Сахалин. Лазарет.

Воронка несла нас через полмира, и всю дорогу я держал ладонь на груди Императора. Сердце под ней едва колотилось, каждый его толчок я выкупал у смерти отдельно, вливая энергию ровной струей, и струя эта уходила в Мэйдзи.

Врагов у меня теперь слишком много, и это не жалоба, а простая арифметика. Нечто расставлял фигуры триста лет: копил слепки, прятал врата, менял носителей, рассылал своих людей по столицам. А я узнал о существовании самого портала и его планов считанные месяцы назад. За его плечами вечность и десятки переваренных миров, за моими чуть больше тридцати лет и полторы войны. Такой опыт не перекрыть ни силой, ни удачей, и врать себе на этот счет глупо.

— Зато у него нет меня, — Лора зашагала рядом, прямо по изнанке перехода, она была спокойна, и смотрела на меня уверенным взглядом. — А в меня функция «сдаваться» не встроена. Разработчики поскупились. Так что и тебе сдаться не дам, даже не проси.

— Об этом можешь не волноваться. — Я перехватил Императора поудобнее. — Не дождутся.

Переход погас, и передо мной показались стены лазарета: свет ламп, стоны, скрип коек, гул заряженных кристаллов. Пахло жжеными травами, йодистой горечью зелий и свежей кровью. К этому букету за последние сутки я почти привык, только легче от этого не стало.

— Чехов! — Мой крик прокатился по всему залу. — Чехова сюда, живо!

Целители шарахнулись от воронки, кто-то опрокинул лоток, и звон инструментов раскатился по проходу. Роза оторвалась от перевязки в дальнем ряду, глянула на мою ношу и заспешила в мою сторону, стягивая заляпанные перчатки.

— Нет Чехова, — она мотнула головой за стену, туда, где лежала Зона. — Ушли. Все шестеро, и царь с ними. Я их что, вязать должна была?

— Как ушли⁈ — Злость поднялась во мне глухой волной, и придавить ее стоило усилий. — У меня Император Японии при смерти! Его сердце держится на одной моей энергии!

— А у меня шестеро больных встали и ушли воевать с метеоритом, и ни один даже не предупредил. — Роза уже сгребала склянки с ближайшего стола. — Царя откачали, императора принесли… Еще один монарх, и я потребую надбавку за работу с коронованными. Клади сюда.

Я опустил Мэйдзи на столешницу, не разрывая потока. Роза вспорола ремни нагрудника коротким ножом, отбросила пластины в сторону, и под ее ладонями разгорелся золотистый свет. Воздух над столом задрожал от жара, по краям она разложила багровые камни, и те принялись тускнеть, отдавая силу.

Работала она молча, только губы шевелились, отсчитывая что-то свое. Свет из ее ладоней тек в развороченную грудь Императора, кристаллы уменьшались на глазах. отдавая свою энергию, на висках знахарки проступила испарина. Я держался у изголовья и подталкивал чужое сердце, удар за ударом, и каждый следующий давался телу тяжелее предыдущего.

Через пятнадцать минут Роза отняла руки.

— Не выходит, — голос у нее сел. — Что-то мешает. Я лью в него силу, а она пропадает по дороге, до ран не доходит ни капли. Сами раны я бы вытянула, дело знакомое… тут другое. Готовься к худшему, Миша. Я в своем деле лучшая, но не всесильная.

Мэйдзи лежал бездушной куклой, с серыми губами, и грудь его поднималась только тогда, когда я проталкивал в сердце очередную порцию энергии. Человек, державший на своих плечах целую страну, уходил у меня на глазах, и все мои божественные силы годились здесь только для одного: оттягивать конец.

— Миша, — Лора склонилась над Императором. — Я прогнала его насквозь. Раны тяжелые, но убивают его не они. В его внутреннем хранилище сидит что-то постороннее. Оно перехватывает все, что вливаете вы с Розой, и душит его собственную регенерацию. Снаружи до этой дряни не дотянуться, я перепробовала все каналы.

Изнутри так изнутри. В чужое хранилище просто так не войти, но у меня и вход не совсем обычный: рана от божества зияла передо мной уродливой дыркой.

