Сахалин.

Дикая Зона.

Пустошь на месте падения остекленела на сотни шагов вокруг, сапоги давили корку с тонким звоном. Пахло каленым камнем и серой, каждый вдох царапал глотку, с низкого неба сыпался пепел и ложился на плечи серой крупой.

Нечто шел через стеклянное поле неторопливо, по-хозяйски. Тело Буслаева он менять не стал: мятый пиджак с заплатами, круги под глазами, разве что чернота в глазницах стояла теперь вровень с веками. Корка под его ботинками не трещала, а расступалась и смыкалась позади ровной гладью.

Пушкин вскинул ладони, и между отрядом Кузнецова и врагом выросли два золотистых купола, внешний и внутренний. Полусферы загудели, наливаясь плотностью.

Нечто прошел через оба, не сбившись с шага. Внешний купол лопнул с сухим хлопком, внутренний продержался на мгновение дольше и стек ему под ноги дождем искр.

— Возмутительно, — Пушкин встряхнул кисти, и с пальцев сорвались остатки свечения. — Господа, официально заявляю: в лучшие времена он бы и за целый день не пробился.

— Оправдания отложим, — Романов размял плечи. После больницы он был еще слаб, однако меч царь держал крепко. А большего и не требовалось. — К бою, друзья.

— Я думал, будет интереснее, а оказалось, что против меня вышли инвалиды, — Нечто обвел шестерку черными провалами глаз. — Полумертвый царь, лысый поэт, некромант с трясущимися руками… Триста лет подготовки, и вот моя награда.

Лермонтов присел на колено и вдавил пальцы в стекло. Под коркой, вперемешку с оплавленным грунтом, лежали сотни тел монстров, все, что осталось от орды. Некромант потянул энергию, на его висках вздулись жилы, с носа сорвалась темная капля. Мертвечина отзывалась нехотя, туши вразнобой выбирались из провалов, цепляясь за края обломанными лапами.

— Разболтались покойнички, — Лермонтов утер нос рукавом. — Будучи живыми они бегали куда резвее. Распустил их здешний климат.

Нечто небрежно повел кистью, и через пустошь к некроманту метнулся черный серп. Встретить его Лермонтову было нечем. Сбоку ухнуло, стеклянное поле вздрогнуло, и на пути серпа выросла каменная ладонь размером с баржу. Чернота врубилась в нее, взвыла и погасла, оставив на камне дымящийся шрам. Стоник горой навис над пустошью, багровые прожилки тлели в его боках, он глядел на некроманта с легкой укоризной.

— Благодарю, любезный, — Лермонтов задрал голову и снова взялся за свое.

Романов воткнул меч в стекло под ногами и поднял ладони к небу. За спинами шестерки начал нарастать свет, ровный и слепящий, от него по пустоши протянулись длинные черные тени. Восход Солнца, сильнейшее заклятие царя, поднимался над полем огненным полукругом, стекло под ним поплыло.

Романов свел ладони, и свет рухнул на Нечто дугой.

Грохот прокатился до самой Стены. Врага сорвало с места и, вспахивая борозду, поволокло по стеклу. Подняться ему не дали: сверху рухнула черная волна Есенина. Сергей Александрович ударил без замаха, тьма легла плитой и вдавила Нечто в грунт по самые плечи.

Отряд Владимира за века неплохо сработался, и, несмотря на минувшее время, все помнили былую слаженность: пока один жег, второй давил, третий держал прикрытие. Царь вписался в их ритм идеально.

Чехов шел следом за всеми. У запястья каждого товарища он на мгновение задерживал пальцы. Из его ладоней тек тонкий свет, заживлял ожоги, восстанавливал сорванное дыхание, снимал нагрузку с каналов каждого из бойцов.

— Кто свалится раньше времени, того буду лечить за деньги, — предупредил он.

Второй серп, посланный им навстречу, Стоник принял на предплечье, даже не качнувшись.

Лермонтов отдышался и вдавил в стекло обе ладони. Пустошь заходила ходуном. Корка лопалась полосами, выпуская наружу добрую сотню тварей разом: рогатых, жукообразных, оплавленных до костяных пластин. Некромант выдохнул сквозь зубы, кровь из носа пошла ручьем, но строй поднялся и покатился на врага сплошной волной.

Нечто выбрался из-под остывающей тьмы, оправил на себе прожженный пиджак и шагнул волне навстречу. Чернота выплеснулась из него кольцом и прокатилась через пустошь. Сотня туш на бегу осыпалась пеплом, до цели докатилась только серая пыль.

