Коридор отделения жил своей жизнью: упала, загремев, какая-то кастрюля, из сестринской пахло чаем, у окна двое выздоравливающих спорили о газетных новостях. Я шел мимо. Ночь без сна и отдыха давала себя знать. Звуки доходили словно опозданием, голова соображала с трудом. Не железный организм у человека. Мне, как медику, это известно очень хорошо. Иначе я был бы не хирургом, а слесарем.

Японец уже не лежал — сидел на койке, спустив ноги на пол, и правая рука в лонгетах покоилась на подушке, уложенной на колени. Увидев меня, он наклонил голову. Не кивнул — именно наклонил, коротко и отчетливо.

— Доктор. Спасибо, что пришли.

— Сначала рука.

Я размотал верхние туры, приподнял марлю через окно в лонгетах. Рана выглядела прилично: отделяемое скудное, без запаха, края спокойные. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовеют как положено. Я велел их согнуть — указательный и средний послушались заметно увереннее вчерашнего.

— Болит?

— Терпимо.

— Хорошо. — Я наложил марлю обратно и прибинтовал. — Теперь слушаю. Мне сказали, у вас что-то важное.

Он посмотрел мимо меня, на часового у двери. Потом снова на меня.

— Я хочу рассказать вам одну историю.

— Рассказывайте.

— Сначала вопрос. — Он помолчал, подбирая слова. Русский у него был почти правильный, только медленный, с паузами. — Если я расскажу, будет мне за это снисхождение?

Вопрос законный. Жаль только, не по адресу.

— Не знаю, — сказал я. — Обещать не могу. Я не судья и не следователь, от меня тут ничего не зависит. Если хотите, приглашу человека из жандармского управления. Он скажет точнее. И, может быть, поспособствует.

Японец выслушал это не мигая, потом опять наклонил голову.

— Спасибо за честный ответ. Другой на вашем месте пообещал бы. — Он повел здоровым плечом. — Нет. Жандарм мне не нужен. Я хочу рассказать вам, а вы потом можете рассказать жандармам. Для них я враг. Побежденный враг. Вы послушаете иначе.

Он посмотрел на свою руку в лонгетах и добавил тем же негромким голосом:

— А снисхождение… Я был готов ко всему, когда шел к вашим воротам. Что такое жизнь человека? Лист, сорвавшийся с дерева. Ветер несет его, куда хочет.

Красиво. Киллер-философ.

— Я слушаю, — повторил я и сел на табурет у койки.

— В прошлый раз вы спросили, не Генеральный ли штаб меня прислал. Я ответил: нет. Я не лгал. Генеральный штаб армии не имеет к этому отношения. Скорее всего, там вообще ничего не знают. Ни о вас, ни обо мне.

— Тогда кто?

— Контр-адмирал Нагасима Тадаёси.

Он произнес имя раздельно, по слогам, как диктуют писарю. И замолчал, давая мне время осмыслить.

Контр-адмирал. Я ждал кого угодно, но никакого флотского адмирала в этом списке не было.

— Кто он?

— Офицер Морского штаба. Очень высокий пост. Он видит закрытые донесения, имеет отношение к разведывательным материалам. Не глава морской разведки, нет. Но человек с положением. И у него есть свои доверенные люди.

— И этот адмирал послал вас убить врача в Харбине.

— Не адмирал, — сказал японец. — В этом все дело, доктор. Нагасима послал меня не как контр-адмирал флота. Как частный человек. Не было письменного приказа. Не было задания. Не было разрешения сверху. Ничего не было. Только его воля и его деньги.

— Зачем?

— Месть.

Он сказал это слово очень просто.

— На реке Ляохэ погибла канонерская лодка. Вы знаете, о чем я говорю.

Я знал. Еще бы мне не знать. Но подтверждать ничего не стал. Японец и не настаивал.

— Лодкой командовал капитан второго ранга Нагасима Кэйдзиро. Племянник контр-адмирала. Отец Кэйдзиро умер рано, и Тадаёси растил его сам. Как сына. Может быть, ближе, чем сына: своим сыном не всегда гордятся так, как гордился он племянником.

Японец смотрел в стену перед собой.

— Для флота гибель лодки — потеря корабля. Для Нагасимы — другое.

— И он решил найти виноватого.

— Да. После гибели было расследование. Лодка погибла очень необычно, простой армейский вояка не смог бы такого придумать. Тадаёси интересовало не то, кто из русских командовал или исполнял. А именно то, кто придумал.

— И расследование назвало меня.

— Да. — Он переложил руку на подушке поудобнее. — Морская разведка после гибели лодки собирала сведения. Расспрашивали, платили китайским посредникам, проверяли слухи, искали людей, которые были близко к вашему отряду. Один источник сообщил, что в деле участвовал русский врач. Он имел отношение к подготовке необычного способа нападения. Фамилия — как будто Дмитриев. Все.

