Я поднял руку, приказывая своим остановиться, и сделал два шага вперёд, демонстративно убирая ладонь с рукояти меча. Солнце, висевшее над лесом, заливало поляну ярким светом, и моя фигура в доспехах, должно быть, выглядела внушительно.

— Мы не враги! — громко, на всю деревню, произнёс я, вкладывая в голос максимум спокойной уверенности. — Я барон Павел Владимирович Оболенский, новый владелец Дубровки. Мы пришли с миром, знакомиться. Нападать на вас или обирать никто не собирается.

Хромой мужик прищурился, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скрестился со взглядом мужика с луком. Тот, опуская лук, что-то тихо буркнул, я разобрал только «…не похожи на разбойных», и хромой, чуть поколебавшись, тоже опустил молот на землю, тяжело опираясь на клюку.

В этот момент из-за спин мужчин, робко озираясь и прижимая к себе кто серп, кто вилы, показались женщины.

Сухой мужик, не убирая лука, покосился на них и негромко произнёс, кивая в нашу сторону:

— Говорят, знакомиться пришли, с миром. Вон тот, впереди, бароном у них, — лучник перевёл взгляд на меня и уже громче произнёс: — Из Дубровки, говорите? — он задержал взгляд на моём мече и на доспехах с засохшей волчьей кровью. — Думал, там уже одни волки хозяйничают. А вы, стало быть, выжили?

— Не просто выжили, — усмехнулся я, оглядываясь на свой отряд. — Живём. Оборону от волков наладили, пашем, сеем, охотимся. Кедр у нас есть.

При слове «Кедр» по толпе прошёл изумлённый шёпот.

— Кедр? — переспросила полная женщина с добрым, измождённым лицом, выступая вперёд и прижимая руки к груди. Её голос дрогнул, а в уголках глаз блеснули слёзы. — Настоящий Кедр? Живой?

— Живой, — подтвердил я и, обернувшись, кивнул Андрею.

— Его благородие, — Андрей вышел вперёд, выпятив грудь, — маленький Кедр в лесу нашёл и перенёс в деревню, а теперь он уже под два метра высотой вымахал. Трава позеленела, земля родить стала, всё растёт как на дрожжах. И твари Хаоса к нам, в зелёную зону не заходят больше.

Женщина всхлипнула и уткнулась лицом в плечо стоявшей рядом молодой девушки с русой косой до пояса.

— Господи, — прошептала она сквозь слёзы, — есть ещё где-то жизнь. Есть…

— Вы как тут вообще? — спросил я, обводя взглядом собравшихся. — Мы в Окунёвке сейчас были, там ни души, а вы, как я погляжу ещё как-то держитесь.

— Держимся, — горько усмехнулся хромой, тяжело опираясь на клюку и переводя взгляд на свои натруженные, покрытые шрамами руки. — Только с каждым днём всё хуже. Было нас тут под тридцать дворов когда-то, а теперь три семьи всего, и те на ладан дышат.

— Волки, — глухо добавил лучник, сплёвывая на землю. Его обветренное, словно выдубленное лицо было спокойным, но в цепких, всё подмечающих глазах застыла безысходность. — Волки-мутанты кругом. Из деревни шагу не ступишь. У меня силки в лесу стоят, так я до них уже вторую неделю пройти не могу — караулят, твари. А без мяса какие силы? Еле ноги таскаем, дети с голоду пухнут.

— Огород почти не родит, — подхватила сухощавая седая женщина. — Земля серая, как пепел. Что посадишь, то жухнет на корню. Мы уж и навозом удобряли, и золой присыпали — ничего не помогает. Хаос землю высасывает, проклятый. — Женщина вдруг подалась вперёд, и её голос дрогнул и чуть не сорвался на отчаянный крик. — Я уже и не надеялась никого живого увидеть, думала, мы одни на всём белом свете остались!

