Дома никакой женщины — Аниной помощницы не оказалось.

Анна сидела за столом с газетой и на мой вопросительный взгляд молча развернула ее ко мне. «Харбинский вестник», отдел частных предложений, и среди извещений о пропавших собаках и сдающихся комнатах — наши четыре строки: требуется опрятная непьющая женщина, приходящая, жалованье помесячно. Слово «приходящая» набрали жирно, как и велел Семен.

— Напечатали только сегодня, — сказала она. — Семен говорит, раньше завтрашнего утра никто не явится. Газету еще прочесть надо, а читают ее не все и не сразу.

— Тем лучше. Значит, обедаем без посторонних.

Мы пообедали вдвоем, а после обеда я поехал к Ракитину. Вчера он просил явиться и рассказать все по порядку.

Ракитин слушал не перебивая. Я передал разговор близко к слову. «Готов ли доктор к серьезному делу». Когда придет время — скажут где, когда и что. А пока — живите, служите, берегите жену. И ждите.

— Ну хорошо, — сказал Ракитин. — Будем ждать. Ожидание — дело нехитрое. Если что, будьте готовы тянуть время. Не нравится мне все это. Ну да ладно об этом. Идите к жене, доктор. Догуливайте, что там у вас осталось.

Утром следующего дня, в начале десятого, в дверь постучали. Семен еще возился у себя с банками, Анна разливала чай. Я открыл сам.

На площадке стояла женщина лет сорока. Невысокая, сухая, со слегка обветренным лицом и спокойными светлыми глазами. Темный платок, ватная кофта, юбка из грубого сукна, валенки — все ношеное, но чистое и чиненное аккуратно. В руках она держала сложенный вчетверо газетный лист.

— Доктору кланяюсь, — сказала она и показала газету. — По объявлению я. Про женщину для хозяйства. Не рано?

— Не рано. Проходите.

Она вытерла валенки о половик, хотя двор был сухой, вошла и остановилась у порога, не оглядывая кухню. Это я отметил сразу: обычно человек, войдя в чужое жилье, первым делом обшаривает его глазами. Эта смотрела на нас.

Анна отставила чайник и села к столу.

— Садитесь, — сказал я. — Как вас зовут?

— Пелагея Фоминична. — Женщина присела на край табурета, положив руки на колени. Руки были рабочие, с крупными суставами. — Вдова я. Муж на дороге служил, путевым десятником, третий год как помер. Тиф прибрал.

— Дети есть?

— Не дал бог. — Она сказала это мне без надрыва, как говорят о давно отболевшем. — Одна живу. Угол снимаю у чиновничьей вдовы, тут близко, за две улицы, пять минут ходу.

— Чем жили до сих пор?

— У инженера с дороги кухарничала, четыре года без малого. Осенью семья в Россию отбыла, место кончилось. С тех пор стиркой перебиваюсь, поденно. — Она развернула газетный лист, достала из него другой, сложенный бережно, и подала мне.

— Вот. Барыня, уезжая, аттестат оставила. Сказала, с ним место всегда найдете.

Почерк был четкий, дамский, чернила хорошие. Предъявительница сего, стояло в нем, поведения трезвого и честного, готовит просто, но чисто, к работе усердна, лишнего не говорит. Последнее было подчеркнуто, и я мысленно поблагодарил неизвестную мне инженершу за точность формулировок.

— Вина не пьете? — спросил я.

— Не пью вовсе. И не пила. — Она посмотрела мне в глаза, не обижаясь на вопрос. — Спрашивайте у хозяйки моей, у кого хотите спрашивайте. Тут все на виду живут.

Пока мы читали аттестат, чайник на плите зашумел. Анна потянулась к нему — правой, по привычке, и не успела: Пелагея Фоминична поднялась, сняла чайник тряпкой, отставила на край, где не кипит, и села обратно. Все это без единого слова, не спрашивая позволения и не делая из этого услуги. При этом она взглянула на Анину повязку.

Я видел, как у моей жены дрогнул угол рта.

— Работа вот какая, — сказала Анна. — Я пока не все могу делать сама, рука после болезни. Нужно приходить по утрам, к семи, когда доктор уходит на службу. Вода, уголь, плита, стирка, обед сготовить или заготовить — как выйдет. Часа на три-четыре. И вечером на полчаса, воды и угля на ночь занести. Жить у нас негде, да и незачем, вы рядом.

— Понятно. — Пелагея Фоминична кивнула. — Дело привычное.

— Есть условие. — Анна выдержала небольшую паузу. — Муж мой — врач, и в доме бывают лекарства, склянки, бумаги. Трогать ничего нельзя, расспрашивать ни о чем не нужно, и рассказывать про наш дом на стороне — тоже.

