…Нынче к семи, сказал Черепанов, ресторан на Китайской, спросить кабинет, заказан на имя господина Ли.

Ничего покупать у него я не стал. С собой у меня была небольшая сумка, и появилось ли в ней что-то новое, со стороны не разобрать.

Второй ресторан оказался хуже первого во всем. Тот, где я в прошлый раз сидел за столом с Чжаном и Ли, был роскошный. Этот тоже прятался в подвале, но подвал оказался низкий, с побитыми стенами, пахло горелым маслом, луком и чем-то еще из общего зала. По ступеням я спустился, пригнув голову, и китаец у входа, не спрашивая ничего, отвел меня за дощатую перегородку в дальний угол. Это, по всей видимости, и был так называемый кабинет.

Ли уже ждал за столом. Один. Лицо спокойное, глаза внимательные, оглядел меня с головы до ног. Привстал, обозначив поклон, и указал мне на стул напротив.

— Садитесь, доктор. Здесь скромно, зато тихо. Тихое место иногда дороже дорогого.

А есть в Харбине бандиты — не философы, подумал я, садясь.

На столе стоял чайник и две пиалы, больше ничего. Есть тут никто не собирался. Половой налил чай и исчез за перегородку. Ли сам придвинул мне пиалу.

— Вы, я слышал, пережили неприятность, — сказал он. — Говорят, в вас стреляли. Прямо во дворе, у собственных ворот. Это правда?

Быстро он к делу. Впрочем, Ракитин обещал, что спросят, и я, разумеется, был готов.

— Правда, — сказал я, пожав плечами.

— Расскажите. Если вам не тяжело.

Тяжело мне не было, но полагалось, чтобы было. Я отпил чай, помолчал, как молчит человек, которому напомнили что-то очень нехорошее.

— Подрядчики, — сказал я. — Точнее, те из них, кто еще на свободе. Или кто-то из родственников. Наняли человека, он меня и ждал.

— Подрядчики? — удивленно повторил Ли.

— Поставщики на моем прежнем месте службы. Возили нам спирт, бинты, перевязочный материал. Спирт разбавленный, бинты гнилые, вату — хоть выжимай. Половина по бумагам одно, а на деле другое. Я на этом попался: принимал у них, а потом стал считать, сколько чего до раненых доходит. Начал возмущаться, потому как не начни — я стану крайним, я ведь принимал и расписывался.

Я поставил пиалу.

— Сперва мне намекнули, что врачу лучше побольше уделять внимания ранениям, а не накладным. Потом пригрозили прямо. А потом выяснилось, что за ними уже давно следили, без моего участия, и все завертелось само. Кого-то взяли, кого-то нет — деталей я не знаю, меня в такое никто не посвящал.

— И виноватым остались вы.

— Именно так. По их разумению, если бы не мой длинный язык, они бы и сейчас возили свою дрянь и считали барыши. Что их взяли бы и без меня, им в голову не помещается. Так всегда: спокойнее ненавидеть одного человека, чем поверить, что виноват сам.

Ли слушал, слегка склонив голову. Не поймешь, верит или нет, сходится ли моя история с той, что ему известна. Похоже, сходилась. Во всяком случае, он покивал.

— Опасное это дело — быть честным на поставках, — сказал он без улыбки. — Дешевле встать в очередь и молчать. Но вы, доктор, человек не всегда сговорчивый. Я это заметил еще в тот раз.

— Когда как. С некоторыми людьми и в некоторых обстоятельствах договориться сложно. Не подставлять же себя! Если б они что-то предложили, а не просто намекали на то, что со мной случится… Хотя, сказать по правде, им бы это не помогло. Слишком много глупостей понаделали, считали себя неуязвимыми. А случай со мной просто совпал, стал последним.

Он подлил себе чаю.

— Вас не задело?

— Не задело. Стрелял он плохо.

— А с ним что?

— Жив. Я его латал полночи. Такая у меня работа. Вытаскивать с того света того, кто хотел меня туда отправить. Но, с другой стороны, деваться было некуда, да и авторитет себе поднял. Это и приятно, и пользу приносит. Дело того стоило.

Это Ли, кажется, понравилось. Он опять кивнул.

— Мне говорили, вы недавно женились.

Тебе-то какое дело, мрачно подумал я. Какое это имеет отношение к нашей встрече?

— Женился, — коротко ответил я, продемонстрировав, что на эту тему общаться мне бы не хотелось. Наверное, правильно. Живой человек — живые эмоции.

— Поздравляю. — Он снова обозначил поклон. — Семья — это хорошо.

