Радость, охватившая корабль после «уничтожения» флагмана адмирала Д'Орвилля, быстро померкла.

Сидя за столом, Хонор наблюдала, как стюард разливает кофе. В полной тишине яркий аромат заполнял маленькую переговорную, но перед Хонор стюард первого класса Макгинесс поставил чашку с горячим какао. Хонор никогда не могла понять, как кофе при всем его чудесном запахе может быть таким отвратительным на вкус. «Возможно, – снова подумала она, – мантикорские кофейные деревья как-то мутировали в новой среде». Хотя офицеры КФМ с таким удовольствием поглощали эту жижу, что дело, скорее всего, было в чем-то еще.

Впрочем, других удовольствий у них сегодня явно не намечалось.

Хонор подавила вздох и с каменным лицом отпила еще какао. На больших маневрах они отработали даже лучше, чем она надеялась, но в дальнейшем положение сильно ухудшится. Д'Орвилль и командиры его эскадрилий поняли, какую свинью подложил им «Бесстрашный», и явно захотели убедиться, что такого больше не повторится. Более того, они затаили на «Бесстрашного» обиду (несмотря на то, что Д'Орвилль лично выразил восхищение их маневром), особенно когда дредноуты развернулись и погнали Агрессора, нанеся ему сорок два процента потерь.

Капитаны Д'Орвилля дождались своего часа на следующих маневрах. Хонор подозревала, что некоторые из них больше стремились приструнить «Бесстрашного», чем выиграть: из четырнадцати «соприкосновений» тринадцать закончились «уничтожением» легкого крейсера, и только дважды (не считая «Короля Рожера») Хонор смогла забрать с собой противника.

Это тяжело ударило по боевому духу ее людей. Особенно трудно было спуститься с небес на землю после того, как они разнесли флагманский корабль, и от комментариев адмирала Хемпхилл легче не становилось. Леди Соня была страшно подавлена тем, как просто ее секретное оружие, и, разумеется, надежды на повышение были повержены, когда противник все понял. Постепенно тон ее сообщений для «Бесстрашного» из хвалебного стал недовольным, а потом и вовсе уничижительным. Она прекрасно знала, что Хонор не виновата в случившемся, но обиды это не умаляло.

Команда «Бесстрашного» тоже не жаловала нового капитана. Уважение, которым они прониклись к ней после первого успеха, гордость за себя и корабль выветрились. Любой впал бы в уныние после стольких «смертей», но Агрессоры только подливали масла в огонь, вовсю злорадствуя. Упадок духа плох для команды в любой ситуации, но для корабля с новым капитаном он мог стать катастрофой. Мысли могли возникнуть самые разные: что, если капитану Харрингтон просто разок повезло и она не так уж хороша? Что, если и в реальном бою она всех спустит в гальюн?

Хонор прекрасно знала, о чем они думают: на их месте у нее были бы те же мысли. Но если они были огорчены, то что должен испытывать тот, кто сидит в капитанском кресле!

– Ну что ж, леди и джентльмены, – наконец сказала она, поставив чашку с какао на блюдце. Кофейные чашки зазвенели в ответ, офицеры выжидающе уставились на нее.

Хонор решила регулярно встречаться со старшим комсоставом. По уставу такие совещания не были обязательными, и многие капитаны сваливали их проведение на старпомов, раз уж те все равно обеспечивали порядок на корабле, но Хонор предпочитала получать отчеты лично. Пусть она и прилагала все усилия, чтобы не принижать авторитет старпома, она была уверена, что офицеры эффективнее взаимодействуют друг с другом и начальством, если могут рассказать капитану о своих проблемах и достижениях, обсудить нужды подразделений. Эта система отлично работала на «Крыле ястреба» – эсминец был обязан многими успехами офицерскому энтузиазму. Но на «Бесстрашном» было по-другому: новые подчиненные Хонор боялись, что она накинется на них за неудачи, и не стремились ничего с ней обсуждать.

Их каменные лица и деревянные позы говорили Хонор о ее провале. Экипаж был в полном составе, кроме лейтенанта Уэбстера, офицера связи, который нес вахту… Впрочем, толку от этого было немного.