Хромой бросил на женщину тяжёлый, укоризненный взгляд, а девушка с веснушками лет шестнадцати уткнулась лицом в плечо матери, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Значит так, — громко сказал я, оглядывая местных жителей. — Я предлагаю вам перебраться к нам, в Дубровку. Земля у нас родит, Кедр есть, еды хватает и места тоже. От тварей вас защитим и дадим кров, пока свои дома не поставите.

Повисла тишина и жители Макурино молча переглядывались между собой, и я чуть ли не физически чувствовал, как в них борются между собой страх перемен и надежда.

— Перебраться… — медленно, будто пробуя слово на вкус, произнёс хромой, опираясь на клюку. — Это ж не мешок с картошкой перетащить.

— Хозяйство бросать боязно, — с некоторым сомнением добавила полная женщина, теребя край фартука и переводя взгляд с меня на хромого. — Мы ж тут родились, тут наши деды лежат, но…

Понятно. Держатся за привычное, даже когда оно их медленно убивает. Знакомая история, тут торопить не надо.

— Но предложение, конечно, заманчивое, — сказал лучник, щуря глаза от низкого солнца. — Только нам собраться надо, подумать всем миром. Дело-то нешуточное.

— Думайте, — кивнул я, ничуть не удивлённый такой реакцией. Эти люди уже почти наши, нужно только дать им время осознать, что выбора, по сути, у них нет. — Мы зайдём послезавтра. Как раз на Окунёвке избы разбираем, так что и для вас брёвна найдутся, чтобы вам дома поставить. А пока приютим у себя. Рыба и мясо есть, с голоду не помрёте, да и довольно щедрый урожай уже подходит.

При слове «урожай» полная женщина с добрым лицом, которая до этого молча стояла в стороне, закрыла рот ладонью.

— Урожай… — прошептала она, сжимая в руках серп, словно самую дорогую реликвию. — А у нас одни крохи.

— Всё дело в Кедре, — улыбнулся я и кивнул своему рыжему советнику. — Да, Андрей?

Мой помощник, который всё это время стоял рядом со мной с важным видом, ещё сильнее вытянулся и приподнял подбородок.

— Истинная правда! — выпалил он, прижимая руку к сердцу. — У нас горох стеной прёт, картошка ботвой выше колена, а у бабы Марфы у тыквы каждый лист с добрую тарелку. Я лично замерял!

— Ладно, барон, — кивнул лучник, поглаживая бороду. — Будем думать. Только вы это… зайдите, как обещали.

— Я слов на ветер не бросаю, — отрезал я, поворачиваясь и давай своим знак возвращаться домой. — До послезавтра.

Мы двинулись в обратный путь и в моей голове крутился перечень дел и планов, разросшийся сегодня до небывалых размеров.

В Макурино я насчитал одиннадцать жителей, из них шесть мужчин и все они могут держать оружие в руках. Плюс пять женщин возрастом примерно от шестнадцати до пятидесяти лет. Малых детей я не увидел, но, возможно, они остались в избах. Ну что же, неплохо. После запланированной поездки на заставу зайдём к ним и, если будут ещё сомневаться, то возьмём кого-нибудь с собой на экскурсию, пусть своими глазами увидят нашу деревню и тогда вопросов вообще не останется. Да должны согласится, им деваться некуда.

— Ваше благородие! — тихий голос Гаврилы вырвал меня из размышлений. Староста шагал чуть позади, вытирая рукавом потный лоб и одновременно пытаясь пригладить растрепавшуюся бороду. — А я чего подумал-то: хромой этот, с молотом, больно на кузнеца похож. Руки у него, видели? Все в ожогах и шрамах, я такие только у мастеровых встречал.

— Я тоже заметил, — согласился я, перешагивая через поваленное дерево и поправляя съехавший на бок колчан. — Сразу видно: с молотом на «ты». Если он согласится перебраться, то у нас будет свой опытный кузнец. А это, Гаврила, совсем другой уровень.

