Канберра.

Дворец. Подвалы.

Федор Дункан сидел в темной нише за обвалившейся аркой и жевал сухарь. Сухарь был последним, он берег его вторые сутки, и вот подходящий момент наконец наступил. Наверху грохотало так, что с потолка ниши сыпалась каменная крошка, оседала на плечах и скрипела на зубах вперемешку с сухарем. В глубине дворца перекликались голоса, гудела вода в промерзших трубах, а по стенам то и дело прокатывалась дрожь, от которой ныли кости.

Во дворец он вошел за день до Кузнецова, пролез через окно котельной. Дворец был буквально напичкан магией и реагировал на всякого, в ком есть хоть малейшая искорка, но Дункане и той не было. Для здешних стен он был пустым местом, ходячей дыркой в мироздании. За долгую жизнь он привык извлекать из этого пользу: там, где Архимага испепелит на пороге, немаг Дункан пройдет как к себе домой.

— Здравствуй, витязь, — раздался в его голове голос, глубокий и теплый. — Ты хорошо потрудился на моем поприще. Ты достойный воин.

Дункан дожевал сухарь и стряхнул крошки с колен, не торопясь отвечать. Он знал по опыту: если божество начинает с похвалы, дальше непременно пойдет разговор о цене.

— Отряд Кузнецова давно внутри, — он говорил одними губами, беззвучно, по старой привычке. — Сражаются с ловушками по всем этажам. Судя по грохоту, у них это неплохо получается.

— Они сражаются не с тем, витязь. Ловушки, слепки, ожившие стены, все это шелуха. Главная цель ниже. То, что снимает копии с сильнейших, должно быть уничтожено, иначе любая победа наверху ничего не стоит.

Из-за этой штуки он и проник во дворец, ради этого и отправлял Кузнецову сообщения. Поэтому он полз по вентиляционным колодцам, дышал вековой пылью и пересчитывал ребрами каждый поворот, пока наверху решалась судьба мира.

Была и вторая причина сидеть тихо. Позавчера, прижавшись ухом к решетке над тронным залом, он слышал, как Нечто хвастался порталом в Северной Империи. Врата Владимира, кровная защита, пять божеств у старого дома. Кузнецов обязан узнать об этом раньше, чем захлопнется мышеловка, и Дункан собирался рассказать ему сразу, как закончит здесь.

А еще он видел, как его дочь чуть не убили.

Это воспоминание сидело в нем занозой, и заноза ворочалась при каждом вздохе. Он стоял тогда в темноте, вжавшись в камень, и смотрел, как божество заносит оружие над его девочкой. Весь бой Ася не лезла на рожон, пока сильнейшие маги планеты сражались с сильнейшими существами во вселенной.

И вот одна ошибка, и она на грани жизни и смерти.

Тело Федора рвалось вперед, руки так и чесались пробить башку той твари, что осмелилась напасть на его дочь, однако страх выдать себя был сильнее. Если он сглупит, о нем узнают все. И Нечто в первую очередь.

Федор остался стоять.

Ася выжила, выкрутилась, она всегда выкручивалась, порода не позволяла иначе. А Дункан остался стоять в темноте и дослушивать чужой бой.

Жизнь одного человека на весах против целого мира. Мысль эту он вертел так и эдак, и всякий раз итог не менялся: цена равносильна. По крайней мере, для отца. У мира расклад попроще, миру плевать, что там решил для себя старый боец со шрамами на роже.

— Витязь, — голос в голове стал более умиротворяющим, — пришло время исполнить свое предназначение. Нечто еще не стал Верховным божеством. А значит, у тебя есть шанс отдать мне долг.

— И что я должен сделать?

— Механизм снимает слепки через энергетическое ядро. Оно спрятано под дворцом, еще глубже подвалов. Найди его.

Дункан встал, растер затекшие ноги и двинулся вниз. Вел его голос в голове.

Подвалы встретили его разгромом. Стеллажи лежали вповалку, по полу расползлись лужи талой воды, между обломками льда чернели проплешины копоти. Здесь недавно закончился бой, и закончился он не в пользу дворца. Посреди зала зияла черная дыра, из нее торчали края гранитных плит, на дне угадывался свежевырытый тоннель. Кто-то ужасно хотел попасть во дворец. И ради этого не поленился сделать подкоп.

Дункан заглянул в дыру и с уважением присвистнул. Воспитанные гости входят в двери, гости попроще лезут в окна, и только совсем дорогим гостям дверью служит мать сыра земля. Судя по ширине лаза, дорогой гость был размером с медведя, и очень спешил.

