Я услышал свои слова будто со стороны и тут же пожалел о сказанном. Хорош жених, ничего не скажешь. Девушка едва пришла в себя, рука на косынке, только что не отзывалась на собственное имя. И я, проверив пульс и сделав перевязку, предлагаю ей замужество.

— Ну… не сейчас, конечно, — неловко добавил я. — Как начнешь вставать.

Эта фраза оказалась ошибкой.

Огромной.

Я понял это почти сразу, однако было поздно.

Анна ничего не ответила. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинула одеяло здоровой рукой и села.

Первую секунду я надеялся, что она хочет поправить подушку. Но на вторую секунду она спустила ноги на пол.

— Аня…

Она не слушала. Ее лицо побелело, дыхание зачастило, ноги под рубахой задрожали, как у человека, поднимающего непосильный груз. Она вцепилась здоровой рукой в край койки и встала.

И стояла. Секунд пять или даже десять, качаясь, с каплями пота на лбу, с перевязанной рукой на косынке. Стояла и смотрела на меня. Молча.

Ответ был исчерпывающий.

Потом я подхватил ее, усадил, уложил, накрыл одеялом, взял запястье. Пульс колотился за сто тридцать, частил и спотыкался.

— Ты с ума сошла, — пробормотал я. — Тебе нельзя вставать. Совсем нельзя. Ты могла упасть. Могла разбить голову. Пульс вон куда улетел. Ты же медсестра… практически… и все это знаешь.

Боже, что за бред я несу.

Она лежала на подушке, бледная до синевы, с мокрым лбом, но вид у нее был очень довольный. Суровый ответ на вопрос ни к месту и не ко времени.

Но ответ был ясен. Куда уж яснее.

Я поцеловал ее.

— Лежи. И не смей вставать больше. Я скоро вернусь.

Она прикрыла глаза. Силы кончились, но победное выражение на лице никуда не делось. С ним она и уснула.

А я сел на табурет и задумался. Жениться я решил, невеста ответила… причем так, что чуть до инфаркта не довела. Револьвера в лоб меньше пугался. Мы явно стоим друг друга. Так что за «А» должно последовать и «Б».

Позади самое простое. Дальше начинались сложности, и чем дольше я их перебирал, тем длиннее выходил список.

Анне семнадцать. До брачного возраста она доросла, тут закон не против. Но она несовершеннолетняя, родители живы, особенно папенька, и на брак требуется родительское дозволение. Не пожелание, а дозволение, по закону. Дозволения нет. Просить его мы не будем: во-первых, граф в Италии, во-вторых, ответ известен заранее, и хорошо еще, если он ограничится словами, а не пришлет киллера (хотя уже не привыкать). О свадьбе он узнает так или иначе. Человек он богатый, со связями, самоуверенный и злопамятный. Неприятности создать может, и большие.

Дальше документы. Брачный обыск, как это называется: священник обязан установить, что препятствий нет. Кто такие жених и невеста, сколько им лет, не венчан ли кто прежде, не родня ли. Бумаги, свидетели, подписи. У меня документы в порядке. У Анны паспорт в саквояже, который сняли с поезда вместе с ней. Уже что-то.

Дальше сама церковь. Анну везти туда нельзя. Венчать больную можно, но не в палате по собственному усмотрению. Для таинства вне храма нужно особое разрешение, и дает его не приходский батюшка.

И наконец, священник. Ему предстоит обвенчать несовершеннолетнюю графскую дочь без родительского дозволения, в госпитальной комнате, зная, что высокопоставленный граф потом будет лютовать.

Это должен быть какой-то особенный батюшка.

Я вспомнил, что у меня есть знакомый, который профессионально занимается невозможными делами. Каждый день. Служба такая.

Я поднялся и вышел в коридор.

Люди Ракитина продолжали дежурить при госпитале с ночи покушения, и к ним здесь успели привыкнуть. Ближайшего я нашел у выхода из барака — немолодой, с суровыми морщинами на лбу.

— Голубчик, — сказал я. — Найдите Андрея Платоновича. Срочно.

— Что передать?

— Передайте, что дело не терпит. Пусть приезжает как можно скорее.

Он посмотрел на меня, ничего не понял и побежал. Объяснять ему что-либо было лишним.

Ракитин появился через двадцать минут. Он вошел быстро, на ходу расстегивая шинель, и еще от двери спросил:

— Что? Японец заговорил?

— Нет. Дело важнее.

Ракитин остановился. Дел важнее информации от японца в его картине мира было немного.

— Слушаю.