— Негусто для смертного приговора.

— Для государственного дела — негусто. Для мести хватило. Насколько я знаю, Тадаёси пытался и на месте организовать засаду. При помощи хунхузов, вроде. Но и тогда ничего не получилось, его люди погибли. Подробности мне неизвестны.

Японец помолчал и продолжил.

— Теперь я объясню, почему армия ничего не знает. Без этого вы не поймете остального.

— Попробуйте.

— Вы думаете, у Японии одна война и одна разведка. Нет. Война да, одна. Разведки две. — Он поднял здоровую руку и показал два пальца. — У армии свой Генеральный штаб. У флота свой, Морской. Свои каналы, свои агенты, свои деньги, свои понятия о том, какие сведения важны. И между ними старая вражда. Не служебные трения, а именно вражда. Настоящая.

— Из-за чего?

— Из-за всего. Армию издавна держат люди из Тёсю, флот — люди из Сацумы. Армейцы говорят: флот пожирает деньги, чтобы устраивать красивые сражения на картинках для газет. Моряки говорят: армейцы кладут тысячи солдат за высоту, которую потом все равно приходится обходить. И каждое ведомство уверено, что другое не понимает войны.

— Знакомо, — сказал я. — Везде похоже.

— Везде похоже. Люди везде люди. — Он чуть двинул углом рта, что, видимо, означало усмешку. — Они дерутся за деньги, за доступ к императору, за славу побед, за влияние. И они очень не любят отдавать друг другу свои сведения.

— Почему? Война же общая.

— Потому что тот, кто добыл сведения, хочет сам получить и результат. — Он терпеливо выговаривал это. — Если морской агент нашел ценное и флот отдаст находку армии, армия использует ее и скажет: это наша операция, наш успех. И наоборот.

Обыкновенная бюрократия. Ведомство против ведомства, отчет против отчета. Я почему-то думал, что у японцев с этим строже. Ошибался.

— Хорошо. Флот знал фамилию, армия нет. Но флот — это флот, а не один адмирал. Почему сведения остались у Нагасимы?

— Две причины. — Он опять помолчал, собирая русские слова. — Первая простая. Донесение считалось сырым. Слух, фамилия без подтверждения, дело о гибели одного корабля. Такое не рассылают по всем службам. Оно легло в бумаги и лежало бы там до конца войны. Вторая причина важнее. Нагасима сам не хотел, чтобы оно пошло дальше. С того дня, как он решил мстить, каждая копия этой бумаги стала для него опасной.

— Не понимаю. Он адмирал. Ему проще было сделать все официально: объявить меня военной целью, и никакой мести не нужно.

— Вы не понимаете, потому что думаете как врач. — Он сказал это без насмешки, как факт. — Смотрите, что будет, если Дмитриев становится официальной целью. Заводится дело. Пишутся донесения. Появляются начальники, которые читают эти донесения. Кто-нибудь из них спрашивает: зачем нам убивать врача? Докажите его участие. Потом другой, поумнее, говорит: это врач Красного Креста, если убийство раскроется, будет международный скандал, оно нам нужно? Потом третий говорит — может, лучше заняться другим, более важным? Стоит ли тратить силы и рисковать людьми, чтобы отомстить кому-то? И дело либо запрещают, либо забирают у Нагасимы и отдают другим людям. А ему не нужна операция флота. Ему нужна месть. Своя. Поэтому он взял государственные сведения и сделал их частными. Украл, если говорить прямо. С точки зрения самого японского государства это преступление.

Вот оно что.

— Теперь про вас, — сказал я. — Кто вы?

— Сакаи Дзюнъити. Я не офицер. Не разведчик. Я бывший моряк. Много лет работал в портах, потом жил в Китае. Знаю китайский, русский, немецкий, английский. Умею быть похожим на кого нужно. Знаю портовых людей, посредников, контрабандистов. Мне поручали разные дела.

— Какие?

— Деликатные. Найти человека, который исчез. Убедить должника вернуть то, что он должен. Передать деньги так, чтобы никто не видел. Проследить. Забрать документы. Много всего.

— И убить.

Он не отвел глаз.

— Два раза случалось так, что человек после моего визита больше никому не мешал.

Сказано это было очень спокойно.

— Как Нагасима вышел на вас? Адмиралы не ходят по портовым посредникам.

— Не напрямую. Цепочка. У Нагасимы есть доверенный человек, бывший морской офицер, Окада. Окада знает гражданского посредника. Посредник знает меня, я работал через него раньше. Мне передали фамилию, описание внешности, место службы. И деньги. Большие деньги, доктор, не буду скрывать. И поручение: убить. Несколько дней я ходил за вами и проверял. Все подтвердилось, кроме одного: мне не сказали, что вы носите револьвер и умеете стрелять навскидку.