Оставив дыру, Дункан пошел по проходу. Мороз в подвалах лежал неровно: где-то отпускал, а где-то, наоборот, хватал за нос. Дункан выбирал коридоры, где стужа кусалась злее всего. Логика была проста, и никогда его не подводила: самое ценное всегда прячут там, где неуютнее всего искать.

Неприметная дверь нашлась в тупике за развороченной котельной. Ни рун, ни замков, ни охраны, просто серая створка в серой стене, мимо которой прошел бы любой. Любой, кто ищет глазами мага.

Дункан толкнул дверь плечом и шагнул внутрь.

Комната была круглой и пустой. В самом центре, не касаясь ни пола, ни потолка, висел шар черной материи размером с бычью голову. Он тихо вибрировал, создавая низкочастотные звуки, это давило на уши сильнее любого грохота. Воздух вокруг шара подрагивал, тянуло сквозняком, только сквозняк шел не от двери, а к шару — внутрь, и вместе с воздухом туда же утекало тепло. Кожу на лице стянуло, во рту появился привкус железа.

Вот, значит, как выглядит копилка, в которую ссыпают силу сильнейших бойцов планеты?

— Нашел, — Дункан остановился в паре шагов от шара. — И что мне с ним делать? Магии во мне нет, ты в курсе.

— Витязь, ты и так все прекрасно знаешь. Всегда знал. Твоя сила не в мышцах и не в стали. Она в другом: ты невосприимчив к магии.

Дункан ухмыльнулся, и старые шрамы разошлись по щекам. Горькая вышла ухмылка, кривее обычной.

Он действительно знал. Знал с того дня, когда голос впервые назвал его витязем, а было это так давно, что на душе становилось тяжело. Дырка в мироздании, которую не берет никакое волшебство, работает в обе стороны. Магия не может убить его, а он может выпивать магию, разрывая любые ее узлы собой. Цена, правда, высока, но что не сделаешь ради мира во всем мире?

— А если я откажусь?

— Тогда твое место займет дочь. Это не угроза, витязь. Это порядок вещей. Никто в этом мире больше не обладает той силой, которая есть у вас двоих.

Он молчал долго. Наверху что-то обрушилось, по потолку комнаты змейкой пробежала трещина, с нее посыпалась белая пыль и растворилась, не долетев до шара.

— Вот для чего ты сохраняла мне жизнь все эти годы, — Дункан потер подбородок тыльной стороной ладони. — Латала, вытаскивала, отводила клинки. Растила, как свинью на убой.

— Только не говори мне, что ценишь свою жизнь.

Он хмыкнул, потому что обиднее правды ничего не придумаешь. Свою жизнь он проиграл в карты, пропил, растратил на чужие войны и растерял по тюрьмам трех государств еще пару веков назад, и все, что накопилось у него ценного с тех пор, сейчас махало клинками, пытаясь выжить в бою, где, казалось, попросту невозможно выжить.

Пусть машет и дальше. Долго и счастливо.

Дункан вытащил меч. Простой, без единой руны, кованый обычным кузнецом из обычной стали, другой был бы бесполезен. Он взвесил клинок, примерился и подумал, что напоследок полагается изречь что-нибудь мудрое.

Мудрого в голову не лезло ничего.

— Асе не рассказывай, — попросил он. — Придумай что-нибудь красивое. Погиб в бою с сотней божеств, например. Можно с двумя сотнями, ей понравится.

Голос в голове промолчал, и Дункан воткнул меч в сферу.

Клинок вошел в черноту без сопротивления, по самую гарду, и мир вокруг замер. Сквозняк оборвался, молчание шара лопнуло, и из глубины черной материи вырвался вой, тонкий и злой, слышимый даже не ушами, а зубами. Шар задергался, пытаясь вытолкнуть из себя железо и странного человека, который не только не реагировал на защиту, но даже улыбался.

А потом сфера начала пить.

Сила уходила из Дункана медленно, по капле, через стиснутые на рукояти ладони. Не магическая, магической у него отродясь не водилось. Уходила сама жизнь: тепло из мышц, гибкость из суставов, весенние утра, драки, снежки, пирожки, сотни лет, прожитых назло всем, кто хоронил его раньше срока. Пальцы белели на глазах, по рукам к плечам поднимался холод, ничуть не похожий на дворцовый мороз.

Он умирал. Но стоял, не выпуская из рук меча.

— Держись, витязь, — голос сделался тише, мягче, таким с ним не говорили никогда. — Это не продлится долго. Я сделаю так, чтобы ты не страдал.