— Присмотри за телом, — бросил я Розе. — Я скоро.

— Кузнецов, ты что задумал?..

Ответа она не дождалась. Ладони погрузились в рану на груди Императора, горячее и живое сомкнулось на запястьях, чужая сила рванула меня внутрь. Свет лазарета сжался в точку, опора исчезла, и меня потянуло вниз.

Я падал в хранилище Мэйдзи.

* * *

Внутреннее хранилище Мэйдзи.

Падение оборвалось мягко. Подошвы коснулись утоптанной дорожки, и меня обняло теплом.

Хранилище Императора оказалось садом сакуры. Розовые кроны уходили к горизонту во все стороны, ветер срывал с них лепестки и гнал по воздуху нескончаемым потоком, они липли к плечам и путались в волосах. Пахло медом с легкой горчинкой коры, в глубине сада мерно постукивала бамбуковая колотушка, отсчитывая время, которого здесь не существовало.

Посреди сада стоял небольшой деревянный дом с бумажными перегородками и широким крыльцом. Ни дворца, ни стражи, ни золота. Только дом, метла у ступеней и лепестки на черепице.

Рядом появилась Лора. Свечение ее нитей горело ярче обычного, и на фоне розового сада она смотрелась инородно.

— Слушай внимательно, — она понизила голос. — Это чужое хранилище, и умереть здесь можно по-настоящему. Ты теперь божество, тебя, по идее, ждет перерождение, но проверять я не собираюсь. И потом, не факт, что после перерождения меня выдадут в комплекте. А второго такого администратора ты не найдешь во всей вселенной.

— Значит, умирать не будем, — я двинулся к дому. — План надежный.

— Как швейцарские…

Створки разъехались с сухим шорохом, и на крыльцо вышел Мэйдзи. Ни доспехов, ни церемониального облачения, а простая рабочая одежда из грубой ткани. Он спустился по ступеням, взял метлу и принялся мести двор, собирая лепестки в аккуратную горку.

Император величайшей державы Востока подметает собственный двор. Генералитет Японии за такое зрелище отдал бы годовое жалованье.

— Миша? — Мэйдзи поднял голову, и метла в его руках замерла. — Что ты здесь делаешь? Я не успел прибраться в доме. Внутрь пока не заходи, неудобно перед гостем.

— Сенсей, — я замер в двух шагах, — вы умираете. Ваше тело в моем лазарете, и сердце в нем держится только на моей энергии.

Мэйдзи опустил метлу, прислонил ее к перилам и устроился на краю крыльца. Дерево скрипнуло под ним по-домашнему, лепестки тут же принялись засыпать свежевыметенные камни.

— Вот оно что, — он уложил ладони на колени. — Значит, такова моя судьба. Я прожил достойную жизнь и встречу конец без жалоб.

Лора отошла к сакуре у дорожки и просто смотрела, не вмешиваясь.

— Расскажи, — Мэйдзи глядел куда-то поверх крон, — что там, снаружи? Вы победили Нечто?

— Мы в процессе, — я сел напротив него на корточки. — А еще, сенсей, у вас тут завелся посторонний.

— Посторонний? — Император качнул седой головой. — Я никого не видел. Здесь всегда тихо… — Он помолчал, и плечи его осели. — Моя страна не смогла убить одно-единственное божество. Мы не уберегли людей, оно перебило всех. Какой из меня Император после такого… Уходи, Миша. Дай старику умереть спокойно.

Я поднялся и неспешно обошел крыльцо, разглядывая сидящего со спины. Ветер швырнул между нами горсть лепестков.

— А вот это странно, — я задержался за его спиной. — Когда я забирал ваше тело с площади, Дима стоял на ногах. Живой, целый и очень злой. Мика тоже. Настоящий Мэйдзи вцепился бы в эту новость зубами. А вы хороните всех подряд и торопитесь следом.

В моей ладони собрался меч.

— Спрашиваю один раз. Где настоящее тело Мэйдзи?

Сидящий на крыльце захихикал. Мелко, дребезжаще, и от этого звука лепестки вокруг нас застыли прямо в воздухе.

— Как… — хихиканье набирало обороты. — Как ты догадался?