— Это правильно, — сказала Пелагея Фоминична с одобрением. — У инженера так же было: в кабинет не входи, чертежей не касайся. Я и не касалась. Мне чужое без надобности, мне бы работа была да плата вовремя.

— Сколько вы хотите? — спросил я.

— Сколько положите.

Она подумала.

— За такое, как вы сказали, шесть рублей в месяц люди берут.

— Восемь, — сказал я. — Рука у хозяйки больная, работы первое время будет больше обычного. И чай по утрам — наш.

— Лишнего мне не надо…

— Это не лишнее, это по работе. Сговорились?

— Сговорились. — Она встала и поклонилась, коротко и с достоинством. — Когда приступать?

— Завтра с утра, — сказала Анна. — Доктор уходит к семи, приходите следом. И вот еще что. Если понадобитесь днем, не в свой час, — мы пошлем за вами Семена. Найдет он вас?

— Найдет. Дом вдовы Куликовой, за углом от мелочной лавки, всякий покажет. Только я и сама зайду вечером спросить, не нужно ли чего.

Когда за ней закрылась дверь, Анна еще с минуту смотрела на эту дверь, потом на меня.

— Берем ее и никого больше не смотрим, — сказала она. — Знаешь, чего я боялась в этой затее? Отбора. Придут пять, семь, десять. И надо сидеть, смотреть на них и говорить: вы не подойдете, и вы не подойдете, а вы оставайтесь. Гадкое занятие. В некоторых домах этим упиваются, а мне тошно. Пришла первая — и та самая. Повезло.

— Придут и другие. Объявление-то напечатано.

— Другим Семен скажет, что место занято. — Она собрала со стола аттестат и газету. — Он это скажет так, что никто не обидится, у него талант.

Семен, которому это было передано через четверть часа, кивнул с полным пониманием и добавил от себя, что вдову Куликову знает, дом порядочный, а про Пелагею на слободке дурного не говорят, он вечером еще поспрашивает для верности. На том вопрос с помощницей и закрылся — быстрее, чем я рассчитывал.

Про мое обещание научить Аню стрелять она не забыла и несколько раз напомнила мне — сначала мягко, потом настойчивее.

Поэтому я достал из шкафа футляр, открыл и повернул к ней. Браунинг лежал на алом бархате, отливая синевой, и резная кость рукояти ярко белела.

— Возьми его. Он легкий, плоский, для тебя в самый раз. А себе я подберу другой.

Аня посмотрела на пистолет, потом на меня и покачала головой.

— Нет. Тебе его генерал вручил. За дело, о котором ты мне когда-нибудь расскажешь или не расскажешь. Такие вещи не передаривают, это все равно что чужой орден надеть. Носи сам. А мне лучше купим обыкновенный, в магазине, за деньги. Он будет по-настоящему мой.

Спорить я не стал. Права, что тут скажешь!

Оружейный магазин я приметил давно: витрина с охотничьими ружьями, над дверью жестяной глухарь, побитый ржавчиной.

…Я открыл дверь. Внутри пахло ружейным маслом и кожей. По стенам в шкафах стояли ружья, под стеклом прилавка лежали револьверы и пистолеты, от дешевых бульдогов до вороненых наганов. Приказчик, аккуратный человек лет тридцати пяти с расчесанным на прямой пробор волосом, оценил нас взглядом.

— Чем могу служить?

— Дамский карманный пистолет. Небольшой, надежный, для самозащиты.

— Извольте.

Он выложил на сукно плоский пистолет с эбонитовой рукоятью.

— Браунинг номер первый, семь шестьдесят пять. Самая ходовая вещь. Такой берут все: и дамы, и офицеры, и господа коммерсанты. Осечек не знает.

— Все, — тихонько повторила Анна. Она подержала браунинг на здоровой ладони, положила обратно и наклонилась над стеклом. — А что у вас берут не все?

Приказчик посмотрел на нее внимательнее, чем в первый раз, и, кажется, что-то понял, потому что полез не под прилавок, а в шкаф за спиной.

— Есть вещь для любителей, — сказал он с оттенком гордости. — Германская, системы Бергмана, называется «Симплекс». Обратите внимание: магазин помещен не в рукояти, как у браунинга, а впереди, перед спусковой скобой, наподобие маузера. Рукоять оттого свободна и выгнута, изволите видеть, наподобие набалдашника трости. Ложится в ладонь, как влитая.

