Я подбросил красное зерно на ладони, поймал и убрал в кошель, чувствуя, как от него исходит едва уловимое тепло.

— Почти лошадь — это хорошо, — сказал я, кивая Андрею и прикидывая, сколько за неё возьмёт скупщик, а может и лошадь вторую купим, уже пора.

Андрей тем временем уже снова склонился над тушей выползня, вооружившись ножом.

— Ваше благородие, вы только гляньте! — воскликнул он, с хрустом отколупывая хитиновую пластину размером с хорошую сковородку. — Толщина с мой палец, а твёрдость как у дублёной бычьей кожи, если не крепче! Это же готовые доспехи! Если нашить такие на кожаную основу, то и от когтей защита, и от зубов. А весят-то всего ничего, прям пушинка!

Мужики заинтересованно подошли ближе. Гаврила пощупал пластину пальцем и уважительно крякнул. Илья постучал по хитину рукояткой ножа и хмыкнул: «Крепкая, зараза».

— Снимайте все пластины, какие можно, — распорядился я, оценив идею Андрея. — Дома разберёшься, как их на кожу крепить. Будешь у нас ещё и оружейником в придачу.

— Отчего же не быть, — согласился мой рыжий советник, принимая важный вид. — Недаром у меня отец сапожник, с кожей уж я-то умею работать.

Илья, отдирая очередную пластину и кряхтя от натуги, пробурчал вполголоса:

— Это если тебя самого в доспех не закатают раньше времени. Был оружейник, стал нагрудник.

Гаврила с Игорем хохотнули, я тоже улыбнулся, глядя на довольного Андрея, который даже ухом не повёл.

— Ты ещё упрашивать меня будешь, чтобы я тебе доспех такой сделал, — парировал Андрей и принялся отдирать ещё одну пластину от гадины. — А я посмотрю в тетрадь, где записано, что ты в нагрудник хотел меня закатать и фигу тебе покажу. Или даже сразу две.

Мужики захохотали в голос, а Илья помотал головой, и, не найдя что ответить, тоже засмеялся, смахивая выступившую слезу.

Через четверть часа хитиновых пластин набралась целая охапка. Мы аккуратно сложили их в заплечный мешок, который реквизировали у Игоря, и двинулись обратно. По пути забрали у приметной сосны заготовленные жерди ясеня и ветки для стрел.

Я шёл первым, размышляя о нашем положении. Ядра есть, Кедр растёт, деревня строится, мужики учатся воевать. Но всего этого мало. Нужны новые люди, нужны специалисты, кузнец, плотник, может, ещё один охотник.

— Барин, глядите, лиса! — прошептал Игорь, прерывая мои размышления.

Я поднял взгляд. На краю небольшой поляны, на которую мы вышли, стояла лиса. Обычная, не мутировавшая, рыжая и очень тощая. Она замерла, настороженно водя носом и явно принюхиваясь к нам. Не испугалась почему-то, странно.

Так, отличный шанс проверить, насколько мой дар распространяется на другую живность помимо зайцев и ежей. Я сосредоточился, направил волю в сторону лисы и мысленно приказал: «Иди ко мне».

Лиса вздрогнула, замерла на пару секунд и уставилась на меня, будто раздумывая. Но вместо того, чтобы подойти, лиса вдруг мотнула головой, отряхнулась всем телом, словно стряхивая с себя моё воздействие, и дала дёру в лес.

Точнее, хотела сбежать, но свистнула стрела Сергея и лиса упала замертво.

— Хороший выстрел, — одобрительно кивнул я охотнику.

Игорь уже бежал к лисе, и через минуту вернулся, держа её за хвост.

— Тощая, — констатировал он, приподнимая тушку. — Видать, голодала. Но шкура хорошая, рыжая, густая. Дома разделаю, шкуру сниму, посолю. Мясо, правда, жёсткое и пахнет, но сойдёт на суп, если над костром подержать подольше.