Чернота вокруг клинка пошла трещинами, и в каждой трещине гас чужой украденный свет.

За спиной Федора появилась едва заметная фигура, больше призрак, чем осязаемое воплощение. Она была прекрасна. В легкой тунике, с тонкой золотой диадемой на голове и распущенными волосами до бедер.

— Я с тобой, мой витязь…

Она подплыла ближе и обняла Федора со спины, как это делают любимые люди, когда прощаются.

* * *

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Слепок Валеры никуда не спешил. Он поднялся на тронное возвышение, оглядел зал и медленно пошагал вниз по ступеням, один тяжелый шаг за другим разбивая мрамор. Шесть рук висели вдоль корпуса, огненный венец ровно гудел над макушкой, от этого гудения оттаивали портьеры, роняя на пол тяжелые мокрые пласты. По залу пополз запах раскаленного камня, с колонн ручьями стекал иней.

Свысока, по-хозяйски, слепок рассматривал каждого из нас. Настоящий Валера смотрел так на противников, которых заранее записал в разминку.

— Прямая атака отпадает, — Лора вычертила в воздухе прозрачную схему и принялась гасить варианты один за другим. — Обмен ударами тоже. На дистанции он достанет тебя быстрее, чем ты его. Вся моя математика сходится к единственному итогу: без пятидесяти процентов эту тушу не свалить.

— А если по частям? Венец, руки, ноги?

— Части у него из того же материала, что и целое. Считай, что перед тобой не тело, а сплошной кусок валериной силы, которому придали форму.

Расклад из тех, что не зайдет ни с первого, ни со второго, ни с десятого взгляда. Резать нечего, уязвимых точек нет, а мой потолок вдвое ниже необходимого.

Сбоку зашуршали неровные шаги. Кутузов оттолкнулся от ступеней, где его держал рой деталек, и побрел к центру зала. Каждый шаг давался ему через силу, тени волочились за сапогами и мелко подрагивали, амулет на груди светился уже не огоньком, а воспоминанием об огоньке.

— Кузнецов, слушай старика, — просипел он, не выпуская из виду шестирукую громаду. — Мы его задержим. Сколько сможем, столько и задержим. А ты беги за Нечто, пока след не остыл. Главную голову этой гидре рубят не здесь.

Святослав пошел следом. Его тоже шатало, серебро на клинке горело вполнакала, но шел он ровно и молча, держась по левую руку генерала. Спорить с Кутузовым он не собирался, соглашаться вслух тоже, просто занял место в строю, и этим было сказано все.

Я смотрел на них и считал. Не проценты, не ходы, а секунды. Столько, сколько эти двое продержатся против существа, для которого зал с колоннами был явно тесноват. Выходило до обидного мало.

Сначала эти двое, а потом слепок доберется до Ричарда и до всех, кто дышит в этих стенах, и методично сотрет каждого.

Такую тварь за спиной не оставляют.

— Отставить, Сергей Михайлович, — я перехватил рукоять Ерха покрепче. — Уходить отсюда никто не будет. Сначала валим этого, потом уже Нечто. По очереди.

Закончить спор не позволил слепок. Он сошел с последней ступени, шесть ладоней сжались в кулаки. Венец над его головой взревел, выбросив язык пламени до потолка. Пол дрогнул, тварь подобралась для рывка.

И тогда из-под мрамора грянуло.

Плиты между нами и слепком вспучились горбом, лопнули, и из-под пола ударил столб воды толщиной с колонну. Он смял слепку рывок на середине движения, отшвырнул шестирукую тушу к стене и расплылся по залу десятками рукавов. Вода ревела, клокотала и пахла ржавым железом всех дворцовых труб разом.

— Водяной пожаловал, — выдохнул я. — Как нельзя вовремя!

— Люди внизу под присмотром, и я освободился, — пророкотал Посейдон отовсюду сразу. — Чую знакомую силу. И чую, что это не Валера. Значит, можно не сдерживаться.

Рукава сомкнулись на слепке со всех сторон, и Посейдон быстро взял врага в оборот: выкручивал, сдавливал, подбрасывал, глушил водяными молотами со всех направлений разом.

Слепок отвечал, и каждый его удар испарял тонны воды, зал заволокло горячим туманом, в котором вспыхивали сполохи венца. Одна из колонн не выдержала замаха чудища и сложилась, потянув за собой кусок яруса. Грохот поднялся такой, что я почувствовал его подошвами раньше ушей.