— Мне жениться надо.

Пауза вышла длинная. Ракитин смотрел на меня и, судя по глазам, проверял сначала себя — не ослышался ли, потом меня — не заговариваюсь ли я после бессонных ночей.

— Сейчас? — подчеркнуто вежливо уточнил он наконец.

— Желательно.

Он медленно стянул перчатки, сунул их в карман и сел на подоконник.

— Так. Рассказывайте.

Я рассказал. Без лирики. Анна согласна. Ей семнадцать, она несовершеннолетняя. Отец — граф Батурин, живет в Италии, дозволения на брак не даст никогда, спрашивать его мы не собираемся. Ждать, пока ей исполнится двадцать один, я не хочу. Обычный священник от такого дела шарахнется, и правильно сделает: нарушения налицо, а жалоба графа потом дойдет куда следует. И последнее: в церковь Анну сейчас не повезешь, венчать можно только здесь.

— И потому, Андрей Платонович, решайте.

Ракитин выслушал все это с каменным лицом.

— Вообще-то, — заметил он, — я занимаюсь жандармерией. Государственные преступления, шпионаж. Я, конечно, еще перечитаю должностные инструкции, но вроде устройство браков по моему ведомству не проходит.

— Отвлекитесь ненадолго. Или рассмотрите свою работу более широко.

Он побарабанил пальцами по подоконнику. При этом он смотрел не на меня, а в окно, на двор, и что-то там прикидывал.

— Есть один человек, — сказал он. — Священник, который вашего графа Батурина точно не испугается.

— Почему?

— Потому что он вообще ничего не боится. — Ракитин поднялся с подоконника. — Сидите тут и никуда не девайтесь. Сейчас пошлю за ним.

Он вышел, отдал распоряжение кому-то из своих и вернулся. Мы устроились в ординаторской, и, пока ждали, Ракитин рассказал про этого человека. Послужной список выходил занятный.

Отец Павел Зубов, лет сорока четырех. Сын священника, семинарию окончил, а сана принимать не стал — пошел на службу. Захотелось приключений или чего-то такого. Несколько лет прослужил в Отдельном корпусе жандармов, и какое-то время, между прочим, под началом самого Ракитина. Следователь был отличный, из лучших. Умел разговаривать с людьми так, что они рассказывали больше, чем собирались, и потом сами не понимали, как это вышло. Всегда был за справедливость, причем любой ценой. Карьера шла в гору, но вдруг он подал в отставку. Без скандала, без причины, просто подал — и вернулся туда, откуда начинал. Женился, принял сан. Уже несколько лет священник, на войну поехал добровольно, служит при лазаретах.

— Почему ушел? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Ракитин. — И никто не знает. А спрашивать его об этом не советую. Не потому, что обидится. Просто не ответит. Уже тысячу раз спрашивали. Но вам такой упрямый ведь и нужен, правильно?

Отец Павел приехал через полчаса, и я понял, что представлял его себе неправильно. Я ждал батюшку. А вошел человек, которому ряса была узка в плечах, как перешитая с чужого плеча шинель. Высокий, широченный, движения быстрые. Руки крупные, крепкие, с широкими ладонями. Борода короткая, зато усы… Роскошные, густые, с подкрученными концами — таким усам позавидовал бы любой гусарский вахмистр.

— Андрей Платонович. — Он коротко поклонился Ракитину, и было видно, что эти двое знают друг друга давно и хорошо.

— Отец Павел. Спасибо, что быстро. — Ракитин показал на меня. — Вот жених.

Отец Павел осмотрел меня с ног до головы. Вроде не поморщился, и это уже хорошо. Потом батюшка-гусар посмотрел на дверь дежурки.

— А невеста?

— Там, — сказал я. — Она больна. Лежит после заражения крови, поднимать ее нельзя.

— Так.

Он сел, положил руки на колени и стал спрашивать. Сколько невесте лет. Чем больна. Давно ли пришла в сознание. Кто ее лечит. Я лечу? Так. Лечащий врач женится на своей больной, которая только что была при смерти. Что говорит отец невесты. Отец не говорит ничего, потому что не знает. Дозволения, стало быть, нет.

— Нет, — подтвердил я.

— Так, — сказал он в третий раз.

— Помоги, пожалуйста, — произнес Ракитин. — Если не ты, то кто?

Батюшка покрутил головой.

— Сначала я поговорю с невестой. Один.