— Занятно, — проговорил Нечто. — Пожалуй, вы сможете развлечь меня перед началом конца. Большего от вас никто и не ждал.

Романов вытащил меч из стекла. Сил у шестерки было на донышке. Второй попытки им никто не даст. Бить нужно наверняка.

Царь поймал взгляд Пушкина. Тот кивнул. Чехов встал между ними и вложил в обоих последнее, что оставалось в его дырявых каналах.

Пушкин выбросил руки вверх, и над Нечто развернулся третий купол. Развернулся и пошел вниз, как пресс. Романов одновременно ударил огненной полусферой. Стекло брызнуло осколками, пустошь всколыхнулась, и на месте, где стоял враг, раскрылся огромный кратер.

Стоник довершил начатое. Гора качнулась, каменные ладони заработали без остановки, и в кратер посыпались глыбы размером с дом. Каждая ложилась с таким грохотом, что под подошвами вздрагивала стеклянная корка.

— Не отпускаем! — Романов вскинул меч над головой. — Все разом!

Шестеро встали полукругом. Чехов связал их каналы в одну жилу, Фанеров-старший молча влил свою долю, Есенин добавил тьмы в общий поток, и над кратером начал набухать огненный шар. Второй рассвет поднимался над Дикой Зоной, воздух дрожал и плыл, жар давил на лица, стеклянная корка текла ручьями, обнажая спекшийся грунт.

— Это конец, тварь, — негромко проговорил Романов, глядя на дно кратера. — Дальше этой воронки ты не пройдешь. Здесь мы тебя и остановим.

На дне кратера, под тоннами камня, в темноте, до которой не доставал даже свет второго рассвета, Нечто усмехался.

* * *

Из Хранилища Мэйдзи я выбрался тем же путем, каким входил, и с минуту привыкал к собственному телу. После чужого внутреннего мира свое сидело тесно, в ушах держался звон, а на языке остался привкус цветущей сакуры.

Император спал, грудь его поднималась ровно, серость сошла с лица, и лекари возле койки суетились уже больше для порядка, чем по необходимости.

— Жить будет, — подвела итог Лора. Она пристроилась на краю соседней койки и болтала ногой. — Долго и на радость Японии. А ты, между прочим, начал коллекционировать чужие Хранилища. Заведи альбом, будешь показывать гостям.

— В моем альбоме половина экспонатов кусается.

Улыбка сползла с ее лица раньше, чем я договорил. Нити вокруг ее плеч натянулись и заискрили.

— Миша. Я не могу дозваться Стоника.

— Он же каменный. Куда он денется?

— В том то и дело. Канал забит наглухо, а в глубине Зоны висит аномальный выброс на астральном уровне. Фон такой плотности я встречала только во дворце Канберры.

Усталость слетела с меня разом. Я шагнул в портал, и вместо лазарета появилась Дикая Зона.

Граница гудела. Земля под подошвами дрожала от орудийных залпов, вышка стояла скособоченной, в массиве Стены темнели свежие вмятины, но Стена держалась. За ней, в пустоши, из разломов выливалось море монстров, настоящий живой ковер до самого горизонта. И по этому ковру без пауз молотила артиллерия. Излучатели Натальи плевались белыми сгустками, прожигавшими тварей насквозь, по трое за раз. Японские установки клали залпы ровным веером, срезая волну за волной.

— Царь здесь! — прокатилось по расчетам.

Перестукина я нашел у крайней батареи. Доспехи в копоти, голос сорван до хрипа, но команды он раздавал четко.

— Ваше величество! — он приложил кулак к груди. — Держимся. Машинки Натальи Сергеевны работают без сбоев.

— Где Романов и остальные?

— Ушли вглубь еще до большого прорыва. За первый рубеж, к месту падения метеорита. С тех пор ни связи, ни сигналов. Больше я их не видел.

Внутри у меня неприятно заныло.

— Лора, у меня очень плохое предчувствие.

— Разделяю его целиком и полностью.

Я тряхнул запястьем. Детальки сорвались с браслета, кольцо распахнулось следом, и наружу хлынул весь рой. Болванчик облепил меня от подошв до затылка, металл лег вторым доспехом.

Через Стену я перемахнул одним прыжком и рванул вглубь пустоши так, что позади хлопнул воздух.