— Откуда же вы знаете, что за посредником стоит Окада, а за Окадой адмирал? Посредники не называют заказчиков.

Он помолчал. Первый раз за весь разговор пауза была не для подбора слов.

— Знаю. Как — не скажу. Это личные отношения, они к делу не относятся.

— Я задал посреднику один вопрос, — продолжал он. — Это приказ флота? Мне ответили: нет. Понимаете, что это значит?

— Не совсем.

— Если бы это был приказ флота, вы были бы для меня врагом Японии. Военной целью. Тогда все просто. А это была личная просьба адмирала. Частное дело. Я понимал разницу с самого начала.

— Но согласились.

— Согласился. — Он опустил взгляд на лонгеты.

— А теперь…?

— Теперь вы спасли мне руку, которой я в вас стрелял. — Он поднял глаза. — Если бы я умер у ваших ворот, все было бы правильно. Если бы вы отняли руку, тоже было бы правильно. А так неправильно. Долг лег не на ту сторону. И раз дело было частное, а не государственное, я имею право вернуть долг частным порядком. Назвать вам имя Нагасимы — не измена Японии. Он сам вывел это дело из государства, когда украл сведения для своей мести. Я не выдал вам ни одного агента, ни одного военного плана, ни одной позиции. И не выдам, что бы со мной ни делали. Запомните это и передайте вашим жандармам, чтобы не тратили время.

Он проговорил последние фразы очень твердо.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда главный вопрос. Кто еще знает обо мне?

— Точно не скажу. Как я понимаю, очень немногие.

— И все-таки, армейский штаб? Их разведка тут, в Маньчжурии, работает очень много.

— Думаю, нет, — ответил он без колебания. — Это все по флотской линии. Для армейского штаба вас нет, доктор.

Ну что же. У меня появился еще один персональный враг. Да еще какой! Флотский адмирал. Только этого мне для полного счастья и не хватало.

— Дальше сами понимаете, о чем я спрошу.

— Понимаю. Пошлет ли он второго. — Сакаи чуть качнул головой. — Возможно.

— Утешительно.

— Но второй не придет завтра. — Он пропустил мою иронию мимо. — Нагасима быстро не найдет второго человека, и он сам в опасности — если его поступок вскроется, многим его поведение будет не по душе. Что делает умный человек в таком положении?

— Замирает и ждет, — усмехнулся я.

— Да, замирает и ждет, — повторил он. — Нагасима умный человек. Он подождет, прежде чем отправить еще кого-то. Сколько — не знаю. Не год. Но и не неделю.

Он откинулся к стене и прикрыл глаза. Разговор вымотал его: лицо посерело, у крыльев носа легли тени. Час с лишним на чужом языке, после ранения и операции, — тут и здоровый бы устал.

— Все? — спросил я.

— Все, что я хотел сказать, я сказал.

— Тогда отдыхайте. Повязку сменю вечером.

Он не ответил. Я поднялся, кивнул часовому и вышел.

В коридоре я остановился у окна и минуту постоял, осмысливая услышанное. Врет или нет? Проверить я не мог ничего, но у лжи, как у болезни, есть свои симптомы: она гладкая, она льстит слушателю, и в ней все сходится слишком хорошо. Здесь не сходилось многое. Он не знал наверняка, пошлют ли второго. Не дал гарантий. Не назвал источник своего знания о заказчике. Лжец выстроил бы историю удобнее — и для меня, и для себя. Эта была неудобная. Похожая на правду именно своей корявостью.

А если правда — выводы выходили простые. Убить меня хочет не Япония. Меня хочет застрелить один пожилой человек, потерявший племянника. От этого не намного легче: пуля частного мстителя порой бьет не хуже казенной. Посмотрим, что еще остается.

Я попросил передать Ракитину, что есть срочный разговор, и пошел к себе. Анна лежала все так же, пульс сто восемнадцать, дыхание чуть спокойнее утреннего. Ни лучше, ни хуже, но по сегодняшним меркам это означало лучше.

Ракитин приехал через сорок минут. Говорили во дворе, у штабеля дров, где утоптанная дорожка обрывалась и подслушивать было неоткуда. Мороз для таких бесед годился лучше любого кабинета. Долго не поговоришь, лишнего не скажешь.

Я пересказал ему все. Кратко, по делу. Заказчик — контр-адмирал Нагасима Тадаёси из Морского штаба, мстит за племянника с потопленной канонерки; действовал частным порядком, без приказа и без ведома службы, через доверенного офицера Окаду и гражданского посредника; исполнитель — Сакаи Дзюнъити, бывший моряк (хотя на простого моряка похож не слишком), наемный человек для деликатных дел; армейская разведка обо мне, по его словам, не знает и знать не должна, потому что флот с армией сведениями не делится; второго исполнителя пока не будет — Нагасима будет ждать вестей и возможных неприятностей. Ракитин слушал не перебивая, только раз попросил повторить имена и записал их карандашом в книжечку.