Да, кузнец — это не просто рабочий, это стратегический ресурс. Наконечники для стрел, навершия для копий, подковы для лошадей, скобы, гвозди. Если он ещё и учеников возьмёт, например, того же Василия, который уже некоторое представление имеет, то скоро мы сможем вооружить не только дружину, но и всех новоприбывших. Только металл нужен, нужно закупить на заставе партию. Впрочем, пока есть старые заготовки из кузни в Окунёвке, да и сломанные инструменты можно пустить на перековку.

Гаврила просиял, поглаживая бороду, и его походка стала ещё более важной.

— Вот и я о том же! — прошептал староста, помня о моём наказе не шуметь на марше, и едва не споткнулся о торчащий из земли корень. — Кузнец в деревне — это ж как… как хлеб в печи! Всему голова!

— И гвозди, — добавил Андрей, шагая с луком в руках и глядя по сторонам.

— Что гвозди? — не понял Гаврила, хмуря брови.

— Гвозди — тоже голова, — пояснил мой рыжий советник, осторожно ступая след в след за старостой. — Очень полезная вещь. Особенно когда их много.

— Тьфу на тебя, книжник, — Гаврила махнул рукой, усмехаясь в бороду. — «Гвозди — голова», скажешь тоже.

Мы вышли к реке и двинулись вдоль берега, выискивая плоты, которые мы сплавили из Окунёвки. Вскоре я заметил их уже на подходе к Дубровке, прибившиеся к отмели, где течение замедлялось. Две большие связки брёвен, гружённые инструментом и утварью, слегка покачивались на воде, зацепившись за торчащую из воды корягу.

— А вот и наши красавцы, — произнёс я, указывая мужикам на плоты.

— Илюха, Вася, подсобляйте! — скомандовал Гаврила, подкатывая рукава и заходя по колено в воду. — Чего встали, как на ярмарке? Не сами же они до дома доплывут!

— Да лезем уже, лезем, — проворчал Илья, тоже залезая в реку и сталкивая плоты на течение. — Эк ты разошёлся, борода. Можно подумать, без тебя бы не догадались.

* * *

В деревню мы вошли часа за два до захода солнца, грязные, уставшие, но довольные. Женщины, увидев нас, высыпали навстречу.

— Живые! — воскликнула Настя Лукина, бросаясь навстречу мужу и повисая у него на шее. — Я уж думала, опять с какой тварью схлестнулись!

— Было дело, — небрежно бросил Илья, обнимая жену одной рукой и делая вид, что ничего особенного не произошло. — Десяток волков порубали, только и всего. Ты бы видела, как я…

— Как ты в кусты отлетел, — хохотнул Гаврила, проходя мимо.

— Это был тактический манёвр! — возмутился Илья, размахивая руками. — Я отвлекал противника!

Настя, уловив знакомые нотки в перепалке мужиков, только закатила глаза.

За ужином в нашей новой столовой собралось всё население Дубровки. Марина с Настей и Леной расстарались на славу: на столе дымилась наваристая уха, запечённая зайчатина с картошкой и свежий, ещё тёплый хлеб.

Я занял своё место во главе стола и оглядел собравшихся.

— Значит так, — начал я, отламывая кусок хлеба. — В деревне Окунёвке никого, как Василий и говорил, зато угля много и ещё много чего полезного сплавили к дамбе. А в соседней деревне Макурино люди ещё живут. Три семьи, одиннадцать или больше душ. Земля у них совсем не родит, волки замучили, с голоду пухнут.

— Господи, спаси и помилуй, — прошептала баба Марфа, крестясь и качая головой. — Три семьи, говоришь? А помню я Макурино-то, там дворов тридцать было.

— Теперь всё иначе, — продолжил я, зачерпывая ложкой уху. — Мы предложили им перебраться к нам.