— Арифметика, — я повел клинком. — Четверть часа я вливал в Императора энергию, и она не пропадала, а оседала в ком-то постороннем. Моя энергия, на твою беду, отличается от энергии Мэйдзи, а подсветить ее следы мне есть кому. И вот ведь незадача: вся она до последней капли сейчас сидит в том, кто занял это крыльцо. Так что повторю вопрос. Где астральное тело Императора? Настоящее.

Хихиканье сорвалось в истерический хохот. Тело на крыльце поплыло: голова раздулась вдвое, руки вытянулись ниже колен, ноги выросли и переломились в лишних суставах, кожа посерела и обвисла складками. Посреди лба разлепился единственный мутный глаз.

Тварь положила пол-Японии и трижды возрождалась из собственной смерти.

— Я вполз в него через рану! — Божество распрямилось во весь свой нескладный рост. — Сам же ее и оставил! Вы, черви, решили, что раздавили меня подошвой! Божество не уничтожить так просто, я живу, пока есть хоть одно тело, видевшее мою смерть, я вечен, я…

Я слушал его с искренним интересом и незаметно повел подбородком в сторону Лоры. Она поняла без слов.

Ее волосы вспыхнули голубым, расплелись и потекли по воздуху десятками светящихся прядей. Пряди обвили божество поперек туловища, стянули руки, захлестнули горло и ноги. Тварь забилась, единственный глаз заметался в глазнице, но каждый рывок только туже затягивал сияющие петли.

— Вот в чем ваша общая беда, — я опустил меч. — Ни одно божество не удержится, чтобы не похвастаться. Пока ты расписывал свою вечность, тебя уже упаковали. Болтливость до добра не доводит даже бессмертных.

Лора подтянула спеленутую тварь к себе и наклонилась к самой ее морде. В голосе у нее зазвенел металл, которого я не слышал даже когда она перехватывала управление.

— Ну что, — она растянула губы в такой улыбке, что у божества съежился глаз, — чувствуешь свою смерть?

— Стой! Стойте! — голос твари пошел трещинами. — Я скажу, где тело! Отпустите, и я…

— Не трудись, — я уже шагал к ступеням. — Оно в доме. Ты ведь потому и не пускал меня внутрь.

Перегородка отъехала под моей ладонью. Внутри стоял полумрак и пахло пылью и остывшим деревом, свет пробивался сквозь бумагу розовыми пятнами. На голом полу, в самом углу, лежал мальчик лет семи. Кожа обтянула ребра, под глазами залегли синие тени, грудь поднималась редко и через силу. Настоящий Мэйдзи, выпитый почти до дна.

Я поднял его на руки. Весил он меньше вязанки хвороста.

Крыльцо встретило меня ревом. Божество рванулось из последних сил, пряди затрещали, но Лора коротко, без замаха, пробила его ладонью насквозь. Свечение вокруг твари усилилось, и серую плоть начало разъедать голубым огнем.

Мальчик на моих руках разлепил веки. Первым, что он увидел, была голубоволосая девушка, державшая растворяющееся божество.

— Все закончилось, — я устроился с ним на ступенях. — Ты молодец, что продержался. Мало кто выдержал бы столько.

— Меня… — голос у мальчика был тонкий и хриплый разом. — Меня еще никто не спасал. Всегда спасал только я.

— Сенсей свое отработал, — я поправил его голову у себя на локте. — Теперь можно отдохнуть. Это приказ ученика, и оспорить его некому.

Божество таяло, и чем меньше его оставалось, тем заметнее мальчик наливался жизнью: щеки порозовели, ребра спрятались под гладкой кожей, дыхание выровнялось и окрепло. Тварь издала последний крик, тонкий и захлебывающийся, и осыпалась пеплом. Ветер подхватил его вместе с лепестками и унес за деревья.

Мальчик сел у меня на коленях уже сам, живой и здоровый, и во все глаза уставился на Лору.

— А кто эта девушка?

— Вот это, — я подмигнул ему, — будет наш с тобой секрет.

* * *

Канберра. Дворец.