— Интересно, — сказал он, когда я закончил. — И, скажу вам, очень похоже на правду. Именно потому, что некрасиво. Красивую историю он рассказал бы про долг и про императора. А тут адмирал, который ставит свои цели выше государственных и наемник, которому заплатили. Такое не сочиняют, чтобы понравиться.

— Он не старался понравиться.

— Вот это и подкупает. — Ракитин потер переносицу. — Ведомственная вражда у них есть, армия и флот друг друга едят, и гораздо больше, чем в других армиях, это мы знаем и без него, тут все сходится. Про Нагасиму проверим. Я этой фамилии, признаюсь, не слышал. Проверять будем не один день. Пока считайте, что ничего не изменилось. Меры прежние: возок, охрана, маршруты, никаких вечерних прогулок. Договорились?

— Договорились. Теперь я остаюсь пока тут тем более.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше обычного. Про Анну он, разумеется, знал, и понимал, что сейчас я никуда не уеду, хоть двести убийц будут поджидать меня на дороге. Кто она мне, он не спрашивал и правильно делал. Не то деликатный, не то просто умный.

— Сакаи просил передать, — вспомнил я уже в дверях, — что агентов и военных секретов он не выдаст, что бы с ним ни делали. Просил не тратить время.

— Ха, а он их знает? — хмыкнул Ракитин. — Он кто — помощник адмирала или наемный убийца? Сдается мне, тут он просто надувает щеки. Но посмотрим.

— Что с ним будет?

— А вам не все равно? — Ракитин глянул на меня уже с любопытством. — Он в вас стрелял, между прочим.

— Я ему руку собирал несколько часов. Интересуюсь судьбой своей работы.

— Понятно. Врачебное. — Ракитин поправил воротник. — Подлечится — заберем и будем разбираться по всей форме. Но скажу вам так: наемник, который выдал заказчика — товар редкий и в хозяйстве полезный. Таким не разбрасываются. Так что руку вы ему, пожалуй, не зря спасали. Она ему еще пригодится… бумаги подписывать. Первый шаг к дружбе с нами он уже сделал, как бы ни пытался замаскировать это красивыми словами.

Потом я пошел в отделение. В перевязочной работал Гольдин — уставший, но выбритый и в свежем халате, из чего следовало, что поесть и умыться он все-таки успел. Дарья Семеновна раскладывала материал, Снегирев с Мухиным возились у стола с инструментами. При моем появлении разговор увял как-то сам собой. Появилось напряжение, причем не такое, которое случается когда заходит начальник. Нечто большее. Ожидание важных известий.

Надоело. Пора было с этим кончать. Больного унесли, и я почти торжественно взял слово.

— Господа, — сказал я. — Небольшое объявление. Слухи о моем отъезде прошу считать преувеличенными. Я остаюсь. Никуда я не убегу. Работаем как работали. Все хорошо.

Секунду стояла тишина. Потом Дарья Семеновна выпрямилась над своими бинтами.

— Ну слава богу, — сказала она с чувством. — А то ходят тут, молчат, вздыхают. Смотреть тошно.

— Это кто молчит и вздыхает? — возмутился Мухин. — Я, что ли?

— Все. — Она оглядела меня с ног до головы. — А вы, Вадим Александрович, когда ели последний раз? Вчера? Вот и видно. Сидите, я сейчас своего принесу для вас, и не спорьте со мной, пожалуйста.

Снегирев заулыбался и уронил корнцанг, полез за ним под стол. Гольдин ничего не сказал. Отделение оставалось на мне, так что ему можно выдохнуть.

Я поменял повязку одному солдату. Мог бы поручить кому-то, но сделал сам, почти что демонстративно. Флегмона его очищалась, грануляции шли розовые, крепкие, еще неделя, и можно будет думать о выписке в команду выздоравливающих. Он терпел, смотрел в потолок, потом покосился на меня.

— Ваше благородие. А правду сестрички говорят, что никуда вы уже не едете?

— Правду.

— Вот и ладно. — Он удовлетворенно уложил голову обратно. — А то ишь. Уезжает он. А нога как же моя.

— Нога твоя и без меня бы зажила.

— Вам виднее, — дипломатично согласился он таким тоном, что было ясно: не верит ни единому слову.

Я закрепил повязку и пошел дальше по палате. За окнами стоял день, морозный и ясный, из тех, когда дым над крышами поднимается столбами. Где-то в Японии сидел в кабинете немолодой адмирал и ждал вестей от человека, который лежал у нас с простреленной рукой в лонгетах и не собирался этих вестей посылать. Пусть ждет. Мне сейчас есть чем заниматься. Первый раунд за мной.

* * *