Весь следующий день я отработал как положено: обход, перевязки и прочее. О вечере я себе думать запретил и почти преуспел. А в седьмом часу, отпросившись у самого себя пораньше, шел уже по Фуцзядяню, мимо лавок с красными вывесками, и браунинг в кармане сюртука весил больше обычного.

Войлочная дверь открылась туго, дохнув теплом и горелым маслом. Китаец у входа глянул на меня без выражения и повел вниз, за дощатую перегородку. Все было как в прошлые разы, вплоть до чайника на столе, и от этой одинаковости делалось не спокойнее, а наоборот.

Ли сидел один. Привстал, обозначил поклон, указал на табурет.

— Точны, доктор. Ценю.

— Служба приучила.

— Хорошо сказано. — Он налил чаю мне, потом себе.

Я взял пиалу и ждал. Не торопить же его.

— Недавно я задал вам вопрос, — начал он. — Готовы ли вы к серьезному делу. Вы ответили, что да. Я запомнил ваш ответ. Пришло время его проверить.

— Слушаю.

— В вашем госпитале лежит офицер. Заамурского округа, пограничной стражи. Фамилия — Мельников.

Он замолчал. Мельников, Сергей Ильич, ротмистр, лет тридцати пяти. Есть такой. Чистая хирургия, пулевое ранение плеча. Недели две назад Левицкий звал меня к нему — глянуть рану, не пойдет ли она по моей части. Рана оказалась приличная: сквозная, кость не тронута, отделяемого мало. По моей части там делать было нечего, и я так и сказал. Мельников был крепкий, насмешливый, с прямым взглядом. Такие запоминаются. Пулю он получил во время преследования хунхузов, о чем рассказывал.

— Да, — сказал я. — Видел. Меня звали его осмотреть.

— Очень хорошо. Скоро его вроде выпишут, — Ли отпил чаю, — этого не должно случиться. Он не должен выйти из вашего госпиталя живым.

Сказано это было абсолютно спокойно.

Я поставил пиалу, и внимательно посмотрел на него. Смысл услышанного был понятен, но в голове не укладывался.

— То есть как?

— Обыкновенно. Он должен умереть. В госпитале, до выписки. Времени у вас немного.

Вот так, подумал я, все и происходит. Без пафоса, без лишних слов, по-простому. Деловое предложение, замешанное на шантаже. Ну а чего ты хотел. Чтоб еще десять раз попросили сломать телефонную связь?

Каков выход из ситуации, пока что неясно. И есть ли он вообще.

— Позвольте, — я подался вперед. — Вы понимаете, что вы мне предлагаете?

— Конечно. Вы доктор, — Ли чуть развел ладони, — вы часто видите, как умирают в госпиталях. Одной смертью больше, одной меньше. Вам ли бояться чьей-то смерти? Как он должен умереть? Не знаю. Я не даю советов, я только прошу о результате. Думайте сами. Это то, что доступно доктору и недоступно прочим.

— За работу вы получите две тысячи, — сказал Ли. — По исполнении.

— Что он сделал? — спросил я. — Мельников?

— А вам что за дело?

— Хочется знать. Неужели это так сложно понять?

Ли посмотрел на меня долгим взглядом, прикидывая, положена ли мне такая роскошь, как объяснение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Этот человек погубил нескольких людей. За это он должен ответить. Большего вам знать не нужно, да и это уже лишнее.

Хунхузы, подумал я. Он говорил, как гонял их по сопкам, и как вешали пойманных вдоль полотна. Стало быть, месть.

— Хорошо, — сказал я. — Возьмусь. Но я сделаю, что смогу. А если не получится — значит, не получится. Выше головы я не прыгну.

— Условий здесь не ставят. Но я вас понял: вы человек осторожный и обещаете только то, что можете. Это правильно. Скажу одно. Будет лучше, если получится. Для всех будет лучше. Для вас — в особенности.

Он поднялся, легко, как всегда.

— Сообщать нам ничего не нужно. Когда все будет сделано, мы узнаем сами.

И ушел.

Я сидел над остывающим чаем с безразличным лицом, потому что смотреть на меня тут могли из любой щели. Мы узнаем сами. Это следовало запомнить. Значит, есть кому узнавать. В госпитале у них были глаза, и они будут смотреть, как умирает ротмистр Мельников.

Анна накрывала к ужину. Я снял шинель, потер руки с мороза и сообщил, что зверски голоден.

— Садись, — сказала Анна. — Каша с бараниной. Пелагея Фоминична заготовила, я доварила, так что хвалить будешь обеих.

Я похвалил обеих, съел полную тарелку и рассказал историю про то, как Гуров не принял требование на марлю из-за кляксы. Анна слушала, подперев щеку.

— Мне нужно отъехать, — сказал я, дожевав. — Ненадолго. По той службе.