Мы двинулись дальше, и я стал прокручивать в голове эксперимент с лисой. Значит, зайцы слушаются меня почти сразу, ёж тем более, а вот лиса не поддаётся. Видимо, чем выше интеллект и инстинкт самосохранения у зверя, тем труднее ему что-то навязать. Волки в прошлые разы вообще не реагировали на мои попытки. Надо тренироваться. Много тренироваться.

Или вообще зайти с другой стороны.

Что если найти способ всё-таки научиться поглощать эти ядра? Ведь как-то маги их поглощают. Вон у моего старшего брата сразу два магических дара, у среднего один, а у меня ни одного. Несправедливо как-то. Может прежний хозяин этого тела что-то не так делал, а у меня получится разбудить дар? Может, старший брат Александр научит? Он вроде ко мне хорошо относится, в отличие от среднего. И интересно, усилится ли моя способность по управлению зверями, если я как-то сумею вытащить силу из ментального фиолетового ядра?

Размышляя как бы мне разбудить магический дар, я, по какому-то наитию, кинул взгляд на сосну чуть правее тропинки. И сразу же заметил сидящую на суку крупную птицу. Тетерев!

Я сосредоточился, направил мыслеобраз на птицу и скомандовал: «Лети на тропу!»

Тетерев замер на секунду, повернул голову, неожиданно сорвался с ветки и спланировал прямо на тропу в пятнадцати шагах впереди меня.

Я краем глаза заметил, как Гаврила и Илья, не сговариваясь, одновременно потянулись к лукам. Сергей с Игорем тоже было хотели стрелять, но переглянулись и уступили добычу односельчанам.

Староста, крякнув от усердия, натянул тетиву. Илья, косясь на него и явно желая обставить соперника, торопливо вскинул лук и быстро выстрелил в направлении птицы. Его стрела ушла выше тетерева, а вот староста был точен. Гаврила, не торопясь, но и не мешкая, спустил тетиву на выдохе, и птица завалилась на бок с пробитой стрелой грудью, пару раз трепыхнув крыльями.

— Вот так, Илюха! — обрадовался Гаврила, потрясая луком над головой. — Спокойствие, говорю тебе, спокойствие и точный глаз! А ты спешишь, как на пожар, дёргаешь, суетишься, вот и мажешь с десяти шагов.

Илья побагровел, засопел и убрал лук за спину с таким видом, будто это оружие лично его предало.

— Ну посмотрим, как дальше будет, — буркнул он, отворачиваясь и делая вид, что поправляет колчан. — Цыплят по осени считают.

— Цыплят, может, и по осени, — не унимался Гаврила, подбирая тетерева и с гордостью демонстрируя его всем, — а тетеревов летом. И сейчас, Илюха, счёт один-ноль в мою пользу.

— Да ладно тебе, разошёлся, — проворчал Лукин и по его лицу было видно, что его самолюбие основательно задето.

Я усмехнулся, наверняка теперь Илья после работы будет тайком от Гаврилы упражняться с луком. Это даже хорошо, немного здорового соперничества между мужиками не помешает. Гаврила будет стараться держать марку, а Илья из кожи вон вылезет, чтобы догнать и перегнать. В итоге выиграет вся деревня и будет ещё два сносных лучника.

— Ладно, хватит вам пререкаться, — сказал я примирительно, пытаясь сохранить серьёзный вид. — Гаврила, хороший выстрел, видно, что урок усвоил. Илья, не расстраивайся, у тебя тоже получается всё лучше. Следующий раз твой будет.

— Обязательно будет, — твёрдо сказал Илья, глядя куда-то в сторону леса. — Я этого старого хрыча ещё обставлю, попомните моё слово.

— Мечтай, мечтай, — добродушно хохотнул Гаврила, засовывая тетерева в мешок. — А я пока своих тетеревов считать буду. И волков. А, может, ещё чего покрупнее.

Я переглянулся с Андреем. Мой советник тоже едва сдерживал улыбку, наблюдая за перепалкой мужиков. Главное, чтобы не переросло в обиду, но пока всё в рамках здоровой мужской конкуренции.

— Всё, мужики, закончили дебаты, — сказал я, поправляя жерди на плече. — Движемся к деревне, надо ещё крышу успеть покрыть.