— Смотри и учись, — в голосе Лоры зазвучало нескрываемое уважение. — Не зря наш Посейдон числится одним из сильнейших питомцев. Древняя школа, между прочим. Такому в тренировочной комнате не научат.

Вот только дворцовый мороз играл против него. Рукава, до которых не доставал жар венца, схватывались льдом и отваливались целыми глыбами. Вода тяжелела, теряла хлесткость, пар понемногу оседал инеем на стенах. Слепок разбивал водяные тиски все легче, а собирались они все дольше. Чаша весов кренилась, и кренилась не в нашу сторону.

Я пошел на сближение. Болванчик закрутился всем роем, не забыв прикрыть Ричарда щитом. Мы врубились в слепка с двух сторон: детальки резали его по суставам, Ерх пел, выцеливая щели между ребрами, а я вкладывал в каждый удар свою законную четверть до последней капли.

С тем же успехом можно было рубить океан. Лезвие входило в светящуюся плоть, сила расступалась перед сталью и смыкалась за ней, не оставляя даже шрама. Слепок вообще не считал нас угрозой, он лениво отмахивался, и на каждый взмах нам приходилось не сладко.

Вдруг со спины слепка показались тени. Кутузов, старый упрямец, тоже вступил в бой: черные жгуты взметнулись частоколом и прошили слепок насквозь. Все шесть вышли из груди дымящимися остриями. Любого генерала Хаоса такой укол разложил бы на месте.

Но Валерина копия даже не сбилась с ритма. Враг сомкнул ладонь на голове Кутузова, поднял старика над полом и небрежно, одной кистью, швырнула через зал. Таким жестом выбрасывают огрызок.

Святослав сорвался с места еще до того, как генерал набрал высоту. Перехватил его в полете, закрутился, гася инерцию спиной. Оба пробили одну стену, за ней вторую, а судя по треску вдали, не устояла и третья. И четвертая…

Наконец где-то далеко в анфиладе залов грохот стих, и мне пришлось запретить себе смотреть в ту сторону. Святослав не из тех, кто сдается после одного удара. Триста лет, как-никак, любого сделают крепким орешком.

В зале нас против слепка осталось двое: полузамерзший водяной и я со своей четвертью.

Раз эту тварь нельзя убить здесь, значит, унесем ее туда, где можно. Океан в паре сотен километров, там Посейдону не будет равных, а мне никто не помешает разжать лимит.

Я нырнул слепку под локоть, ухватился за предплечье и рванул воронку портала вокруг нас двоих. Пространство свернулось, дохнуло прохладой перехода и лопнуло. Копия сжала кулак, и мою воронку схлопнуло, смяло в точку, а отдача прокатилась по каналам колючей волной. Меня отбросило на середину зала, подошвы пропахали по мокрому мрамору две дымящиеся борозды.

Он глушит пространство. Так вот почему Нечто оставил сторожить именно эту копию: из зала нам не уйти, ни порталом, ни ногами.

— Миша, варианты кончились, — доложила Лора холодным тоном. — Или ты рвешь лимит прямо сейчас, или через пару минут рвать будет нечего.

Она права, и спорить тут не с чем. Свежий слепок божества в обмен на жизни всех, кто еще находится во дворце. Поганый курс, но другого обменника нам не оставили.

Я потянулся к своей силе — к той самой, божественной, и не успел.

Из-за моей спины через весь зал прошел луч. Плотный, слепящий, он ударил слепка в плечевой узел, и одна из шести рук отлетела прочь, кувыркаясь и рассыпаясь искрами. Взрывная волна подняла тучу каменной пыли, и сквозь этот сизый кисель прокатился до боли знакомый бас:

— Вот это уже интересно! Ты что, собрался веселиться без короля⁈

— Наконец-то! — Лора просияла. — Я уже устала ждать подкрепление.

Из клубов пыли вышли двое. Есенин на ходу стряхивал с ладони остатки свечения, Валера нес на плече обломок гигантской сосульки, и она в здешней жаре бодро капала ему за шиворот. От нее с каждым шагом оставалось все меньше.

— Полчаса тащил, — он с досадой оглядел свое оружие и отбросил огрызок в сторону. — Нес дубину, а донес мороженое. Так, а где Нечто⁈ Ушел, гад!

Он рассмотрел копию, и веселье с его лица стерлось моментально.

Шестирукий силуэт, венец, его родной разворот плеч. Нечто скопировал даже гавайскую рубашку и шорты.

— Ладно, — протянул Валера. — За Нечто будешь отдуваться ты, ворованный!