— Она слаба, ей трудно долго…

— Я знаю, что такое слабый больной. — Он поднялся. — Вы ее врач, вот и скажете, когда закончить. Постучите в дверь. Но пока я не выйду сам или вы не постучите — туда никто не входит.

Ракитин тронул меня за рукав.

— Не мешайте специалисту, — сказал он вполголоса, хотя я и не собирался мешать.

Такому специалисту помешаешь, как же.

Отец Павел вошел к Анне и притворил за собой дверь.

Мы остались в коридоре. Я стоял, смотрел на эту дверь и чувствовал себя родственником у операционной — состояние, которое я до сих пор знал только с другой стороны. Из-за двери доходил голос, низкий и негромкий, слов было не разобрать. Иногда голос замолкал, и тогда, надо думать, говорила Анна.

— Что он там делает? — не выдержал я минут через пять.

— Работает, — сказал Ракитин. — То, что он сейчас делает, называется установить добровольность. Церковь на этом стоит: согласие должно быть свободное, и священник обязан убедиться в нем сам, лично, а не с чужих слов. А он бывший следователь, и что такое согласие под давлением, знает лучше нас с вами. — Ракитин усмехнулся. — Вот он и проверяет. Понимает ли она, где находится. Помнит ли, что с ней было. Не путает ли благодарность с любовью: вы ей, как-никак, жизнь спасли, а спасенные девицы — народ ненадежный. Не боится ли отказать. Понимает ли, что ее ждет потом.

— Она ответит.

— Не сомневаюсь. Но отвечать она будет не вам и не мне, вот в чем штука.

Разговор за дверью шел четверть часа. Потом дверь открылась, и отец Павел вышел. С тем же спокойным лицом, с каким входил, только взгляд его, когда он посмотрел на меня, был уже другой. Более добрый, что ли.

— С невестой все ясно, — сказал он. — Голова у нее работает лучше, чем у большинства здоровых, а чего она хочет, она знает твердо. Теперь, доктор, поговорим о ваших неприятностях.

Мы сели в ординаторской. Отец Павел говорил неторопливо.

— Начну с главного, чтобы вы не тратили нервы попусту. Дозволения у вас нет, и это плохо. Но плохо не так, как вы, наверное, думаете. Закон запрещает венчать без родительского дозволения, верно. За ослушание детям положено взыскание, священнику — ответственность. Однако совершенный брак от этого недействительным не становится. Оснований, по которым брак разрушают, счет короткий: родство, другой живой супруг, недостаток возраста и прочее в том же духе. Отцовского гнева в этом счете нет. Понимаете разницу? Граф сможет жаловаться. Сможет попортить жизнь вам, службу мне. Приехать же из Италии и объявить своим распоряжением, что вы не муж и жена, он не сможет. Никто не сможет.

Вот это мне и требовалось. Остальное было переносимо.

— Теперь о том, что надо сделать, чтобы жаловаться ему было труднее. — Отец Павел загнул палец. — Обыск брачный я произведу по всей форме. Ваши документы. Ее документы, подтверждение возраста. Что оба в первом браке и в родстве не состоите. Два поручителя с каждой стороны или сколько наберем. От невесты — собственноручное заявление, что в брак вступает по доброй воле. От вашего главного врача — удостоверение, что больная в ясном сознании, а везти ее в церковь нельзя по состоянию здоровья. Это для разрешения.

— Какого разрешения?

— Венчать положено в храме. Вне храма — только с дозволения епархиального начальства, на то есть архиерей. Больная невеста как раз такой случай: сам брак больных не запрещен, а вот перенести таинство из церкви в палату своей властью я не могу.

Он внимательно посмотрел на меня.

— И врать я не буду нигде. Про родителей так и напишу: в дозволении отказано не было, поскольку не испрашивалось, они за границей, обстоятельства чрезвычайные, военного времени. Пусть начальство решает, зная все. Если оно разрешит — разрешение будет настоящее, и отобрать его потом никакой граф не сумеет.

— А если не разрешит?

— Тогда будем думать дальше. Но обыкновенно на войне решают быстро и по существу. — Он повернулся к Ракитину. — Андрей Платонович, тут понадобитесь вы. Мне нужен телеграф, самый скорый, какой есть. Курьер. Свидетели, бумага, чернила.

Ракитин кивнул.

— Все будет.

Я зашел к Анне. Она полусидела на подушках и встретила меня взглядом, в котором усталость мешалась с чем-то очень похожим на озорство.

— Ну и знакомые у тебя, Вадим Александрович.

— Какие есть. О чем он спрашивал?

— Не скажу.

— Это почему?