— И печку проверить! — добавил Гаврила, снова приободряясь и шагая сразу за мной. — Я ж её сегодня закончил, должна за это время окончательно глина схватиться.

— Вот и проверим, не задымит ли, — хмыкнул Илья, явно надеясь хоть на каком-то фронте увидеть прокол конкурента.

— У меня не задымит, — спокойно и гордо заявил Гаврила. — Я в Томске графскую печь поправлял, а ты говоришь задымит.

Где-то вдалеке снова ухнул филин, и я, поправив меч на поясе, ускорил шаг. Впереди показалась знакомая дамба, а за ней холм, на котором темнели крыши Дубровки.

У ворот нас встретила Настя Лукина и сразу запричитала в своей обычной манере:

— Свят-свят, да вы никак пол-леса домой притащили! Илюша, ты цел? А то я уж извелась вся!

— Цел, цел, — отмахнулся Илья, всё ещё немного надутый после проигрыша Гавриле. — Мы, Настёна, восемь волков порешили! И выползня завалили! И лису, и тетерева вот, видала? — он кивнул на птицу в руках старосты, не уточняя, кто именно подстрелил пернатого.

— Видала, видала, — улыбнулась Настя, подхватывая тушку лисы, которую Игорь вытащил из мешка. — Ой, какая тощая, бедолага.

— Так, до ужина ещё время есть, давайте подналяжем на столовую, — распорядился я, скидывая с плеча жерди и кивая на постройку, которой не хватало крыши.

Мужики закивали, а Гаврила, едва сгрузив жерди и охапки веток, первым делом метнулся к своей печи. Он обошёл её со всех сторон, пощупал швы, постучал по кирпичам и, удовлетворительно крякнув, огласил вердикт:

— Готово! Схватилась, родимая. Завтра протопим первый раз по-настоящему, а пока пусть стоит, набирает крепость, — он повернулся ко мне, вытирая руки о штаны. — Ваше благородие, я своё дело сделал. Печка — зверь, тяга будет что надо. Сегодня топить рановато, завтра проверим в деле.

— Молодец, Гаврила, — сказал я, с уважением глядя на его работу. Печь и правда вышла на славу: ровная, ладная, с просторным подом и продуманным дымоходом. — Теперь берись за древки, чтобы к завтрашнему утру копья были.

— Я помогу, — вызвался Игорь.

— Нет уж, — Гаврила замахал руками, — ты на крыше нужнее, вон какой ловкий. А я один управлюсь. Ты лучше проследи, чтобы Илья молотком по гвоздям попадал, а то он сегодня и так косой на оба глаза.

— Я тебе покажу косого! — возмутился Илья. — Вот погоди, обстреляю тебя и посмотрим, кто косой.

— Обстреляй, обстреляй, — хохотнул Гаврила, подхватывая заготовки для копий и стрел и направляясь к своему дому.

Остальные дружно взялись за крышу. Дело спорилось: Сергей с Ильёй подавали доски, Андрей с Игорем ловко орудовали молотками, а я стоял наверху, принимая материал и командуя процессом. К вечеру, когда солнце почти окончательно село, крыша была закончена. Оставались окна, двери и большой общий стол, но это уже на завтра.

— Хорош! — объявил я, спрыгивая с лестницы и отряхивая руки от опилок. — Завтра всей деревней сядем, отпразднуем новоселье столовой.

Мужики радостно загалдели, предвкушая праздник. Гаврила, сияя как начищенный самовар и осматривая новую крышу, от души хлопнул рядом стоявшего Андрея по плечу с такой силой, что мой рыжий советник покачнулся и едва не выронил свою неизменную тетрадь.

— На радостях я завтра аж две порции умну! А то и три! — прогудел староста, поглаживая бороду и победоносно оглядывая собравшихся. — Пусть бабы только наварят побольше!

Андрей, потирая ушибленное плечо и бросив на Гаврилу ироничный взгляд поверх тетради, тут же парировал:

— Две порции — это, конечно, похвально, — произнёс он наставляющим тоном и задрав нос. — Но позвольте заметить: если вы съедите две, а то три порции, то на охоте у вас не только руки, но и живот трястись будет. И тогда Илья вас точно обстреляет с разгромным счётом.