Лейтенант-коммандер Маккеон с загадочным, ничего не выражающим лицом сидел напротив Хонор с дальней стороны стола – его собранность не была нарушена даже катастрофическими маневрами. Лейтенант-коммандер Сантос, старший инженер, выше которой стоял только Маккеон, расположилась справа, уставившись в пустой экран датапада, будто стараясь полностью абстрагироваться от происходящего. Астрогатор-лейтенант Стромболи, полноватый силач с густыми темными бровями, ссутулился, будто ребенок, боящийся дуться при взрослых. Щеголеватый стройный лейтенант Веницелос сидел напротив него, осматриваясь нарочито отсутствующим взглядом, но в его рассеянности читался вызов – «только посмей обвинить нас во всех неудачах» – и страх, что Хонор его все же обвинит.

Рядом со Стромболи устроился капитан Никос Пападапулос в идеально отглаженной черно-зеленой униформе королевской морской пехоты Мантикоры – в отличие от остальных, он казался расслабленным, пусть и витал в мыслях. Впрочем, морская пехота жила по своим законам: на корабле они были, по сути, пассажирами и прекрасно это знали – неудачные флотские маневры их не касались. Они плыли куда надо, делали, что скажут, а если моряки облажались на своей вахте, пусть сами и разбираются.

Капитан-лейтенант медицинской службы Лоис Сушон заняла место напротив Пападапулоса. Хонор изо всех сил старалась не злиться на нее: Харрингтоны оба были врачами, отец дослужился до звания Сушон, прежде чем уйти в отставку, поэтому Хонор знала, как много хороший доктор может сделать для корабля. Вот только Сушон выглядела еще равнодушнее Пападапулоса. Врачи были специалистами, а не линейными офицерами, соблюдающими субординацию, а узколицую раздражительную Сушон и вовсе ничего не интересовало за пределами медотсека. Хуже того, она и к заботе о здоровье команды относилась как к досадному неудобству – в глазах Хонор это был смертный грех для врача.

Она перевела взгляд с Сушон на оставшихся офицеров по обе стороны от Маккеона. Ариэлла Бландинг, офицер снабжения, младше всех по званию, выглядела так, словно боялась, что капитан набросится на нее, хотя каптеры со своей задачей справились. Она была невысокой, с милым овальным лицом и бегающими глазами, как у мышки, оказавшейся перед кошачьей стаей.

Лейтенант Мерседес Бригхэм была ее полной противоположностью – казалось, их посадили напротив, чтобы подчеркнуть контраст. Бландинг была юной и светлокожей, а Бригхэм годилась Хонор в матери, и лицо у нее было смуглое, обветренное. На «Бесстрашном» она служила штурманом – должность эта уходила в прошлое, но Бригхэм не волновалась. Она так и не поднялась выше лейтенанта и прекрасно понимала, что повышение ей уже не светит – слишком задержалась на своей должности. Но все же ее располагающее живое лицо неизменно выражало спокойную уверенность. Пусть сейчас она выглядела такой же отстраненной, как остальные, но, по крайней мере, не боялась капитана.

«И то хлеб», – подумала Хонор, с трудом удерживаясь от того, чтобы не крикнуть им: «Соберитесь, рохли!» Это ничего не дало бы, только убедило бы их, что тревога оправданна. Она прекрасно знала, чего они боятся: некоторые капитаны постоянно срывались на офицеров – кто-то же должен нести ответственность за неудачи. Ожидание команды, что их капитан будет поступать так же, прямо-таки висело в воздухе, Хонор даже перестала брать с собой на встречи Нимица, очень чувствительного к таким вещам.

– Старпом, доложите статус запроса на повторное обеспечение, – обратилась она к Маккеону. Тот бросил взгляд на Бландинг и выпрямился.

– Нам назначили погрузку на понедельник, в двенадцать тридцать, мэм, – ровным тоном сказал он. Слишком ровным. Любые личные контакты с Хонор Маккеон свел к абсолютному минимуму, окружив себя стеной, через которую не пробиться. Но на приказы он реагировал быстро, работал эффективно, и компетентность его была очевидна – не к чему было придраться.

Хонор прикусила язык, чтобы не рявкнуть. Старпом на корабле был отражением капитана, правой рукой, мостом между ним и командой. Маккеон ничем из перечисленного так и не стал. Он был слишком хорошим офицером, чтобы публично обсуждать провал «Бесстрашного» – или его капитана, – но многозначительное молчание говорило само за себя. Хонор чувствовала холод не только от него – остальные офицеры начали перенимать его отношение.