— Правильно! — воскликнула Марина, сверкая глазами с таким видом, будто готова была прямо сейчас бежать в Макурино и лично тащить всех нуждающихся в Дубровку. — Места, что ли, не найдём? Потеснимся, прижмёмся.

— И то верно, — подхватила Настя, подкладывая мужу добавки. — Чем больше народу, тем веселее. И на поле помощники будут, и на кухне. Я, если честно, уже и забыла, когда новые лица видела, всё свои да свои.

— Зато помнишь, как Прошка к нам пришёл? — хмыкнул Илья, косясь на паренька. — В первый же день грядки вытоптал и ножик у Ваньки отобрал.

— Было дело, — я усмехнулся, вспоминая тот переполох. — Но это мы быстро поправили. Прошка теперь у нас первый помощник и, кажется, навсегда запомнил, что чужое брать это последнее дело.

Прошка, сидевший в дальнем конце стола, залился краской до ушей и уткнулся носом в тарелку. Рядом с ним сидел Ваня и, давясь смехом и пихая его локтём в бок.

— А что, — подал голос Гаврила, отставляя кружку и поглаживая бороду, — кузницу-то мы новую сладим быстро. Горн сложим, меха подлатаем, а железки, уголь и наковальня у нас есть. Только место выбрать надо и стены поставить. В Макурино вроде кузнец есть, ну или Вася будет за главного, он умеет немного.

— Место под кузню определим за холмом, на отшибе, подальше от домов и поближе к реке, — сказал я, прикидывая в уме расположение будущей постройки. — Пожарная безопасность, и чтобы дым с шумом не мешали.

— Во-от, — протянул Гаврила, поднимая палец вверх, — его благородие опять на три шага вперёд думает. Я ужо говорил Василию давеча: свезло нам с бароном так, как никому не везло.

— И мне с вами повезло, — усмехнулся я, поднимая кружку с квасом и обводя взглядом свою дружину. — А теперь давайте за дело. Плоты причалили к нашей дамбе, и всё, что мы добыли, надо успеть до ночи перетащить в деревню.

Мы вышли к дамбе, когда солнце начало раскрашивать деревья в закатные цвета, сумерки ещё не опустились, но надо поторапливаться. У дамбы нас уже заждались плоты из брёвен с мешками и ящиками сверху.

— Так, — сказал я, оглядывая брёвна, — без системы мы тут до утра провозимся. Андрей, доставай из рюкзака верёвки, будем делать лямки.

— Лямки? — переспросил Илья, вытирая пот со лба и недоумённо хмурясь.

— Лямки, — подтвердил я, принимая из рук Андрея моток верёвки. — Смотрите сюда. Петля на плечо, перехлёст через грудь, и конец цепляем за бревно. Так вес распределяется не только на руки, но и на весь корпус. И можно тащить в одиночку то, что обычно втроём еле поднимают. Под верёвку можно подложить что-то, чтобы не врезалась.

Я быстро соорудил первую лямку, накинул на плечо Василию, который смотрел на меня с выражением глубочайшего сомнения на заросшем щетиной лице.

— А ну, Вася, пробуй, — скомандовал я, кивая на бревно.

Дровосек пожал плечами, крякнул, упёрся ногами в землю и потянул. Бревно легко сдвинулось с места и поползло за ним, оставляя в мокрой траве широкую борозду.

— Мать честная, — выдохнул Гаврила, хлопая себя по ляжке, и его глаза округлились, как плошки. — Да это ж не лямка, это волшебство какое-то! Мы с такой штукой эту кучу за час раскидаем!

— Не волшебство, а физика, — усмехнулся я, набрасывая вторую лямку на Илью и закрепляя конец за следующее бревно.

Мужики, воодушевлённые новым изобретением, таскали брёвна одно за другим, а лошадь, хоть и косилась на нас с некоторым неодобрением, но исправно тянула самые тяжёлые стволы.