— Это у меня-то живот трясётся? — возмутился Гаврила, обводя всех взглядом, ища поддержки. — Да мой живот не трясётся! Он стабильно покоится! Основательно, я бы даже сказал. Это разные вещи, понял ты, книжный червь?

— Основательный, как колокольня, — хмыкнул Илья, пряча улыбку.

— Основательный! — сквозь смех выдавил Андрей. — Так и запишу в бестиарий: «Основательный Гаврила, десять пудов, встречается за обеденным столом, опасен для запасов продовольствия».

— Ах ты ж! — Гаврила шутливо замахнулся на Андрея, но тот уже предусмотрительно отошёл подальше, прикрываясь своей драгоценной тетрадью.

— Ладно, основательные вы мои, — сказал я, отсмеявшись и поднимая руку, призывая к порядку. — Пора ужинать.

Настя Лукина, как всегда, расстаралась: наварила картошки, нажарила рыбы, выставила квас, нарезала хлеб. За столом разместились шумно — мужики, ещё не остывшие от стройки, обсуждали планы на завтра, а Гаврила, успевший насадить все навершия на древки, хвастался, что копья получаются «одно к одному, как в княжеской дружине».

И в этот момент послышался пронзительный лай.

Все разом замерли, повернув головы к воротам. К лаю добавилось испуганное кудахтанье кур Гаврилы и громогласный петушиный вопль, полный праведного возмущения.

— Волки? — подскочил Илья, хватаясь за топор.

— Не похоже, — нахмурился Сергей, поднимаясь и беря лук. — Волки так не лают. Собака это, чужая.

— Чужая? — ахнула Настя, прижимая к себе Олю.

— Женщинам и детям оставаться здесь, — скомандовал я, поднимаясь и зачем-то засовывая в карман кусок хлеба. — Остальные за мной.

Мы вышли во двор, где петух Гаврилы, взъерошенный и негодующий, возвышался на заборе, как памятник самому себе, и орал так, будто его собирались четвертовать. Куры метались по двору, кудахча и роняя перья.

У открытых ворот стояли трое.

Чуть вперёд выдвинулся высокий жилистый мужчина средних лет с всклокоченной тёмной бородой и котомкой за плечами. Одежда на нём висела лохмотьями: рубаха, когда-то бывшая синей, теперь посерела от грязи и была разорвана на плече, штаны держались на честном слове. На ногах стоптанные лапти, подвязанные бечёвкой. Глаза запавшие, но взгляд цепкий, настороженный.

Сбоку и чуть позади мужчины стояла худая, измождённая женщина лет тридцати в рваном платье и сером платке, из-под которого выбивались спутанные русые пряди.

Жещина держала за руку тощего вихрастого мальчонку лет десяти с конопушками на лице. Одет он был в короткие портки и рубаху не по размеру, а его живые, шныряющие по сторонам с жадным любопытством глаза, выдавали в нём шебутную и неугомонную натуру.

А перед ними, захлёбываясь лаем и припадая на передние лапы, крутилась тощая собака. Молодая, похожая на лайку, хвост закручен в баранку, вся чёрная, но лапы белые, будто в носках, и такая же белая манишка на груди. Собака старательно облаивала и петуха, и кур, и нас заодно.

Угрозы нет, беженцы, скитальцы. Я убрал руку с меча и пристально посмотрел прямо на собаку.

«Иди сюда, хорошая, — послал я мысли лайке. — Иди, не бойся. Угощу.»

Собака тут же перестала лаять, повернулась ко мне и, виляя хвостом, сделала несколько шагов в мою сторону. Потом, осмелев, подбежала вплотную и уткнулась мокрым носом мне в ладонь, часто дыша и заглядывая в глаза.

— Ну-ну, хорошая, — я присел на корточки, достал кусок хлеба из кармана и протянул собаке.

Пёс взял хлеб деликатно, одними губами, и тут же проглотил, не переставая вилять хвостом. А я только сейчас понял, что я взял хлеб со стола, как будто заранее зная, что он мне пригодится. Интуиция или это как-то связано с моими ментальными способностями?