— Потому что он просил отвечать честно, и я отвечала честно. А тебе перескажу — выйдет, что докладываю. — Она устроилась поудобнее и посмотрела на меня с откровенным удовольствием. — Одно скажу. Он спросил, не выхожу ли я за тебя из благодарности. За спасение жизни.

— И что ты ответила?

— Что если бы я выходила замуж из благодарности за спасение жизни, то мне пришлось бы стать двоемужницей, потому что спасал ты меня дважды. Он засмеялся и сказал, что с невестой все ясно.

И он прав.

Дальше машина закрутилась так, что мне в ней досталась роль зрителя. Никаких подделок, ни одной кривой бумажки — в этом отец Павел с Ракитиным сошлись сразу и без обсуждений.

За Сазоновым сходил я сам. Он выслушал меня в конторе, поверх очков, не перебивая, и по мере рассказа лицо его вытягивалось.

— Жениться, — повторил он. — На больной. Сегодня. В моем госпитале. Однако!

— Так точно, Глеб Ермолаевич.

— За тридцать лет службы я подписывал всякое… такого еще не подписывал. Давайте вашу бумагу. — Он обмакнул перо, написал, поставил подпись и печать. — Больная действительно в ясном сознании, тут не придерёшься. В поручители, полагаю, тоже меня?

— Если не откажетесь.

— Отчего же. Хоть раз распишусь под хорошей новостью.

Отец Павел тем временем составил прошение — деловое, без единого лишнего слова. Девушка после тяжелой болезни, транспортировка в храм нежелательна, что удостоверяется врачом; оба православные, брачный возраст имеется, препятствий по родству и прежним бракам нет; добровольность согласия установлена им лично; родители невесты пребывают за границей, дозволение не представлено; обстоятельства чрезвычайные, военного времени. Ракитин прочел, забрал листок и уехал на телеграф сам.

Одному из его подчиненных досталось специальное поручение. Колец у нас, разумеется, не было. Я снял мерку с пальца Анны ниткой — она следила за этой процедурой с большим интересом, а вторую нитку обвязал вокруг собственного пальца, и обе нитки уехали к ювелиру на Китайскую вместе с деньгами и строгим наказом обернуться за час.

Ответа с телеграфа ждали долго. То есть по любым мирным меркам — невозможно быстро, а по ощущению — долго. Я успел сделать вечерний обход, сменить две повязки и выслушать доклад Гольдина о новой партии пенициллина, причем Гольдин смотрел на меня с очень странным выражением. По госпиталю уже ползли слухи о предстоящем мероприятии, и остановить их было невозможно. Судя по лицам сестер, подробности они знали лучше меня.

Ракитин вернулся и с порога протянул отцу Павлу телеграфный бланк. Тот прочел вслух: венчание вне храма по изложенным исключительным обстоятельствам разрешается, полное дело представить епархиальному начальству установленным порядком.

— Ну вот, — сказал отец Павел и сложил бланк. — Теперь, Андрей Платонович, можете перестать изображать Святейший Синод.

— Жаль, — сказал Ракитин. — Я только начал входить во вкус.

На подготовку ушло полчаса, и распоряжалась тут Дарья Семеновна.

Узнав, в чем дело, она не удивилась, а просто выставила нас всех из комнаты и взялась за работу. Комнату вымели и проветрили. Небольшой стол, накрытый чистой простыней, встал посреди комнаты аналоем. Отец Павел съездил к себе и привез что положено: икону, крест, Евангелие, венцы, свечи. Венцы в его ручищах выглядели игрушечными.

Платья свадебного не было и быть не могло. Было чистое серое платье сестры милосердия, которое Дарья Семеновна добыла у сестер и убрала булавками, потому что Анна за болезнь сильно похудела и платье на ней висело. Она причесала Анну и уложила косу венцом вокруг головы. Перевязанная рука осталась на косынке — тут уж ничего не поделаешь.

Когда меня наконец впустили, Анна сидела на койке, одетая, причесанная, очень бледная, с запавшими щеками, и глаза на этом лице казались вдвое больше прежнего. Увидев меня, она подняла подбородок.

— Только не вздумай говорить, что я плохо выгляжу.

— Ты хорошо выглядишь.

— Врешь. Но правильно делаешь.

Свидетелей собралось четверо: Ракитин, Сазонов, Левицкий и Дарья Семеновна. Левицкий, узнав, зачем его зовут, сначала не поверил, потом просиял и явился в парадном сюртуке, невесть как сохранившемся в его гарнизонном хозяйстве. Больше не звали никого. Комната все равно не вместила бы.