Как я понял, это было не поздравление, а напоминание: у тебя теперь есть что терять. Я промолчал.

— А еще мне говорили, — продолжал Ли, разглядывая пиалу, — что у вас в госпитале уволили начальника какого-то отделения. Будто бы со скандалом. Это правда?

— Правда, — сказал я. — Старший ординатор чистого хирургического. Бывший теперь. Тихий такой господин, руки холеные, пенсне золотое. Оказалось, наркоман. Морфинист. Колол себя прямо перед обходами, чтобы держаться на ногах, а препараты для этого таскал из аптеки. Не только для себя — приторговывал понемногу. Ну и вдобавок интриган, каких поискать. Могли отдать под суд, за морфий и за кражу казенного имущества посадить недолго. Пожалели мундир, замяли, выгнали тихо. Что с ним теперь — не знаю и знать не хочу.

— Печально, — сказал Ли тоном, в котором печали не было ни на грош. — Уважаемый человек. Пенсне, белые руки. А внутри гниль.

— Внутри у всех что-нибудь есть. Идеальных людей не бывает.

— Неужели и у вас, доктор?

— У меня работа и жалование врача. Скучно, зато честно.

Он усмехнулся. Помолчал, разлил остатки чая по пиалам, аккуратно, до половины, чтобы хватило обоим, и заговорил снова, и голос стал суше.

— Так вы, стало быть, теперь женаты.

Опять. В очередной раз за разговор он подвел меня к этому. Прием я понимал: человека возвращают к тому, что ему дорого, намекая, что ссориться не надо.

— Женат, — сказал я, уже открыто с раздражением.

— Хорошо. — Ли отставил пиалу и сложил руки на столе. — Тогда о деле. Вы в прошлый раз выполнили одну нашу просьбу. Списки. Вы написали все правильно и своей рукой. Аккуратно. Это очень хорошо.

— Раз просили — написал. Кстати, о деле. За ту работу мне обещали заплатить.

— Обещали, — подтвердил он. — И я помню. Мы не из тех, кто забывает обещания. Это плохо для дела.

Он не полез в карман сразу. Сначала допил чай, и только потом достал из-за пазухи плоский пакет в серой бумаге. Положил на стол, чуть подвинув ко мне.

— Здесь пятьсот рублей. Пересчитайте, если угодно.

Пересчитывать я не стал — и без счета было ясно, что там ровно столько, сколько сказано. Пятьсот рублей. Довольно много.

Я убрал пакет во внутренний карман, не разворачивая.

— Благодарю.

— Не за что. — Ли чуть заметно склонил голову. — А теперь о том, что будет дальше. Есть у нас к вам небольшая просьба. Совсем небольшая. У вас в госпитале есть телефон?

— Есть, конечно. В конторе. Один на весь госпиталь.

— Его нужно вывести из строя.

Сказано было очень просто. Так, между прочим.

— Испортить телефон? — Я нахмурился, соображая. — Его починят к обеду. Пришлют механика со станции, найдут обрыв, срастят — и все. Госпиталь без связи не останется, разве что на полдня. Не вижу толку.

— О толке позвольте судить нам, — мягко сказал Ли. — Ваше дело — чтобы связи не было. Как надолго и зачем — это вас не касается и вам знать не нужно. Так спокойнее и вам, и нам.

Логика была знакомая. Ракитин говорил слово в слово то же самое, только другими словами. Меньше знаешь — целее. Я подумал секунду, для вида, будто взвешиваю, и кивнул.

— Хорошо. Сделаю.

— Я в вас не сомневался. — Ли поднялся. — Не провожайте меня. И уходите не сразу, погодите немного.

Он застегнул сюртук, поклонился в последний раз и ушел за перегородку. Где-то стукнула дверь.

Я допил остывший чай, потому что уходить сразу не следовало, и посидел еще немного. За перегородкой звенели чашками, тянуло жареным мясом. Мне только что заказали диверсию, за которую по военному времени вешают.

Наверху было темно и морозно, фонари горели редко. Про телефон я думал всю дорогу, и чем больше думал, тем меньше мне это нравилось.

К Ракитину я поехал не сразу, а на другой день, вечером. Сперва отработал в отделении — надо было разгрести накопившееся, тем более что после Аниной болезни я и вправду выпал из работы дней на несколько. Дела в отделении шли без меня по накатанной, но не без накладок.

…Ракитин открыл сам, впустил меня, запер за мной, кивнул на стул и предложил чаю.

— Рассказывайте. Все, по порядку, ничего не пропуская.

Я выложил на стол серый пакет с деньгами, полученный от Ли.

— Пятьсот рублей. За списки.