— Вот те раз, — раздался сзади удивлённый голос Гаврилы. — А пёс-то сразу признал барона нашего! Мда… Я таких, как его благородие людей знаю: к ним и удача завсегда, и зверь тянется, и земля родит, и Кедр сразу нашёлся, как только барон приехал. Так что вы, люди добрые, барону нашему кланяйтесь.

Я выпрямился и обратился к пришлым спокойным, властным голосом:

— Я барон Павел Владимирович Оболенский, владелец этих земель. Кто вы, откуда и как зовут?

Мужчина вздрогнул, словно очнувшись, и шагнул вперёд, чуть заслоняя собой жену и мальчика.

— Здравия желаю, ваше благородие, — произнёс он глухим голосом, кланяясь в ноги, потом представился: — Василий я, Пономарёв фамилия, дровосек. Это жена моя, Лена, она швеей когда-то работала, а это сын наш, Прошка. — Мальчишка при звуке своего имени дёрнул головой, сверкнул глазами и чуть вытянулся, будто его на смотре представили. — А собака… — Василий замялся, — собака не наша. Приблудилась по дороге, третий день за нами идёт. Лена дала ей кость, она и увязалась.

— Ну и откуда вы? — спросил я, гладя собаку.

— Мы в Томилово жили, — ответила Лена мягким и певучим голосом, не поднимая глаз. — Хозяйство какое-никакое было, пока не пришло оно.

— Оно? — переспросил Андрей, подаваясь вперёд.

— Чудище, — прошептала Лена, хмуря брови. — Из леса вышло. Здоровенное… как бревно шестиногое, высотой с человека. Ноги как у паука, толстые, мохнатые, передвигается, как ящерица. И морда у него… — она запнулась, подбирая слова, — уродливая, с одним глазом огромным, на длинной-длинной шее.

— Гуцуп это, — выдохнул Андрей и обернулся ко мне. — Ваше благородие, это точно гуцуп, порождение Хаоса, третий ранг.

Я молча кивнул, подтверждая, и все мужики уважительно глянули на нас.

— Разворотило всю деревню, — глухо продолжил Василий, сжимая кулаки. — Кто успел, те в лес убежали, кто не успел, тех, — он осёкся, глядя в землю. — Мы в землянке жили после того. Две недели. Потом припасы кончились, пошли куда глаза глядят. Думали, всё, смерть в лесу примем. А тут вы.

Всё понятно. Так, дровосек — это хорошо, и швея не лишней будет. Да и мальчонку с собакой к делу приобщим. Но не это главное, надо по-человечески помочь людям, попавшим в беду.

— Ну что же. Вижу, что идти вам некуда, — сказал я, обводя взглядом всю троицу и задерживаясь на мальчишке, который дырявил глазами мой меч. — Добро пожаловать в Дубровку. Крышу над головой дадим, накормим, от тварей защитим.

Василий поднял на меня взгляд, хотел что-то сказать, но его голос перехватило, и он лишь коротко кивнул, сглатывая слюну. А Лена тихо заплакала, уткнувшись лицом в плечо мужа.

— Ну всё, всё, — засуетилась Настя, которая вместе с другими женщинами уже вышла во двор и теперь пробиралась к пришлым, расталкивая мужиков. — Чего стоим, чего ждём? Люди с дороги, голодные, холодные. Леночка, пойдём, пойдём, милая, я тебя в баньку свожу, у нас бочка с тёплой водой есть, отмоем тебя, одежду чистую дадим. И мальчонка твой помоется, и муж. Вы не стесняйтесь, мы люди простые, сами такое пережили.

Настя уже подхватила Елену под руку и почти тащила её к своему дому, когда в разговор решительно вступила жена старосты, уперев руки в бока.

— У нас пускай пока поживут, — твёрдо сказала она, кинув на Гаврилу быстрый взгляд. — Места у нас с Гаврилой хватит. Дети наши ведь помещались, пока не уехали, и вы поместитесь.