— Отойдите-ка, — Есенин шагнул вперед, и воздух зазвенел от собравшейся в нем силы. — Этого я хочу завалить сам. Один на один. Давно мечтал проверить себя об кого-нибудь такого калибра!

— Размечтался! — мы с Валерой отрезали хором.

Валера стрельнул глазами в меня, я в него, и он великодушно уступил мне слово.

— Никому из нас нельзя бить в полную мощь, — втолковывал я Есенину. — Полыхнешь, и через минуту рядом с этой тварью встанет твоя копия. Хочешь драться против себя и Валеры одновременно, гений?

— Поэтому работаем втроем, — Валера хрустнул костяшками всех пальцев по очереди. — Каждый вполсилы. На троих арифметика отправит эту тварь к праотцам, и никакого перерасхода. Даже обидно: впервые в жизни дерусь по бухгалтерии.

Есенин поворчал, но встал в линию. Посейдон стянул уцелевшую воду к стене, забирая под защиту Ричарда вместе с зонтом деталек, и освободил нам центр зала.

Слепок больше ждать не стал.

Он ударил первым, всеми пятью руками веером, и мир сузился до просветов между этими руками.

Наша троица разошлась одновременно: Валера принял замах на скрещенные предплечья, и от сшибки по залу хлестнула волна, сорвавшая остатки портьер. Есенин прошел снизу, белое пламя с его ладоней вспороло слепку бедро. Я взял на себя верх: Ерх зацепил плечевой узел, и вторая рука повисла на жгуте света.

Слепок не защищался вовсе. Ему было нечего беречь и некого жалеть, он молотил нас в полную мощь, на разрыв, и каждый пропущенный удар был бы последним. Пол под ногами плавился и тек, венец ревел, глотая остатки мороза, по разрушенным ярусам гуляло тяжелое эхо, отбивая ритм этой рубки.

Валера дрался молча. Ни куража, ни прибауток, только работа, выверенная тысячелетиями: блок, сброс, короткий встречный. Есенин кружил на фланге, срезая слепок лучами по миллиметру, я бил слепок связками мастера Рея и использовал каждую брешь, которую открывали эти двое. Втроем мы давили ровно по отмеренной норме, ни граммом больше.

Третья рука отлетела. Слепок покачнулся, венец вспыхнул злее, выправляя равновесие, и град ударов оставшихся трех рук стал только гуще.

И тут пол под нами загудел.

Гул шел из глубины, из-под подвалов, ровный и нарастающий, от него завибрировали обломки колонн и заныли зубы.

— Миша, внизу что-то происходит! — воскликнула Лора. — Кто-то глушит собиратель магии. Прямо сейчас, узел за узлом! Силу пока не выпускай, передай остальным, чтобы тоже держались. Я не вижу, что там внизу, а сюрпризов на сегодня достаточно.

Спрашивать, кто там веселится внизу, было некогда.

Валера с Есениным сработали без единого слова, на одном чутье: Есенин захлестнул лучом левые руки копии и потянул на себя, Валера сгреб правую в охапку и рванул в противоположную сторону. Слепок растянуло крестом, венец взвыл, а светящееся тело забилось. Под подошвами треснул мрамор, но эти двое все равно держали.

Лучшего окна мне никто не подарит.

Я вложил в рывок всю разрешенную четверть, и Ерх вошел слепку в грудь по гарду, туда, где у живого Валеры грохочет сердце. Свет вокруг клинка зашипел и потек. Вторым движением я развернул меч и снес слепку голову.

Голова покатилась по оплавленным плитам, но венец продолжал гореть.

А тело продолжило драться.

Обезглавленная туша вырвала руки из захватов и слепо хлестнула по месту, где я стоял. Уйти от удара получилось на одних рефлексах. Есенин отшатнулся с перекошенным лицом. Даже Лора на миг потеряла дар речи, а такое с ней случалось реже солнечного затмения.

Один Валера не удивился. Он метнулся к отрубленной голове, упал рядом на колено и сорвал с нее пылающий венец.

— Корона может быть только одна, — процедил он, стискивая огонь в ладонях. — Одна корона, и один король!

Венец полыхнул в его пальцах и рассеялся последними искрами. Безголовое тело замерло на полушаге, свет в нем дрогнул, поплыл и осыпался мерцающей пылью. Через пару вдохов от слепка сильнейшего существа вселенной осталось только пятно расплавленного мрамора да догорающие искры в ладонях оригинала.

Валера неторопливо раскрыл руки и сдул с них остатки чужого света.