Пистолет был странный и красивый. Анна взяла его левой рукой, и я увидел, как у нее посветлело лицо. Она повернула его к свету, оттянула, с разрешения приказчика, затвор, посмотрела, как он возвращается на место, и провела пальцем по изгибу.

На это железо она смотрела так, как дамы смотрят на гарнитур с камнями. Я, видимо, наблюдал слишком откровенно, потому что она сказала вполголоса:

— Не смотри так. Я сама себе удивляюсь.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

«Симплекс» ей нравился, но она примерила его к руке и вздохнула.

— Велик.

— Да, — подтвердил я. — Против браунинга длиннее почти на вершок, а весом фунта два с четвертью. В муфту он, положим, войдет, а в карман — нет. И носить его твоей руке будет тяжело, причем любой из двух.

— Жаль. — Она положила пистолет с явным сожалением. — Еще что-нибудь есть?

Приказчик, окончательно уверившийся, что публика перед ним стоящая, вынул из-под прилавка маленький револьвер в замшевом чехле.

— Штучная работа, бельгийская, мастерской Франкотта. Так называемый велодог, но не из простых: курок скрыт, спуск складной, ничего не цепляется за платье, бой для такого размера отличный. Гравировка, извольте видеть. Делан на заказ, владелец до Харбина не доехал.

Револьвер был мал, ладен и по-своему хорош: гладкое тело без единого выступа, узор по рамке. Анна взяла его, попробовала спуск и поморщилась.

— Тугой.

— Самовзвод, сударыня. У таких иначе не бывает: тугой спуск заменяет предохранитель.

— Понимаю. — Она опустила револьвер. — Но у меня правая рука пока не выздоровела, а для левой одной он тяжел. Может, потом… Сегодня мне нужно что-то попроще в обращении.

— Есть такое, — приказчик заговорщицки понизил голос. — Получили осенью, возят их мало. Кольт, новейшая карманная модель, третьего года. Похож на браунинг. Курок внутри, снаружи ни единого выступа, из кармана выходит, как рыба из воды, ни за что не цепляясь. Патрон тот же, что у браунинга, семь шестьдесят пять. И заметьте особенность.

Он положил на сукно небольшой, гладкий, как речная галька, пистолет и показал на тыльную сторону рукояти, где утоплена была подвижная планка.

— Предохранитель в самой рукояти. Пока ее не обхватишь плотно, всей ладонью, выстрела не будет, хоть пляши на спусковом крючке. Уронили, дернули, ребенок в стол залез — ничего не случится. А взяли в руку как следует — стреляет.

— Сколько? — спросил я.

— Семьдесят рублей-с, — приказчик развел руками. — Вещь редкая, доставка морем, пошлины. Браунинг против него — двадцать пять. Но хорош, не передать!

Деньги у меня были. Откуда часть из них, вспоминать не хотелось, но на такое дело они годились как никакие другие. Я кивнул и взял кольт со стойки.

Аня, услышав цену, испуганно посмотрела на меня — дорого обходится ее стремление получить вещь «не как у всех», но я уверенно кивнул.

Оружие должно нравиться, это аксиома. Тогда шансы на то, что оно спасет тебе жизнь, значительно возрастают.

Я протянул его Анне. Она обхватила рукоять левой рукой — и ничего не произошло: планка предохранителя осталась стоять.

— Он не дается, — сказала она.

— Он проверяет.

Я положил ее пальцы на рукоять по-своему и накрыл своей ладонью.

— Всей кистью надо. Большой палец сюда, эти три — в обхват, и сжать. Не судорожно, а как рукопожатие. Вот так.

Под ее пальцами планка мягко ушла внутрь, и в пистолете что-то еле слышно щелкнуло.

— Слышу, — сказала Анна. — Вот как. Разумная машина: не признает никого, кроме того, кто держит ее по-настоящему.

Она повернула кольт к свету и снова посмотрела на меня — виновато и в то же время озорно.

Я с суровым выражением лица купил пистолет и три коробки патронов. Приказчик записал покупку в толстую книгу на мое имя и звание, завернул все в вощеную бумагу и проводил нас с большой почтительностью.

Стрелять в городе было негде, поэтому извозчик привез нас за лесные склады, вниз по берегу Сунгари, где кончались последние заборы и начинался просто зимний берег. Лед, снег, вмерзшие в отмель коряги и ни одной живой души, если не считать ворон.

Доску я взял с собой из двора, из ковалевского штабеля, в аршин длиной. Я воткнул ее в снег, отмерил десять шагов и зарядил кольт при Анне, вслух проговаривая каждое движение: патроны в магазин, магазин в рукоять, затвор оттянуть и отпустить. Потом показал, как стоять и как не тянуть спуск, а давить, плавно, как давят на поршень шприца.