Ерх пел в руке. Полчища расступаться не собирались, и я рубил на бегу, не выбирая целей: туши разваливались, не успевая падать, вонь била в ноздри, под ногами чавкала зола пополам с кровью.

Из общей массы навстречу вырвался четырехрукий генерал, крупнее монстров на две головы: панцирь из четырех сросшихся щитов, три глаза поперек лба, кривые ятаганы хищно сверкали. Головы он лишился, так и не сообразив, кто перед ним, а я не сбавил хода ни на шаг.

Впереди грохнуло так, что уши на мгновение отказали. Ударная волна прокатилась по пустоши, сдувая пепел, и над горизонтом встал столб огня и пыли высотой с гору. Я прибавил, выжимая из тела все до капли.

На месте взрыва меня встретила тишина. После орудийного грохота она резала слух лучше любой канонады.

Выжженное поле дымилось. Посреди него зиял свежий кратер с оплавленными краями, и вокруг этого кратера, вразброс, лежали воины Владимира. Пушкин ничком, с обгоревшими до локтей рукавами. Лермонтов лицом в грунт, под щекой темнело пятно. Есенин и Фанеров рядом, плечом к плечу, оба не двигались. Чехов у самой кромки, ладони светились слабыми остаточными нитями. Романов лежал дальше всех, на спине, пальцы сжаты на рукояти меча.

Чуть в стороне осел Стоник. Гора живого камня застыла на коленях, склонив глыбу головы, жилы на его боках не тлели вовсе.

— Живы, — Лора вывела сетку сканирования. — Все шестеро. Глубокое истощение, каналы выжжены досуха, сознание отсутствует. Стоник цел, но обесточен, ядро в спящем режиме. Им нужны лекари, срочно.

— Нечто?

— Фиксирую остаточный след. Свежий, ему считанные минуты. — Ее голос дрогнул. — Но фон забивает все частоты, точка выхода размазана по астралу. Куда он ушел, я не вижу. Честно не вижу, Миша.

Я стоял посреди дымящегося поля, остывающее стекло потрескивало под подошвами.

Всего несколько минут разницы. Задержись я в саду под сакурой чуть меньше, и успел бы встать между ним и стариками.

Я опоздал всего на несколько минут.

* * *

Сахалин.

Лаборатория.

Под сводами подземного зала третьи сутки не гас свет, и от его мертвой белизны у Натальи резало глаза. Пахло канифолью, перегретой изоляцией и остывшим кофе: после второй бессонной ночи кофе перестал действовать, и держалась она теперь на чистом упрямстве.

Рита стояла на монтажном столе в центре зала. Прямоугольный корпус размером с тумбочку, матовый металл без единого шва, ни экранов, ни рычагов, только руны, оживавшие по очереди при каждом подключении.

Триста лет, редчайшие детали, созданные лучшими мастерами Земли и разбросанные по всей планете, все сошлось в этой коробке, и выглядела коробка при этом до обидного буднично.

— Все! — Наталья отложила щуп и сдернула перчатки. — Последний контур замкнут. Я собрала ее по инструкции, до последней закорючки, хотя писал эти закорючки человек, который очень старался, чтобы его не поняли. Унур, питание?

— Обижаешь, — Унур похлопал ладонью по кожуху и обошел стол. — Держит стабильно, я трижды прогнал. Столько веков ожидания, и на тебе: вылитая тумбочка моей бабушки. У бабушки, правда, сверху еще чайник стоял и салфетка с верблюдами.

— Заслужит салфетку, получит салфетку. — Наталья опустилась на табурет, спина отозвалась ноющей благодарностью. — Осталось дождаться Михаила и молиться, чтобы эта тумбочка делала то, ради чего ее триста лет прятали по тайникам.

Маленькая ладонь потянула ее за рукав халата. Лиза стояла рядом босиком, в пижаме с китами, прижимая к груди стопку альбомных листов, сна в ее глазах не было ни капли.

— Мам, посмотри.

Наталья взяла листы, и усталость с нее сошла в одно мгновение. На первом рисунке красными мелками бушевал огонь: рыжие и черные вихри съедали лист целиком, и в самой середине этого пожара стояла крошечная фигурка человека. На втором листе взрыв был нарисован иначе, размашистее, но человек в центре стоял так же, как и на первой. Третий лист, четвертый, пятый: на каждом бушевал тот же пожар, и в сердце его спокойно была та же фигурка.

— Лизонька, — Наталья опустилась перед дочерью на корточки, — кто это?

Девочка молчала и смотрела мимо нее, на бетонные своды.

