачался в такт ее шагу.

Нечто ударил снова, широко, всей накопленной мощью. Море послушно легло, песок замер, но удар растворился, не дойдя до хозяйки этого пляжа. И тут Нечто удивил меня по-настоящему.

Он застыл и начал вглядываться.

Я почти физически чувствовал, как он сканирует ее, слой за слоем, с тем же голодным вниманием, каким снимал слепки с сильнейших бойцов планеты.

И всякий раз утыкается в пустоту. Ни божественной искры, ни смертной души, ни магии, ни астрального тела. Он тысячелетиями раскладывал по полкам чужую суть, и вот уперся в ничто. И это ничто было сильнее его.

— Вот он, нечитаемый слой… — Дым из сочленений повалил гуще. — Все это время… в голове мальчишки… Что ты такое⁈

— Не твоего ума задача, — Лора повела плечом.

Песок вокруг Нечто встал дыбом и сомкнулся. Исполинские ладони сгребли шипастую фигуру, море навалилось сверху тысячетонным прессом, голубые нити прошили доспех насквозь. Чернота затрещала, полезла из швов, и всюду, где она касалась песка, ее рассеевало искрами.

Впервые с начала войны я слышал, как Нечто кричит. Боли в этом крике не было, боль такие существа оставляют другим. В нем был чистый, ничем не разбавленный страх.

Рывок ему удался лишь один. Доспех лопнул, добрая треть черноты осталась в песчаных тисках, а остальное брызнуло вверх, в затягивающийся разрыв, и сгинуло. Море разгладилось, песок опал, дожевывая брошенное.

Лора опустила руки, пнула последний тающий ошметок, и остров качнулся, выпуская меня обратно в реальный мир.

* * *

Сахалин. Лаборатория.

Меня вытолкнуло в грохот и пыль. Снаружи прошли считанные мгновения: рука еще сжимала ворот пиджака Буслаева, а Ерх еще прижимался к его горлу. А потом тело в моих руках опустело.

Чернота вышла из Буслаева разом, через рот, ноздри и уголки глаз. Затем свилась над нами в тугой жгут, подхватила механизм из разжавшихся пальцев и ушла сквозь потолок.

Я рубанул вслед, Ерх отсек хвост жгута, но основная масса растворилась в перекрытиях вместе с деталью.

— След ушел в астрал и оборвался, — Лора сверлила глазами потолок. — Полторы секунды, Миша. Мне не хватило полторы секунды до титула первого администратора-богоубийцы.

— Впишу в резюме, — я опустил обмякшее тело на пол. — Как незаконченный проект.

Наталья выбралась из-за саркофага, стянула перчатку и окинула взглядом остатки лаборатории. Из всего хозяйства уцелели саркофаг, половина монтажного стола и один памятный шкаф.

— Хорошо, что ремонт я делать не стала, — она сдула со лба прилипшую прядь и присела рядом со мной.

Буслаев шевельнулся, и я приподнял его голову. Чернота ушла из его глаз, стекла последними каплями по вискам и испарилась. Впервые за всю войну на меня смотрел не Нечто, а именно Леопольд Игоревич: воспаленные, вымотанные глаза человека, который очень давно не спал. Кожа на его лице была серой, дыхание выходило толчками.

— Кузнецов… — губы двигались через силу. — Холодно… Я ведь просто хотел домой. К троллейбусам… к нормальному дождю… Глупо вышло, да?

— Глупо, — кивнул я, приподняв его голову. — Но еще возможно закончить по умному. Говори, Леопольд. Все, что успеешь.

Он собрался с силами, вцепился мне в рукав. Взгляд на пару мгновений стал ясным.

— Ядро… Он растил его триста лет. Не в этом мире… на нашей стороне. Оно там, где мы прошли… под самым…

Воздух вышел из него до конца, и договаривать стало нечем. Хватка ослабла, взгляд остыл. Стал стеклянным.

Я закрыл Леопольду глаза и накрыл тело брезентом от саркофага. Наталья молча отошла.

Нас отправляли сюда изучать чужой мир. Леопольд Буслаев больше никогда не вернется.

Деталь Нечто унес, до его финальной настройки оставалось все меньше времени. И оставшиеся часы, дни, или сколько ему потребуется для часа Икс, точно не стоило тратить на скорбь.

Я еще раз посмотрел на Буслаева. Желание отыскать эту тварь выросло вдвое.

Лора молчала, и я был благодарен ей за это молчание.