— Сейчас? На ночь глядя?

— Дело не ждет до утра. Я быстро.

Она помолчала.

— Иди, — сказала она. — Я все понимаю. То есть я ничего не понимаю, но это у меня теперь и называется — понимать. Чайник оставлю на плите.

Я поцеловал ее и вышел. Внизу, у поленницы, постоял с минуту, глядя на темный двор и слушая улицу. Никого. За углом взял извозчика.

Ракитин открыл сам, посмотрел на мое лицо и молча посторонился.

Я сел и пересказал все, близко к слову, с паузами: Мельников, чистая хирургия, скоро выпишут, не должен выйти живым, думайте сами, две тысячи по исполнении, погубил нескольких людей, сообщать не нужно — узнаем сами. Ракитин слушал не перебивая и не двигаясь, только к концу медленно провел ладонью по столу, будто стирая с него что-то.

— Так, — сказал он, когда я замолчал. — Неужели к этому все вели? Ради этого все затевалось?

— Похоже?

— Похоже, да не совсем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Смотрите, что не сходится. Ради мести хунхузской родни таких денег и таких проверок не громоздят. Каяси гоняли через границу не затем, чтобы свести чьи-то счеты с ротмистром. Мельников — это, думаю, две вещи разом. Первая: услуга. Хунхузов они прикармливают, а прикормленным надо иногда платить, точнее, что-то разрешать. Вторая, главная: проба. Списки — бумага. Телефон — железка. А тут — человек. Они хотят знать, может ли их доктор через это переступить. Если может — его можно посылать на настоящее. Если нет — он им не нужен…

Он не договорил.

— Ладно. Это я вслух думаю.

— И что делать?

— Вот, — он сел напротив и продолжил.

— Это вопрос. Задача сложная, Вадим Александрович, скажу честно — таких у меня еще не было. Убить нельзя. Не убить нельзя. Значит, надо, чтобы он умер, не умирая, и чтобы в это поверили люди, у которых глаза в вашем госпитале. Как это сделать, я пока не знаю. Дайте мне ночь.

Он побарабанил пальцами.

— Завтра я приеду к вам в госпиталь. Открыто, среди дня, под предлогом следственных действий с японцем: дело о покушении не закрыто, допросы никого не удивят. Одна польза от японского убийцы — я теперь могу появляться у вас, когда захочу, и никто не поднимет бровь. Там, на месте, и поговорим.

Он потер переносицу.

— Сазонова придется посвящать. Что бы мы ни придумали, без главного врача такое не сделать. И боюсь, не только его. Мельников лежит у Левицкого, а лечащего врача из такого дела не выкинешь: смерть больного — его смерть, его подпись.

— А проверка? Ли сказал — узнаем сами.

— И правильно сказал, — Ракитин кивнул, — проверка будет непременно, даю гарантию. Кто-то придет посмотреть, действительно ли мертв Мельников. Кто — не знаю. Но знаю, кто не придет: не тот ваш китаец, который ночью хотел вас с перепугу зарезать в конторе. Тот — человек Тана, а человек Тана не может работать на всех сразу, тут у них строго. Пришлют кого-то от Чжао. И вот к этому визиту надо готовиться серьезнее всего.

Он поднялся, показывая, что на сегодня все.

— Идите домой, доктор. Спите. Вид у вас такой, будто вы уже кого-то отравили.

— Спасибо на добром слове.

— Не за что. Завтра к полудню ждите меня в гости.

Утро в отделении шло обычным ходом. Гольдин доложил ночные температуры, у стрелка с флегмоной стопы грануляции пошли наконец чистые, двоих я назначил к выписке. К одиннадцати, когда я домывал руки после перевязок, в дверях появился жандармский унтер из охраны японца.

— Вадим Александрович, вас просят к арестованному. Следственная надобность.

Но до палаты с часовым я не дошел: посреди двора, у штабеля дров, меня перехватил Ракитин — в шинели, при портфеле, по виду он сегодня скучный чиновник.

— Японец подождет, — сказал он вполголоса. — Как я и предупреждал, он мне сегодня нужен был только как вывеска. Идемте.

Он повел меня не к Сазонову, а в чистую хирургию, в кабинет в конце коридора. Раньше тут сидел Вельский. Теперь на двери была карточка Левицкого.

— Константин Сергеевич милостиво и временно предоставил мне помещение, — сказал Ракитин, пропуская меня. — Ему в этом кабинете скрывать нечего. Наркотиков он тут, в отличие от предшественника, не прячет.

— Да, точно.

Ракитин сел за чужой стол и отодвинул чернильницу.

— Теперь слушайте. Я думал ночь, и вот что надумал. Убивать Мельникова мы, понятно, не станем. Но мы убедим ваших нанимателей, что вы его убили. Как именно вы это сделали — не их забота, Ли сам вам сказал: думайте сами. Вот пусть и считают, что вы подумали.