Когда последнее бревно было доставлено в деревню, а последний мешок с углём был переправлен под навес, луна уже стояла высоко в небе. Заканчивали работу постоянно оглядываясь и прислушиваясь, но волки или другое опасное зверьё в гости пока не пожаловали.

Мы распрягли лошадь, наскоро ополоснулись в бане Гаврилы и, едва волоча ноги от усталости, разбрелись по домам. Даже Гаврила, обычно громогласный и готовый балагурить до полуночи, сегодня лишь махнул рукой и молча скрылся за своей калиткой. Я рухнул на кровать, чувствуя, как гудят натруженные мышцы, и провалился в сон быстрее, чем догорела лучина.

* * *

Когда я проснулся, солнце ещё только пробивалось сквозь грубые занавески, раскрашивая избу золотистыми полосами, а в открытое окно уже пахло чем-то вкусным — кажется, Марина опять встала ни свет ни заря и напекла хлеба.

Андрей ещё спал на своей кровати, завернувшись в одеяло так, что наружу торчала только рыжая макушка. Лиля тихонько возилась у рукомойника, заплетая волосы и напевая себе под нос какую-то песенку.

— Доброе утро, ваше благородие! — звонко поприветствовала она, заметив, что я открыл глаза. — Сегодня день хороший будет, Кедрик мне так сказал.

— Доброе, Лиля, — ответил я, поднимаясь и разминая плечи. Мышцы приятно ныли после вчерашней работы с брёвнами. Тело требовало движения, и я с удовольствием отметил, что усталость прошла без следа. Хороший сон в деревянном доме творит чудеса. — И что ещё Кедрик тебе сказал?

— Что кормить его пора, — Лиля хитро улыбнулась и протянула ладошку. — Зелёненькое дайте, пожалуйста, ваше благородие.

Я усмехнулся, достал из кошеля зелёное ядро размером с зерно и протянул девочке. Лиля схватила его, как драгоценность, и тут же выпорхнула за дверь, к своему подопечному. Вот же юла, энергии в ней больше, чем во всей деревне вместе взятой.

Андрей заворочался, издал нечленораздельный звук, подозрительно похожий на «отстаньте, я ещё сплю», но, почуяв донёсшийся из столовой запах свежего хлеба, резко сел на кровати и заозирался.

— Хлеб? — спросил он, хлопая глазами. — Или мне снится?

— Не снится, — хмыкнул я, натягивая сапоги. — Вставай, советник, нам надо успеть на заставу и обратно.

Я быстро оделся и вышел на крыльцо. Двор тонул в зелени, которая с каждым днём становилась всё гуще и ярче. Кедр уже вымахал чуть ли не под два с половиной метра, а саженцы яблонь и груш, которые мы недавно посадили, уже покрылись молодыми клейкими листочками. Каждое утро я видел эти перемены и каждое утро удивлялся им заново. Магия, самая настоящая магия.

Я ополоснул лицо ледяной водой из стоявшей во дворе бочки, чувствуя, как кожа мгновенно покрывается мурашками, а сонливость уступает место бодрой, звенящей ясности. Хорошо!

К дому уже подтягивались мужики. Гаврила, поправляя съехавшую набок шапку, первым приблизился ко мне и прогудел своим раскатистым басом, от которого, казалось, дрожали стёкла в окнах:

— Ваше благородие, мы тут с мужиками покумекали немного. Пока вы на заставу ездите, мы опять до Окунёвки сгоняем. Там ещё дома на берегу стоят крепкие, грех не разобрать. Сплавим брёвна до дамбы, а там уж и до стройки рукой подать.

Илья, стоявший за плечом старосты с неизменной кепкой на голове, энергично закивал:

— И плоты вязать уже наловчились, и лямки есть, сегодня быстрее пойдёт.