– Что по дополнительным пусковым модулям, которые мы запрашивали? – спросила она.

– Ничего, мэм. – Маккеон вбил в датапад заметку. – Пошлю еще запрос.

– Благодарю. – Хонор подавила вздох и повернулась к Доминике Сантос. – Коммандер, доложите статус апгрейда гравикопья, – спокойно потребовала она, стараясь не выдавать отчаяния.

– Думаю, к концу вахты придется заменить схемы конвергенции и прогнать онлайн-тест, мэм, – ответила Сантос, застучав по собственному мемпопаду. На Хонор она так и не взглянула. – Потом следует…

* * *

Алистер Маккеон откинулся в кресле, слушая доклад Сантос, но не мог сосредоточиться – он смотрел на профиль Харрингтон, и неприязнь разъедала его горло, словно кислота. Капитан выглядела, как всегда, спокойной и собранной, отчего отторжение становилось только сильнее. Он и сам был тактическим офицером и понимал, что ей дали невыполнимое задание, и все же не мог избавиться от мысли, что справился бы лучше. «Хотя бы потому, что хуже справиться невозможно», – ядовито подумал он и тут же почувствовал укол вины.

Черт, да что с ним такое происходит? Он должен был вести себя как профессионал, а не как завистливый мальчишка! Его работа – поддерживать капитана, воплощать ее идеи в жизнь. Неспособность преодолеть свои чувства – просто позор! Но стоило ему начать себя стыдить, как сделалось еще хуже.

Сантос закончила доклад, Харрингтон обратилась к лейтенанту Веницелосу. Все это была задача Маккеона. Он должен был вести встречу, привлекать внимание капитана к проблемам, требующим ее вмешательства, и постепенно поднимать ее авторитет. Вместо этого он загонял себя в угол: смириться не выходит, но, если он не будет выполнять свою работу, Харрингтон совершенно справедливо решит, что доверять ему нельзя, и тогда у него не будет ни шанса проявить себя.

Он знал, чем это закончится: одному из них придется уйти, и это будет не капитан. «Она этого и не заслужила», – подумал Маккеон, неспособный врать себе даже в мыслях.

Он оглядел переговорную и вдруг запаниковал. Он ведь может все это потерять! Да, ему не судьба командовать «Бесстрашным», но собственные действия – или бездействие – могут лишить его должности. Но хоть он прекрасно это знал, знаний было недостаточно. Впервые за всю его карьеру простого чувства долга не хватало. Он просто не мог ничего поделать со своим презрением и ощутил вдруг ужасный соблазн признаться в своих чувствах, рассказать капитану, как подвел ее, попросить найти выход для них обоих. Он видел в ее больших карих глазах, что она выслушает его и не станет винить, что в ее высоком голосе не зазвучит презрение.

И вот поэтому он не мог ничего ей сказать. Ведь это значило капитулировать, признать, что Харрингтон заслужила пост, которого не смог заслужить Алистер Маккеон.

Он стиснул зубы и молча вытер чехол датапада.

* * *

Запищал интерком, Хонор нажала на кнопку.

– Офицер связи, мэм, – ответил морпех-часовой, по традиции стоявший у двери, и она удивленно подняла брови.

– Войдите.

Дверь с шипением отъехала, пропуская лейтенанта Сэмюэля Хьюстона Уэбстера в дневную каюту.

Хонор указала ему на стул, стоявший напротив ее места. Нимиц, приподнявшись на задних лапах, приветственно бликнул долговязому лейтенанту. Древесный кот, по обыкновению, зеркалил чувства Хонор. Она презирала капитанов, заводивших любимчиков среди офицеров, но, если бы ее заставили выбирать такового, она остановилась бы на Уэбстере.

Из всех офицеров «Бесстрашного» он был самым веселым и совершенно не боялся своего капитана. А может, его просто не волновало, что недовольство адмирала Хемпхилл может перекинуться и на него. Уэбстер был молод, высок, рыж, костляв и очень хорош в работе. А еще приходился третьим кузеном герцогу Нового Техаса. Хонор с такими знатными подчиненными зачастую чувствовала себя неуютно, но рядом с Уэбстером она могла расслабиться.