— А на деле?

— А на деле план такой. О том, что убить Мельникова поручено вам, не будет знать никто. Ни Сазонов, ни Левицкий, ни сам Мельников. Для них история выглядит так: до жандармерии дошли сведения, что на ротмистра готовится покушение — месть, хунхузы, длинные счеты. Взять исполнителей мы не можем, а уберечь человека обязаны. Поэтому смерть его мы разыграем, врага убедим, что дело сделано, а ротмистра тихо уберем из города. Вы в этой пьесе участвуете почти как статист. Понятно, зачем так?

— Понятно. Чем меньше людей знает, что к чему, тем лучше.

— Именно, — кивнул он.

— Дальше по порядку. Скоро ротмистр Мельников скоропостижно скончается. Кстати, доктор, задача по вашей части: от чего умирает почти здоровый офицер за неделю до выписки, чтобы ни у одной сестры не шевельнулась бровь?

— Закупорка, — сказал я. — Легочной артерии, кровяным сгустком. После ранений бывает: в венах стоит сгусток, лежачая жизнь его растит, потом человек встает, напрягается — сгусток отрывается и закрывает артерию. Смерть в несколько минут, посреди полного здоровья. Любой врач напишет такой диагноз не поморщившись, и вскрытия по нему не требуется — картина классическая.

— Вот видите, как у вас славно выходит. Значит, закупорка. Бумаги будут написаны все: скорбный лист, свидетельство, донесение в часть, что там еще полагается. Хладный труп переместится в мертвецкую и будет лежать там, как положено трупу, до отправки. Мельникову придется провести в этом холодном и неуютном помещении день. Рад он не будет. Но деваться ему некуда, а с виду он крепкий, выдержит.

— Да, деваться некуда.

— Тем лучше. Теперь главная беда.

Ракитин подался вперед.

— Будут проверять. Не примут они смерть на слово. Кто-то придет в мертвецкую посмотреть на тело. Кто — не знаю, но придет точно. Значит, надо договариваться со сторожем при мертвецкой. Вы его знаете?

Я пожал плечами.

— Видел. Как звать — не знаю, не общался. По мертвецкой у меня, слава богу, дел немного, туда мои попадают без меня. Тут Сазонов скорее подскажет.

— Спросим. Второе. Положим, проверяющий вошел. Смотрит — лежит Мельников, лицо серое, не дышит, это все изобразить можно. А если он его тронет? Возьмет за руку, приложит пальцы к щеке? Мертвец в мертвецкой должен быть холодным, как сама мертвецкая. А ротмистр у нас, простите, теплый. Я думал так: положить среди тел еще и нашего человека. Мельников будет в одежде, открыты одни кисти и лицо, и наш человек, когда надо, быстренько охладит их. Снегом, скажем, или водой со льдом.

— Снегом и льдом не выйдет, — сказал я. — То есть выйдет, но плохо. Сложно будет все сделать быстро, когда кто-то придет. Счет там пойдет чуть ли не на секунды. Не будешь же держать Мельникова подо льдом постоянно — к вечеру он у нас умрет по-настоящему, от воспаления легких.

— Что предлагаете?

— Эфир.

Я прикинул еще раз и кивнул сам себе.

— Обыкновенный эфир, его в госпитале довольно. Он испаряется мгновенно и при испарении сильно охлаждает: смочил марлю, обтер кисти и лицо — и кожа делается холодной, как у покойника. Мы этим пользуемся для заморозки при мелких разрезах. Быстро, сильно, и следа никакого… почти никакого. Запах, конечно, пойдет, его не спрячешь. Но тот, кто придет проверять, едва ли свяжет запах с тем, для чего он появился: в госпитальном сарае чем только не пахнет, а эфир — запах докторский, в мертвецкой уместный. Одно условие, и строгое: огонь подальше. Пары эфира вспыхивают от свечи запросто. Если наш человек будет обтирать ротмистра при лампе, мы получим не одного мнимого покойника, а двух настоящих, и мертвецкая сгорит заодно.

Ракитин выслушал меня внимательно.

— Эфир так эфир, — сказал он. — Лампу уберем подальше, свет в мертвецкой без надобности, а сейчас потемки только на руку нам. Хорошо, доктор. Посидите здесь, никуда не выходите. Я за Сазоновым.

Он вышел. Я остался в чужом кабинете.

Вернулся Ракитин минут через пять, и не один. Впереди шел Сазонов, за ним Левицкий, и по их лицам я понял все раньше всяких слов: обоим уже рассказано, и рассказанное в них пока не помещалось. Сазонов сел и снял очки.

— Инсценировка смерти, — сказал он. — В моем госпитале. С моими бумагами. Весело.