— Добро, — кивнул я, затягивая ремень с мечом и проверяя, легко ли клинок выходит из ножен. — Идите только вдоль берега, в лес не углубляться. Оружие наизготовку и тихо, без разговоров. И если вдруг крупная тварь, то не геройствовать, а сразу назад. Поняли?

Гаврила приосанился, погладил бороду и с чувством произнёс, прижимая руку к груди:

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Сделаем всё чин чинарём.

— Вот и славно, — сказал я, оборачиваясь на звук открывшейся двери в наш дом.

Андрей выскочил на крыльцо, прижимая к груди неизменную тетрадь в потёртом кожаном переплёте, и тут же принялся перечислять, загибая пальцы и сверкая глазами:

— Ваше благородие, я тут список составил на закупку. Пшеница, рожь, овёс, ячмень — это первое. Ещё семена капусты и огурцов. Потом соль, нитки, гвозди, верёвки. И инструмент: пилы двуручные, ещё топоров с пяток, рубанков пару, стамески разные…

— Погоди, Андрей, не части, — усмехнулся я, поднимая руку и останавливая этот словесный поток. — Успеем всё обсудить в дороге.

В этот момент к нам подошла Лена, жена Василия. Она мялась в сторонке, теребя в руках край передника и не решаясь заговорить, пока муж не подтолкнул её легонько в спину своей широкой ладонью.

— Ну же, Лен, — прогудел дровосек, ободряюще улыбаясь в усы. — Барин не кусается.

— Ваше благородие, — наконец произнесла она, останавливаясь в двух шагах от меня и чуть запинаясь, — можно мне попросить кое-что?

— Конечно, Лена, — ответил я, чуть наклоняя голову. — Что нужно?

— Ткани, — выдохнула она, и её щёки порозовели. — Нам всем нужно. У Насти сарафан прохудился, у Марины передник совсем ветхий, у бабы Марфы рубаха заплатанная-перезаплатанная. И нитки, иголки, напёрстки если есть. Я всем сошью, вы не думайте, я быстро!

Она говорила и всё больше краснела, сжимая пальцами край фартука. Видно было, что просить для неё дело непривычное и мучительное. А ведь не для себя просит, для всех. Молодец женщина.

— Хорошо, Лена, — кивнул я, глядя в её взволнованные глаза. — Ткани, нитки, иголки, напёрстки. Что ещё?

— Пуговицы бы… — прошептала она, опуская взгляд. — И ленты для девчонок, если можно. Оля с Лилей так обрадуются. Ещё на полотенца и занавески. И на постельное бельё.

— Хорошо, купим. Андрей, запиши, — улыбнулся я, и Лена, просияв, поклонилась и почти бегом вернулась к дому.

Андрей тут же раскрыл тетрадь и начал расширять список покупок, шевеля губами и хмуря лоб. Я заметил, как он зачем-то дважды подчеркнул слово «пуговицы», обвел его в круг и рядом поставил восклицательный знак. Основательный подход, похвально.

Со стороны дома Ждановых показался Игорь, и я одобрительно хмыкнул. Первый баронский лучник шагал, заметно приосанившись, и на нём красовался первый, ещё не законченный, но уже вполне боеспособный хитиновый доспех. Пластины скрежня, тщательно подогнанные Андреем одна к одной, лежали на старой куртке, как рыбья чешуя. Нагрудник переливался в лучах утреннего солнца зеленовато-серым отливом, а наплечники топорщились острыми краями, придавая парню вид бывалого дружинника.

— Ну-ка, повернись, — скомандовал я, и Игорь, смущаясь, медленно повернулся вокруг своей оси.

— Красота! — восхищённо выдохнул Гаврила, хлопая себя по ляжке. — Игорёк, да ты прям как княжеский гридень! Только меча не хватает.

— Лёгкий, — с довольной улыбкой произнёс Игорь, постучав костяшками пальцев по нагруднику, и пластины отозвались глухим звуком. — Почти не чувствую. Андрей говорит, тут ещё подгонять надо, и не все пластины стоят, но даже так лучше, чем без ничего.