Потолок над ними дрогнул. С балок посыпалась пыль, лампы мигнули, и глухой удар прокатился по залу, отдавшись дрожью в монтажном столе. Второй взрыв лег ближе, инструменты на стеллаже задребезжали, из вентиляции потянуло гарью.

Наталья вдавила ладонью красную кнопку на стойке. По подземным ярусам взвыла сирена эвакуации, аварийные плафоны залили зал красным светом.

— Унур! — она стягивала с Риты силовые захваты. — Бери ее и уходи нижним туннелем. Спрячешь и будешь сидеть тихо, пока не придет Михаил. Отдашь лично ему в руки, больше никому.

Унур накинул грузовые ремни на корпус, взвалил тумбочку на спину, качнулся под весом, но устоял. Наталья взяла дочь за плечи.

— Лиза, идешь с дядей Унуром.

— Не хочу! — девочка вцепилась в ее халат, листы разлетелись по полу. — Мама, ну пожалуйста! Не отправляй меня!

— Елизавета! — окрик хлестнул по залу громче сирены, и Лиза застыла. — С Унуром, быстро. Унур, забери ее!

Он перехватил девочку свободной рукой, прижал к себе. Лиза разревелась, уткнувшись ему в плечо, выкрикивая что-то сквозь слезы. Наталья отвернулась к стойке раньше, чем эти слова успели ее догнать.

Стальная дверь нижнего туннеля лязгнула, детский плач оборвался, и засов с той стороны встал на место. Лишь тогда Наталья позволила себе выдохнуть.

Третий удар обрушился прямо на грузовой лифт. Створки шахты выгнуло внутрь, по бетону разбежались трещины, и сверху, из дыма, потянуло уже не гарью, а чем-то чужим и сладковатым, от чего у Натальи встали дыбом волоски на руках.

Она пересекла зал и остановилась у дальней стены, где под брезентом, обмотанный цепями с пломбами, высился саркофаг втрое выше человека. Таблички на цепях запрещали вскрытие в четырех формулировках, и все четыре она когда-то написала сама.

Наталья сорвала пломбы, набрала код, и цепи с грохотом осыпались к ее ногам.

— Ну что, здоровяк, — она положила ладонь на холодную крышку. — Я ведь давно хотела тебя попробовать.

* * *

В лазарет я перетаскал всех шестерых за три ходки, по двое за раз, и после последней от меня самого несло гарью, кровью и оплавленным стеклом. Стоник остался в пустоши: у подножия замершей горы Перестукин выставил оцепление с приказом стрелять во все, что подберется ближе сотни шагов.

Роза встретила нас с готовыми койками. Пока лекари растаскивали стариков по местам, она прошлась вдоль ряда, оценила фронт работ, а затем извлекла из шкафа охапку широких кожаных ремней.

— Это еще зачем? — не понял я.

— Затем. — Она перебросила косу за спину и принялась пристегивать Лермонтова к койке, деловито, в четыре точки. — Я их всю неделю штопала, а они, едва продрав глаза, строем ушли воевать. Теперь полежат привязанными, и никто никуда не уйдет! А то все мои старания коту под хвост.

Возле царя она задержалась и затянула пряжки на два оборота туже.

— Этому двойной узел. За прошлые заслуги.

Возражать ей не рискнул бы даже Валера, а у него опыт скандалов измерялся тысячелетиями.

Я оглядел ряд коек, пересчитал раненых и ощутил, как гудят ноги. Сутки без передышки: война в Австралии, битва за КИИМ, спасательная операция в Москве, дворец Нечто, чужое Хранилище, пустошь Дикой Зоны, шестеро бойцов Владимира на руках…

— Поздравляю, — Лора всплыла рядом и застегнула на себе воображаемый медицинский халатик. — Ты официально самая быстрая карета скорой помощи на планете. И самая недовольная.

— Премию пусть выпишут Болванчику, он половину веса тащил. — Я потер переносицу. — Все, десять минут на дом. Обнять своих, глотнуть чего-нибудь горячего, и можно дальше спасать мир.

Я уже потянулся к порталу, когда по лазарету, по коридорам и по всему острову взвыла сирена, от которой задребезжали склянки на полках и сжались лежащие на койках.

— Миша! — нити Лоры вспыхнули алым. — Сигнал эвакуации из лаборатории Натальи. Нижние ярусы, у них там взрывы!

Пространство я рванул на себя, уже не примериваясь.