— Глеб Ермолаевич…

— Молчите, подполковник, я не спорю. Я привыкаю.

Он повернулся ко мне.

— А вы, конечно, опять в середине. Есть у вас такое свойство, Вадим Александрович: где заваривается, там и вы. Не перебивайте, я знаю, что не по своей воле.

Левицкий не сел, стоял у шкафа и молчал.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Мой больной. Моя подпись под свидетельством. Я, стало быть, пишу заведомо ложный медицинский документ.

— Вы пишете документ, который я вам предпишу написать, — спокойно сказал Ракитин. — Бумагу об этом, с моей подписью и печатью, получите сегодня же. Перед законом вы чисты, перед совестью — тем более: этой бумагой вы спасаете человека, которого иначе зарежут. Устраивает?

— Устраивает, — подумав, сказал Левицкий. — Диагноз хоть приличный?

— Закупорка легочной артерии, — сказал я.

— А, — он оживился. — Годится. У него и застой в венах после лежания наверняка есть, придраться не к чему… Господи, о чем я рассуждаю.

— О деле вы рассуждаете, Константин Сергеевич, — сказал Ракитин. — Продолжайте в том же духе. Теперь последний участник. Приведите ротмистра, только без шума: скажите — на перевязку или куда у вас водят.

Левицкий вышел и через несколько минут вернулся с Мельниковым. Ротмистр был в халате поверх белья, рука на косынке, и в кабинет он вошел с лицом человека, которого оторвали от преферанса.

— Садитесь, Сергей Ильич, — сказал Ракитин. — Разговор будет странный, предупреждаю сразу, поэтому слушайте до конца, потом ругайтесь. Нам стало известно, что вас решили убить. Здесь, в госпитале, до выписки. Заказ настоящий, деньги за вашу голову назначены большие, кто будет исполнитель — узнать сложно. Взять заказчиков я пока не могу, но чтобы никто от нас не ушел, мы сделаем вот что: вы умрете.

Мельников молчал секунды три.

— Виноват. Как прикажете понимать? Буквально?

— Буквально, но не совсем. Вы скоропостижно скончаетесь — вот доктора подтвердят, отчего именно. Вас снесут в мертвецкую, отпишут бумаги, а те, кто вас заказал, убедятся, что дело сделано, и успокоятся. После чего вы тихо, под чужими документами, уедете из Харбина. Для всех здешних вы умерли.

Мельников перевел взгляд с Ракитина на Сазонова, с Сазонова на меня, будто проверяя, не разыгрывают ли его всем госпиталем. Потом шумно выдохнул.

— Вот же… — Он покрутил головой. — А я ведь знаю, чья это работа. Догадываюсь то есть. Цуй — главарь у них так зовется. Мы его шайку в прошлом году под Ашихэ разбили, самого Цуя я снял из винтовки, лично. Так что сам он с того света не закажет, а вот родня у него осталась, и родня денежная. Эти могут. Они клялись достать.

— Возможно, — сказал Ракитин таким голосом, каким соглашаются, чтобы не обсуждать. — Заказчики — моя забота. Ваша забота проще и неприятнее: полдня или даже день вам придется полежать в мертвецкой. Среди настоящих покойников, в холоде, не шевелясь, если кто войдет. Приятного мало, скрывать не стану.

— А выбор у меня есть?

— Выбора нет.

— Тогда чего спрашивать. — Мельников криво усмехнулся.

— Полежу. Лишь бы не замерзнуть. Чтоб я там взаправду не окоченел. Покойник покойником, а служить мне еще хочется.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Ракитин. — А пока не помрете — лежите, выздоравливайте и ни с кем не откровенничайте. Для отделения вы просто идете на поправку.

— Понял. — Мельников поднялся, помедлил. — А ведь чудно, господа. Столько раз мог помереть по-настоящему — бог миловал. Теперь помирать понарошку, и то по приказу. Никакой самостоятельности человеку.

Он вышел, придерживая руку. Сазонов проводил его взглядом и повернулся к Ракитину.

— Со сторожем я договорюсь сам, — сказал он. — Там у меня Никанор Дудкин. Мужик простой, из запасных, но на удивление неглупый, и подыграет так, что вы заслушаетесь. Он, доложу вам, артист. Прошлой осенью пропал на целый день, на службу не вышел, а потом такую историю выдумал — про размытый мост, утопшую лошадь, что я чуть не поверил. На деле, как выяснилось, выпил лишнего и проспал. Так что притвориться, будто он пускает чужого человека к покойнику за полтинник, для Дудкина не работа, а почти удовольствие.

— Вот пусть и пускает за полтинник, — сказал Ракитин. — Даром пускать нельзя, даровому сторожу не поверят. Ну что же, господа. На сегодня все. Каждому его часть я распишу отдельно. И само собой: из этого кабинета разговор не выходит.

* * *