Ракитин посмотрел на пакет, но брать не стал.

— Щедро, — сказал он. — Это хорошо. Это значит, вас ценят и на вас рассчитывают. Но вы все-таки расскажите, о чем говорили и что попросили сделать в этот раз.

— Телефон, — сказал я, пересказав содержание беседы. — Госпитальный. Велено вывести из строя.

— Так, — мрачно усмехнулся Ракитин. — Значит, телефон. Ну что ж. Чего-то такого следовало ждать.

— Что вы имеете в виду? Обрыв срастят за полдня.

— Срастят. Не в том дело… По законам военного времени умышленная порча телеграфной или телефонной связи приравнивается к диверсии.

Он дал мне это переварить.

— А порча связи — это уже поступок. Серьезное дело. Значит, рассуждают они так: раз доктор пошел на такое, ему теперь назад дороги нет, он повязан по-настоящему. Вот чего они добиваются этой с виду мелкой пакостью с телефоном. Не связь им нужна оборвать. Вас им нужно привязать намертво.

— Утешили, — сказал я. И добавил:

— Андрей Платонович. Одну минуту. Деньги я вам отдаю. И мне хотелось бы бумагу.

— Какую?

— Расписку. Что подполковник Отдельного корпуса жандармов Ракитин принял от меня пятьсот рублей, полученные мною от господина Ли в ходе выполнения задания по противодействию японским шпионам. Число, подпись.

Ракитин посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то вроде уважения.

— Не доверяете? — усмехнулся он.

— Доверяю. Но война, служба, все меняется. Сегодня мы с вами все понимаем, а завтра вас переведут, а меня возьмут с этими деньгами и с моим почерком на офицерских списках. И останусь я японский шпион, получавший от врага деньги. Так что не в доверии дело. Мало ли что может случиться.

Он развел руками.

— Верно. Разумно подстраховаться. — Он достал чистый лист, обмакнул перо и написал несколько строк.

— Читайте.

Промокнул, перечел, подал мне. Все было как я просил: принял такого-то числа от врача Дмитриева пятьсот рублей, полученные им в ходе выполнения задания, подпись, должность.

— Держите. И раз уж мы завели этот разговор, — он снова взялся за перо, — напишу вам заодно и вторую бумагу.

— Какую вторую?

— А вот такую. — Он писал и говорил разом. — Что порча телефонной связи в госпитале будет произведена вами по моему заданию, в рамках противодействия диверсиям и вражескому шпионажу. На случай, если вас все-таки прихватят у провода прежде, чем я успею вмешаться. Тогда эта бумага — разница между «диверсант» и «наш человек при исполнении». Разница, как вы понимаете, существенная.

Он протянул ее мне.

— Если вам так спокойнее — пожалуйста. Только не потеряйте, доктор. А то выйдет немного неудобно. Для нас обоих.

— Не потеряю.

Я сложил обе записки в карман.

— Что дальше? — спросил я. — Ваши люди это сделают, я надеюсь? Телефон?

Спросил — и по лицу Ракитина понял, что не все так просто.

— Нет, — сказал он. — Придется вам самому.

— Почему? У вас разве нет людей?

— Есть. Но не в этот раз. Подумайте сами. В госпитале у них уши и глаза. Кто-то из своих. Значит, кто-то там за вами приглядывает, для того ему и платят. Если связь оборвется, а доктор в месте обрыва и не объявлялся, начнутся сомнения.

Крыть было нечем. Я мрачно посмотрел в пол.

— Хорошо, — сказал я. — Сделаю сам.

— И сделайте как следует. — Ракитин подался вперед. — Не так, чтобы разрезать в одном месте и уйти. Оставьте госпиталь без связи надолго. На день, на два. Сделайте так, чтобы механик со станции взвыл. Пусть он потом каждый метр провода прозванивает своим прибором, с матом на весь коридор, до самого вечера. Пусть все выглядит серьезно — потому что это и есть серьезно. А я тем временем, может быть, разыграю небольшой спектакль: что диверсанты нарушили связь военного госпиталя.

Я представил, как вытянулась бы физиономия Сазонова, если бы он услышал этот разговор. Как он снимает очки, протирает их, надевает обратно и смотрит на меня. Главный врач воюет с интендантами за каждый аршин марли и за каждую сажень дров, а его собственный ординатор сидит на конспиративной квартире и обещает оставить госпиталь без телефона на несколько дней.

— Слушайте и запоминайте, — сказал Ракитин. — Объясню, как надо сделать.

И он объяснил.