Гаврила напрягся и медленно повернулся к жене.

— Марина, — строго произнёс он, хмуря брови. — Ты, конечно, женщина хозяйственная и добрая, спору нет. Но кто у нас будет жить и где — это сначала барон решает, а потом я, как староста. А не ты единолично, перед всем народом, не спросивши ни меня, ни его благородие.

Марина замерла. Румянец на её щеках сменился бледностью, а руки, только что упёртые в бока, безвольно опустились. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, встретив взгляд мужа, передумала и лишь молча кивнула, отступая на полшага назад.

Я усмехнулся. Вечная борьба за власть в семье. Гаврила сейчас не столько жену осадил, сколько восстановил пошатнувшийся авторитет главы семьи и старосты. Ну что ж, пусть. Вмешиваться не буду, сами разберутся у кого будут жить.

— Не нужно споров, — подал голос Василий, выступая вперёд и чуть придерживая жену за плечо. — Мы люди простые, не избалованные. Можем и в сарае каком перебиться, пока не обустроимся. Нам не привыкать.

— Да не в этом дело, — отмахнулся Гаврила и его тон сразу смягчился. Он вздохнул и погладил бороду. — Живите у нас, конечно. Места и правда хватит. А я что, я не изверг. Просто порядок должен быть, — староста покосился на жену. — Вон столовую за два дня поставили, и вам дом быстро справим.

Лена, сжимавшая в руках узелок с пожитками, подняла на Гаврилу глаза и впервые за вечер робко улыбнулась.

— У вас столовая? — переспросила она, переглядываясь с мужем. Видимо, идея собственного дома им пришлась по душе. — Я помочь могу. По хозяйству, по кухне. Что скажете, всё сделаю. И готовить умею, и шить.

Тут оживилась Настя:

— Шить умеешь? У меня ткань есть, сможешь помочь сарафан сшить?

— Ну конечно помогу! — с готовностью ответила Лена. — И занавески для столовой могу сшить и скатерть обметать.

Пока мужики, отложив копья и топоры, знакомились с Василием с Прошкой, Лиля и Оля добрались до собаки. Лайка, наевшись хлеба и получив от меня порцию мысленного тепла, теперь разлеглась на траве, подставив пузо для чесания.

— Хорошая собачка, — приговаривала Лиля, почёсывая пса за ухом. — Красивая, чёрненькая, лапки в носочках. Ты чья? Ничья? Будешь нашей?

Собака, совершенно разомлевшая от ласки, перевернулась на спину и задрала лапы. Оля, робея, протянула руку и коснулась белой манишки. Пёс извернулся и лизнул её в нос, и Оля захихикала, утираясь рукавом.

— А как зовут пёсика? — спросила Лиля, оборачиваясь ко мне.

— Как пса назовёшь, так он и служить будет, — ответил я, подымаясь на ноги и на ходу придумывая имя животному. — Назовём Верным, будет наш дом охранять и с нами на охоту ходить. Верный, слышишь меня?

Пёс повернул голову на звук моего голоса, вскочил на ноги и посмотрел на меня, чуть повернул морду. Хм, не иначе как вопросительно посмотрел. А что, если?..

«Лежать», — мысленно послал я команду, глядя псу прямо в глаза и вкладывая в импульс образ: собака, лежащая на земле, лапы вытянуты, голова на земле. Верный перестал вилять хвостом, поднял морду и уставился на меня с выражением глубокой задумчивости. Ложиться он не стал, а продолжал сидеть, склонив голову набок и навострив уши.

— Ну, ничего, — пробормотал я, почесав пса за ухом. — Будем тренироваться. Каждый день.

Я перевёл взгляд на своего рыжего советника, который втолковывал Василию что-то про монстра, который разгромил их деревню.

— Андрей, — позвал я и мой помощник тут же подскочил ко мне. — Знакомься, это Верный, наш новый начальник охраны. Сколоти ему конуру, поставь у нашего дома и, вообще, поставь на довольствие.

— Слушаюсь, ваше благородие! — воскликнул Андрей, здороваясь с собакой за лапу. — Будет сделано в лучшем виде!