— Уши заложит, — предупредил я. — Это пройдет. Первый раз все вздрагивают, и ты вздрогнешь. Стыдного тут ничего.

— Посмотрим, — сказала Анна.

Она встала вполоборота, вытянула левую руку, прищурилась и выстрелила. Выстрел на морозе хлопнул сухо и коротко, снег с ближайшей коряги ссыпался. Пуля ударила в край доски.

— Вздрогнула, — призналась Анна. — Дай еще.

Второй пулей она попала в центр доски. Третьей и четвертой — тоже, кучно, в ладонь одна от другой. Я стоял и смотрел. Только что я готовился к зажмуренным глазам, к дерганому спуску и пулям в белый свет. Вместо этого доска от выстрела к выстрелу теряла куски, а стрелявшая с левой руки девчонка деловито поправляла сползающий рукав и просила не стоять над душой.

— Отойди на пятнадцать, — сказал я.

С пятнадцати шагов она положила в доску все пули.

— Ты стреляла раньше, — сказал я. — Признавайся.

— Ни разу в жизни.

Она опустила пистолет стволом вниз, как я велел, и повернулась ко мне. Щеки у нее горели от мороза и волнения.

— Отец охотился, двоюродные братья стреляли по бутылкам в имении, а мне не позволялось: не девичье занятие. Я семнадцать лет смотрела на это со стороны. Может, за такое время глядения чему-то и выучиваешься.

Она перезарядила магазин сама — держала его правой, а патроны вдавливала левой, потому что пальцам больной руки такая работа была еще не по силам, и расстреляла его весь, уже спокойно. Закончили, когда от первой коробки осталась половина, а от доски — огрызок на снегу. Пора было домой. Уши уже звенели у обоих, руки замерзли.

— Хороший день, — сказала Анна, пряча кольт в карман шубки. — Пелагея Фоминична, кольт и мороженая доска. Запомню его целиком.

Она помолчала и добавила:

— А вот выздоровею окончательно — купишь мне кольт, как у тебя. Большой.

Я молча покрутил головой и пошел к извозчику. Сорок пятый калибр — штука, которая не всякому мужчине по ладони, и я всей душой надеялся, что она шутит. Хотя, зная ее, ожидать можно было чего угодно.

Около дома вечер нам испортили.

На улице нас ждал молодой человек в штатском пальто и барашковой шапке. Увидев нас, он шагнул навстречу, приподнял шапку перед Анной и сказал вполголоса:

— Вадим Александрович? Андрей Платонович просит быть у него теперь же. Дело срочное, ждать нельзя.

Вечер отдыха, стало быть, отменялся. Я оглянулся на Анну. Она уже все поняла и кивнула.

— Иди. Ужин будет ждать, сколько нужно.

К уже хорошо известному дому я подошел уже в сумерках. Злость на отнятый вечер пришлось оставить за дверью: в комнате, кроме Ракитина, сидели двое.

Первый был из тех людей, которых забываешь, еще не договорив с ними: неопределенных лет, в сером пальто, с лицом, на котором глазу не за что уцепиться. Второй в эту комнату не вписывался никак. Полный, немолодой, с живыми навыкате глазами и подвижным ртом, в пальто с бархатным воротником, он сидел, поставив на колени плоский лакированный ящик вроде этюдника, и из него отчетливо пахло пудрой. В жандармском хозяйстве он смотрелся, как виолончель в караульном помещении. Я бы поставил все жалованье, что человек этот служит по театральной части, и, как выяснилось через десять минут, не ошибся бы.

— Садитесь. Знакомить вас пока не буду, обойдемся без имен, так всем спокойнее, — Ракитин был хмур как никогда.

— Дело такое, — продолжил он. — Несколько дней назад в городе объявился кореец. По бумагам — Ким Сын Хо, корейский подданный, комиссионер: скупает женьшень и панты для аптечных домов. Бумаги чистые, вид на жительство в порядке, за постой платит вперед. Живет на Пристани, в меблированных комнатах.

— И что с ним не так?

— С ним все не так, хотя и понемногу. Комиссионер, но за эти дни провел только две встречи с поставщиками, и обе ни о чем. Зато гуляет много. Ходит без видимой цели, кругами. Деньги тратит свободно. И главное! Сегодня он прошел вдоль забора вашего госпиталя, всю длину, не спеша, и постоял против ворот, минут десять, будто ждал кого-то. Никого не дождался и ушел.