— Вот и отлично, — кивнул я, оценивая работу новоиспечённого оружейника. — Будешь у нас первым хитиновым воином. Андрей, молодец, ладно получилось. Потом Гавриле с Ильёй начинай делать.

Андрей, польщённый похвалой, расплылся в улыбке и тут же принялся делать пометки в своей тетради, по слогам бормоча себе под нос «Поэтапный план бронирования дружины».

Мы выехали, едва солнце оторвалось от горизонта. Верный бежал впереди, то и дело оглядываясь на меня и виляя хвостом, словно спрашивая разрешения уйти дальше в разведку. Я послал ему мысленную команду «вперёд, искать», и пёс тут же сорвался с места и скрылся за поворотом.

— Хороший пёс, — заметил Игорь, провожая Верного взглядом и поправляя на плече лямку колчана. — У бати моего тоже лайка в молодости была. Он говорит, умнее собаки не видел. И тут я смотрю, что Верный будто понимает его благородие. Я раньше думал, что такое только в легендах бывает, про древних королей и их волшебных зверей.

— Всякое возможно, — пожал плечами я, не желая пока раскрывать свои способности управлять небольшими животными.

Андрей бросил на меня понимающий взгляд и тут же сменил тему.

— Я тут всю ночь думал, — затараторил он, поворачиваясь всем корпусом к нам с Игорем, — о расширении деревни. Если макуринские к нам переберутся, у нас будет почти два десятка рабочих рук! Мы же сможем заново распахать поля, засеять овёс, пшеницу, ячмень! А там, глядишь, и водяную мельницу поставить!

Я усмехнулся, вспоминая, как сам вчера за ужином продумывал в голове то же самое.

— Мельница — это да, — подхватил Игорь, сжимая лук. — Отец рассказывал, что видел такую в какой-то книге.

— Вот и у нас будет, — уверенно сказал я, глядя на проплывающий мимо лес. — У дамбы есть стремнина, вода там бьёт с такой силой, что может и колесо крутить, и жернова. Там идеально будет поставить. Инструмент только кое-какой прикупить надо.

— И лошадь ещё нужна, — добавил Андрей, почесывая затылок. — Две лошади — это сила. Пахать можно вдвое быстрее, грузы возить вдвое больше.

В этот момент из кустов с оглушительным треском выскочил Верный. В зубах он держал мёртвого здоровенного зайца. Пёс, гордо задрав морду, подбежал к телеге и положил добычу прямо на землю, а потом сел и уставился на меня с выражением глубочайшего самодовольства. Андрей остановил лошадь и уставился на пса.

— Ну, Верный, — хмыкнул я, спрыгнул с телеги и потрепал пса по загривку, — ты у нас уже на самообеспечение перешёл. Ещё немного, и будешь нас на охоту водить.

— Да он уже водит! — засмеялся Игорь, принимая от меня добычу и глядя на пса с искренним восхищением. — Вы посмотрите, какой здоровый заяц! Это ж на похлёбку хватит на всю деревню!

— И шкурка хорошая, — деловито добавил Андрей. — Молодец, Верный, давай ещё!

Пёс, услышав своё имя, звонко тявкнул и снова умчался вперёд, явно намереваясь побить собственный рекорд по добыче зайчатины.

Мы проехали ещё с километр, когда лес впереди вдруг потемнел, а солнце скрылось за наползшими тучами. Поднялся ветер, воздух сгустился, стал тяжёлым и влажным, а птицы разом умолкли. Я почувствовал знакомый холодок, пробежавший по позвоночнику, и тут же пришли мысли об опасности. Где-то рядом твари Хаоса.

— Всем приготовиться, — негромко скомандовал я, соскакивая с телеги и вытаскивая меч из ножен. — Андрей, Игорь, луки наизготовку.