Отец Павел перед началом подошел к Анне.

— Стоять вам весь чин я не дам, — сказал он. — Сидите. Подниметесь, когда я скажу, и ненадолго. Это не поблажка, это мое условие. Упавшая в обморок невеста таинству не помощник.

— Хорошо, — сказала Анна тоном, из которого следовало, что подниматься она собирается чаще, чем ей скажут.

Венчание запомнилось кусками. Свечи, от которых в маленькой комнате быстро потеплело. Голос отца Павла — в этих стенах церковные слова звучали странно. Вопрос о свободном произволении, заданный сначала мне, потом ей, — и ее «имею, честный отче», сказанное слабым голосом, но с такой готовностью, что расчувствовавшийся Левицкий за моей спиной шмыгнул носом. Кольца, привезенные от ювелира за десять минут до начала и пришедшиеся впору. Венцы, которые над нами держали Ракитин и Левицкий, и надо было видеть жандармского подполковника с венцом в вытянутой руке. Сам он, судя по его глазам, сейчас представлял себя со стороны и не очень понимал, как относиться к увиденному.

Анна сидела, как ей велели, а на главных местах вставала. Вокруг аналоя она пошла сама. Я держал ее под здоровую руку и чувствовал, чего ей стоит каждый шаг: пальцы ее впивались мне в рукав, дыхание рвалось, но шла она сама, все три круга, упрямо переставляя ноги, и посадить себя позволила только тогда, когда все кончилось.

Утром этого дня она была больной графской дочерью, сбежавшей на войну. Днем я сделал ей предложение… назовем его так. А вечером в госпитальной комнате стоял огромный бывший жандарм с гусарскими усами и объявлял нас мужем и женой. Если бы месяц назад мне рассказали, как это будет, я бы посоветовал рассказчику кое-какие препараты.

После венчания отец Павел не ушел, а сел за стол и потребовал чернил. Запись в метрическую книгу он делал тут же, при свидетелях, медленно и разборчиво: число, звание и имя жениха, звание и имя невесты — «графа Николая Батурина дочь девица Анна Николаевна», возраст, первым браком, поручители такие-то. Поручители расписались по очереди.

— Бумаги пойдут по начальству, — сказал отец Павел. — Граф ваш, когда узнает, жаловаться будет непременно, и мне предстоит объясняться. — Он убрал книгу и посмотрел на нас обоих. — Объяснюсь. Не с таким объяснялся. Надеюсь, драться не полезет, хотя мне и такое не в диковинку.

Потом поздравляли. Дарья Семеновна расцеловала Анну в обе щеки и объявила, что теперь-то она ее откормит, потому что жена доктора кожа да кости. Левицкий тряс мне руку и говорил что-то восторженное. Сазонов поздравил сухо и пожелал, чтобы в семье было спокойнее, чем в этой больнице.

Анна к концу совсем побелела. Она держалась прямо и улыбалась, но я видел, как у нее темнеет в глазах. Я уложил ее и взял запястье. Пульс за сто десять, но наполнение приличное.

— Все, — сказал я. — Теперь лежать.

— Слушаюсь, доктор, — сказала она и закрыла глаза, не переставая улыбаться.

— Очень разумное начало семейной жизни, — одобрил отец Павел, надевая шубу. — Муж сказал — жена легла. Дай вам Бог, чтобы так и продолжалось, хотя не обольщайтесь, не продолжится.

Он благословил ее, кивнул мне и вышел — так же быстро, как появился. Гости потянулись следом. Ракитин уходил последним и у двери задержался.

— Поздравляю, Вадим Александрович. Искренне. — Он взялся за ручку двери и обернулся. — Одно замечание по службе. Вы меня вызвали так, будто японцы захватили вокзал. Я по дороге успел составить три плана обороны. Впредь формулируйте точнее.

— Виноват, Андрей Платонович. Но согласитесь: дело действительно не терпело.

— В принципе могло подождать до завтра.

Он подумал и прибавил:

— Впрочем, до завтра — это не про вас.

Дверь за ним закрылась. В комнате остались догорающие свечи, икона на столе, заснувшая Анна и я.

Я сел на табурет и только теперь, в тишине, до меня по-настоящему дошла простая мысль. Я женат. Сегодня утром я об этом не подозревал. Она, между прочим, тоже.

Пульс у нее выровнялся до девяноста шести. Я записал его в листок, как записывал все эти дни.

Потом задул свечи, оставил одну лампу и пошел в свое отделение.

* * *