— Корейцы у японцев на посылках ходят часто, — сказал сидевший у стены серый человек. Голос у него был под стать наружности, без примет. И добавил:

— Через Корею им удобно: и бумаги настоящие, и подданство не японское.

— Вот-вот. — Ракитин повернулся ко мне. — Кто он и что ему нужно возле вашего госпиталя, я не знаю, и это мне не нравится, особенно теперь, после наших с вами последних разговоров. Просьба к вам простая: посмотрите на него, не встречались ли где, особенно на японской территории. Душа чувствует, что здесь что-то не так. Не вас ли он ждал около госпиталя. Если там кого-то ждать, то вы — первый кандидат!

— Посмотрю. — Я пожал плечами. — Только учтите, могу и обознаться.

— Можете. А можете и не обознаться. Вы уж постарайтесь сделать именно второе.

Ракитин кивнул на человека с этюдником.

— И еще одно. Я не хочу, чтобы он вас видел, поэтому смотреть вы пойдете с чужим лицом. Прошу.

Человек с этюдником поднялся, и с этой секунды в комнате распоряжался он.

Меня усадили к лампе, повязали простыней, как в парикмахерской, и лакированный ящик раскрылся. Внутри, в гнездах, лежали коробки, кисти, гребни, волосяные мотки, склянки с лаком. Он работал молча, только иногда отстранялся, склонив голову набок, как художник от мольберта. Пахло спиртом и канифолью. Он прошелся по моим бровям, отчего они сделались гуще и темнее, подклеил волосок к волоску усы, потом небольшую бородку, тронул виски сединой, велел заложить за щеки по упругому валику, и лицо стало шире и старше. Потом на нос сели очки в железной оправе с простыми стеклами, а поверх моего пальто — потертый полушубок и шапка, извлеченные откуда-то из соседней комнаты.

В зеркале, которое мне подали, сидел незнакомый человек: приказчик средней руки лет сорока, с лицом, каких на Пристани десятки и сотни.

— Родная жена не узнает, — сказал я.

— Узнает, — вздохнув, ответил мастер.

— Жены узнают не по лицу, а по походке и по плечам. Извольте не держать спину. Вы держите ее, как человек, привыкший стоять над столом и командовать. А вы теперь приказчик, вам всю жизнь кланяться. Ссутультесь. Руки в рукава. Шаг мельче.

Я ссутулился, спрятал руки и прошелся по комнате мелким шагом. Ракитин посмотрел на это без улыбки и кивнул:

— Годится. Едем.

Возок, в котором сидели мы с Ракитиным, поставили на Пристани, наискось от меблированных комнат, между ломовыми санями и штабелем бочек. Смеркалось, зажигались окна, фонарщик прошел со своей лестницей.

Прождали около часа. Ракитин молчал, я тоже: разговаривать не тянуло. Потом дверца приоткрылась, появился какой-то человек, которого я раньше не видел, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вышел. Пошел по Китайской, вниз. Зашел в колониальный магазин, где чай и табак. Один.

— Ступайте, — сказал Ракитин мне. — Войдете, спросите чего-нибудь, встанете поближе. Смотреть вполглаза. Насмотритесь — выходите и возвращайтесь.

Я вылез, ссутулился, как было велено, и пошел.

Колониальный магазин светился всеми окнами. Внутри было тепло и пахло сразу всем: чаем, кофе, копченостями, керосином от ламп. За прилавками двое приказчиков, у полок пара покупателей. Кореец стоял у чайного прилавка, спиной ко входу, и старший приказчик выставлял перед ним жестянки с чаем, одну за другой.

Я подошел к соседнему прилавку, спросил фунт стеариновых свечей и кусок мыла, и, пока младший приказчик взвешивал и заворачивал, встал вполоборота, как человек, от нечего делать глазеющий на чужие покупки.

Кореец был одет как коммерсант со средствами: хорошая шуба с выдровым воротником, меховая шапка в руке. Невысокий, сухощавый, подстрижен коротко. Он поднял одну из жестянок, повернул ее к лампе, чтобы прочесть ярлык, и наклонил голову набок — коротким, точным движением.

Это движение я уже видел. В вагоне, над раскрытым кофром, когда пальцы в белой перчатке шли вдоль ряда аптечных банок. И потом на лестнице заезжего дома в Инкоу, над рюмкой коньяка, под разговор о немецкой и японской хирургии.

Свет лампы ярко лежал на его лице, и все сомнения исчезли.

У чайного прилавка, выбирая чай для аптечных домов Сеула, стоял поручик Каяси. Военная жандармерия. Тот самый, что перед Инкоу перетряхивал мои кофры и мял пальцами пироксилиновую вату.

* * *