По дворцу еще бродили оставшиеся монстры. Мелкие твари, уцелевшие в дальних крыльях, разбегались по галереям, прятались за рухнувшими колоннами и дохли десятками, стоило кому-нибудь из отряда до них добраться. Валера гонял их по анфиладе с азартом дворового кота, Есенин выжигал углы короткими вспышками, из труб то тут, то там высовывался водяной отросток и слизывал очередную тварь со стены.

В тронном зале, среди оплавленного мрамора и луж талой воды, собирались остальные. Пахло мокрым камнем, гарью и ржавчиной, а с разбитых ярусов капало.

Ася поднялась по разбитым ступеням и встала рядом с Ханой. Кореянка окинула ее взглядом, задержавшись на свежих порезах поперек рукавов.

— Ну и где ты пропадала все это время? — Хана заломила берет на затылок. — Ты пропустила лучшее шоу сезона. Тут такое происходило… Хотя, я тоже не видела… Но говорят, это было жестко!

— У портала, — Ася вытерла клинки о штанину и убрала в ножны. — Миша велел зачищать тыл, вот я и зачищала. Монстры лезли к точке перехода весь бой. Добралась сюда, когда вы уже заканчивали.

— Не жалей, — Валера втянул очередную недобитую тварь за хвост из-за колонны и припечатал ее к полу. — Копия была бракованная. Шесть рук, а толку то? Посредственность.

Он отряхнул ладони, обвел зал глазами и сдвинул брови. В зале сразу стало тише.

— Так, народ. А теперь скажите мне вот что, — он постучал себя кулаком по груди. — Никто не чувствует, что стало… свободнее? Та дрянь, что снимала с нас слепки, пропала. Я ее больше не чую.

Отряд обменялся взглядами. Есенин прикрыл глаза, покопался в собственных ощущениях и медленно наклонил голову. Хана пожала плечами, зато Кутузов, тяжело опиравшийся на меч у ступеней, коротко склонил седую голову.

— Подтверждаю, — голос генерала звучал глухо, но твердо. — Давление ушло. Я его спиной чувствовал с самого входа, а теперь пусто.

— Об этом и толкую, — Валера поскреб щетину. — Кто-то нам крепко помог, пока мы тут развлекались. Предлагаю так: прочесываем дворец сверху донизу, а короля переправляем в сахалинский лазарет. Он свое отлежал на этих ступенях.

Ричарда, высохшего до костей, уже перекладывали на носилки из обломков двери. Король дышал, и это было единственное, что он пока умел.

Разделились без долгих споров. Валера с Есениным взяли на себя верхние этажи, Хана с копиями Адриана двинулась в западное крыло, Посейдон ушел в трубы. Асе выпали подвалы, и Кутузов молча пристроился рядом. Спорить с ним никто не рискнул: после боя с собственной копией генерала шатало, но упрямства в нем не убавилось ни на грамм.

Вниз спускались долго. Лестницы после дворцовых перестроек вели вкривь и вкось, ступени под ногами крошились. Чем ниже, тем больше казалась сырость, по стенам сползали дорожки талой воды, эхо шагов уходило в темноту и возвращалось с опозданием. Мороз отсюда уже выдохся, остался только запах: мокрый камень, окалина и тонкая, едва уловимая горечь, какая бывает после погасшего костра.

Шагали молча. Ася не любила разговоров, а Кутузов берег дыхание, и такой попутчик ее полностью устраивал.

В разгромленной котельной генерал остановился, повел носом и свернул в глухой боковой коридор. В его конце серела неприметная дверь. Из щели тянуло тем самым погасшим костром.

— Погоди тут, — Кутузов тронул створку.

Он заглянул внутрь, и Ася увидела, как дрогнула его спина. Пару мгновений генерал не шевелился, а потом медленно, очень аккуратно прикрыл дверь и развернулся к ней, загородив проход.

— Что там?

— Ничего, — Кутузов смотрел ей ровно в переносицу, по старой генеральской привычке. — Пусто. Идем дальше, тут смотреть нечего.

Ася задрала подбородок, разглядывая генерала. Старик врал плохо. Он умел командовать, умел держать удар, а вот врать не умел совсем, и сейчас это неумение было написано на нем крупными буквами.

— Сергей Михайлович. Отойдите.