Проводка в госпитале, сказал он, наружная. Два толстых провода тянутся прямо по стенам коридора. Медная жила внутри, поверх нее слой гуттаперчи, вулканизированной резины, а сверху все плотно оплетено ниткой. Крепятся провода к стене на маленьких фарфоровых роликах, вбитых в штукатурку под самым потолком. В коридоре они идут высоко, над головой, но перед кабинетом главного врача, где висит аппарат, опускаются вниз, вдоль деревянного наличника двери, и уходят внутрь через дыру, просверленную в косяке.

— Провод спускается по стене на уровень груди, — сказал Ракитин. — Удобнее не придумаешь. Тут его и брать. Но резать медь скальпелем нельзя. Тонкое лезвие о металл или затупится, или сломается. Поэтому берете два инструмента. Скальпель — для мягкого. И костные кусачки.

— Скальпелем делаете на проводе продольный надрез, вдоль, сантиметра в два. Прорезаете только оплетку и резину, до меди. Раздвигаете. Потом кусачками перекусываете медную жилу, начисто, чтоб концы разошлись. А потом — самое главное. Сдвигаете края резины обратно, на место, и пальцем приглаживаете нитку, ворсинки эти, чтоб легли как лежали. И все. Провод снаружи целехонек. Висит себе, ни царапины. А внутри, под изоляцией, разрыв, которого не видно.

— Наутро связь пропадет, — продолжал Ракитин. — Аппарат исправен, крутите ручку — ничего. Механик приедет со станции, посмотрит: телефон цел, провода на стенах целы, висят как висели. И начнет он их прозванивать, метр за метром, своим прибором, потому что глазами тут не найдешь ничего.

— Понял, — сказал я.

— Тогда все. — Ракитин встал, давая понять, что разговор кончен. — Сделайте это в ближайшие дни, не тяните. И, Вадим Александрович. — Он остановил меня уже у двери. — И осторожнее там.

Сделал я это на следующий день.

Завел разговор, что запустил бумаги в отделении, и придется вечером задержаться, разобрать. Причина была настоящая, бумаги и правда лежали грудой, и никто не удивился. Задерживаться допоздна для меня было не в новинку.

Вечер тянулся долго. К одиннадцати отделение практически спало, и я вышел во двор. Мороз стоял крепкий, снег скрипел, над крышами дым поднимался прямыми столбами, и небо было чистое, в звездах. Двор пуст. У ворот в будке светилось окошко — сторож наверняка грелся у печки и на двор не смотрел. Да и не разглядит он тут ничего, в этой темноте. Контора темнела в глубине, окна черные. Туда мне и было нужно.

Дверь конторского корпуса на ночь не запирали. Я вошел, притворил за собой дверь и постоял в темноте, привыкая.

Провода я нашел на ощупь и по слабому свету из окна.

Руки знали, что делать, даже удивительно. Скальпелем я вел вдоль провода, неглубоко, чувствуя, как лезвие входит в мягкую оплетку и режет резину под ней. Прорезал сантиметра на два, раздвинул края. Взял зажим, завел губки под жилу и сжал. Медь поддалась туго, но перекусилась с коротким сухим щелчком, громким в тишине, как хруст мелкой косточки. Я замер, прислушался. Никого.

Концы жилы я развел подальше друг от друга, чтоб не касались, свел резину обратно, надвинул край на край и пригладил пальцем нитяную оплетку, укладывая ворсинки, как они лежали. Все как учил господин Ракитин.

Все на сегодня. Подвиги, они же диверсии, закончились.

Дома в окне горел свет. Аня не спала, ждала, хотя я велел ей не ждать. Я поднялся по лестнице.

Она встретила меня в дверях комнаты, обхватила за шею здоровой рукой.

— Наконец-то. Я уж думала, ты там ночевать остался. Соскучилась — сил нет.

— Замерз весь, — сказала она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. — И вид у тебя такой… Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — сказал я. — Задержался. Работы навалилось, разбирал все. Устал и промерз.

— У меня есть новости, — хитро произнесла Аня.

— Что за новости? — нахмурился я. Последнее время слово «новости» обычно сочеталось с чем-то не очень хорошим.

— Я сегодня целый день себя чувствовала прекрасно. Понимаешь? Не «сносно», не «получше». Прекрасно. Голова ясная, ноги не ватные, к вечеру не свалилась. Я даже с Семеном простояла у полок час, смотрела и записывала, и хоть бы что. Ты знаешь, что это значит?

— Не знаю, — честно сказал я, хотя и очень обрадовался услышанному.

— Сейчас объясню.

Она встала, потянула меня за руку и повела к кровати, за деревянную спинку которой цеплялся красноватый отсвет печи.

* * *