— Ася, — генеральский бас сел до хрипа. — Не надо туда. Послушай старика хоть раз.

Она не стала спорить. Уперлась ладонью в генеральский китель и отодвинула его, ровно настолько, чтобы пройти. Кутузов качнулся, ухватился за косяк, но удерживать ее не стал. Сил не хватило бы, и оба это понимали.

Дверь быстро подалась.

Круглая комната стояла пустой, только по полу рассыпалась черная скорлупа, истаявшая по краям до серой трухи. Посреди этой скорлупы, привалившись спиной к стене, сидел ее отец. Простой меч лежал у него на коленях, ладони так и остались на рукояти. Иней тронул его брови и ресницы, отчего лицо казалось присыпанным мукой.

Оно было спокойным. Шрамы, всю жизнь державшие его лицо в перекошенной усмешке, впервые лежали ровно, и от этого отец выглядел моложе. Он выглядел больше спящим, чем мертвым, и в этом была самая злая несправедливость.

Ася застыла на пороге, не дыша.

Потом все же решилась подойти. Опустилась на колено, накрыла его пальцы своими, и холод стали под ладонью оказался теплее холода его рук.

— Пап…

Больше ничего не вышло. Слова кончились, все, чему он ее учил, все, что она собиралась ему когда-нибудь высказать, застряло комом и осталось внутри.

Кутузов вошел следом, тихо, насколько позволяли старые сапоги. Встал рядом, стянул перчатку и опустил тяжелую ладонь ей на плечо. Ни утешать, ни говорить он не пытался, за что Ася была ему благодарна.

Где-то в трубах ворочалась вода. Капля сорвалась с потолка, щелкнула по черной скорлупе, и снова стало тихо.

* * *

Они шли через поле пшеницы, которому не было конца. Высокая трава расступалась перед ними и смыкалась позади, не приминаясь, свет падал теплый. Тишина здесь стояла особенная: ни ветра, ни птиц, ни эха, только их шаги, и даже они звучали приглушенно.

Федор шагал легко. Впервые за триста с лишним лет в нем ничего не болело: ни колено, разбитое в китайской тюрьме, ни ребра, которые ему пересчитывали чаще, чем он успевал их лечить. Тело слушалось, как в двадцать, и от этой легкости было непривычно до смешного.

Богиня шла рядом, босая, в легкой тунике, и распущенные волосы стекали у нее по спине до самых бедер. Тонкая диадема на ее голове ловила здешний свет и отдавала его обратно мягкими бликами.

— Ты сделал все правильно, витязь, — ее голос звучал умиротворенно и спокойно. — Твоя дочь будет жить. И планета будет жить. Цена оказалась честной.

— Честной… — Федор вздохнул, но вышло горько. — Я бы на внуков поглядел, вот что. Хоть одним глазком. Правда, для внуков Аське сперва придется подпустить кого-нибудь ближе, чем на удар клинка.

— Увидишь, — богиня подняла к нему лицо. — Ты их увидишь, витязь. Я обещаю.

Обещаниям он не верил давным-давно, еще с тех времен, когда сам раздавал их направо и налево. Но это прозвучало иначе. От чего-то он верил своей спутнице.

Некоторое время они шагали в тишине. Трава сменилась цветами, которых Федор не знал, хотя за долгую жизнь успел потоптать луга на четырех континентах. Пахло медом и почему-то свежим хлебом, и от этого запаха внутри развязывался какой-то очень старый узел.

— Один мудрец говорил: главное в конце пути не сам конец, а хорошая компания, — Федор сцепил руки за спиной. — Я его только что выдумал, этого мудреца, но мужик дело говорит.

Богиня улыбнулась краешком губ и ничего не ответила. Впереди свет понемногу густел, наливаясь белизной, и поле поднималось ему навстречу пологим холмом.

— А там… — Федор мотнул подбородком вперед. — Там, куда мы придем. Будет больно?

— Нет, — она взяла его под руку, легко и просто, по-человечески. — Только не для тебя, витязь.

Он поверил и в это. Две фигуры, высокая нескладная и тонкая светлая, поднимались по склону все выше, пока свет не принял обоих и не сомкнулся за их спинами.