Она приветственно улыбнулась, но, к удивлению, он не улыбнулся в ответ. Его невзрачное лицо, на котором выделялся мощный фамильный подбородок, выглядело даже несчастным.

Он положил планшет на бортовой журнал.

– Мы только что получили сообщение из Адмиралтейства, мэм, – сказал он. – Приказано отправляться в новый пункт базирования.

От его тона, от того, что он принес новость лично, а не передал по мессенджеру или интеркому, Хонор охватил страх. Она изо всех сил постаралась придать лицу выражение спокойной заинтересованности и взяла планшет, но, вчитавшись в краткий приказ, все-таки прикусила губу.

О боже. Станция «Василиск». Она знала, что огорчила Хемпхилл, но не думала, что до такой степени!

– Понятно, – невозмутимо сказала Хонор и, отложив планшет, откинулась в кресле, запрокинув голову. Нимиц тут же прыгнул подруге на плечо, обернул пушистый хвост вокруг ее шеи, словно защищая. Хонор почесала его макушку.

Уэбстер молчал. Да и что тут скажешь!

– Что ж… – Хонор глубоко вздохнула. – По крайней мере, теперь мы все знаем.

Она прижала большой палец к экрану, формально принимая приказ, и отдала планшет Уэбстеру.

– Передайте информацию коммандеру Маккеону, пожалуйста, и скажите, что я буду очень признательна, если они с лейтенантом Стромболи и лейтенантом Бригхэм перепроверят и обновят карты системы Василиск.

– Есть, мэм, – тихо ответил связной, встал, отдал честь и вышел. Стоило двери захлопнуться за ним, как Хонор зажмурилась от боли.

Василиск – это не пункт базирования. Это ссылка. Изгнание.

С Нимицем на руках она прошлась по комнате. Кот мурлыкал изо всех сил, но даже его усилия не могли разогнать черные тучи отчаяния. Что у нее осталось? Офицеры, боящиеся ее как огня, старпом, неприступный, как айсберг, команда, винящая ее в неудачах корабля, а теперь еще и это.

Она закусила губу, пока слезы не выступили на глазах. Какой счастливой и гордой она была, когда приняла командование! Но теперь эти чувства окончательно превратились в воспоминания – ей хотелось только плакать.

Хонор замерла, глубоко вздохнула и, обняв Нимица, посадила его обратно на плечо. Что ж, они заметают «Бесстрашного» и его капитана под ковер, выгоняют из класса, чтобы не позорить адмирала Хемпхилл. И ничего с этим не поделаешь, остается лишь проглотить горькую, незаслуженную обиду и с честью выполнять свои обязанности. «И, – твердо сказала она себе, – даже если Василиск и стал чистилищем для КФМ, все это неважно».

Она вернулась к столу, стараясь не думать о том, как отреагирует на эти новости команда, и вбила название «Василиск» в поисковик базы данных. Не столько ради информации, сколько из надежды, что это сгладит обиду. Василиск не выглядел как место ссылки. Экономика системы стабильно росла, принося королевству немалый доход. Нельзя было сбрасывать со счетов и стратегическую важность. Защищать единственную внесистемную территорию Мантикоры было даже в чем-то престижно.

Мантикора как система двойной звезды класса G0/G2 не была похожа ни на одну систему в исследуемой галактике, ведь в ней обнаружилось сразу три планеты земного типа: Мантикора, Сфинкс, где родилась Хонор, и Грифон. Пригодного для жизни пространства было так много, что королевство исторически не стремилось к экспансии в другие системы и обходилось без нее пять земных веков.

Оно, быть может, и дальше продолжило подобную политику, если бы не мантикорская тоннельная сеть и угроза вторжения хейвенцев.

Хонор покрутилась на стуле под мурлыканье расслабившегося Нимица и поджала губы.

Мантикорская тоннельная сеть была так же уникальна, как сама система: она, в отличие от остальных, обладала шестью дополнительными терминалами, и астрофизики доказывали, что, исходя из данных, существует еще один – нужно лишь провести расчеты, чтоб его обнаружить.

Сеть играла большую роль в обогащении Мантикоры. Максимальная скорость, которую мог выжать в гиперпространстве торговый корабль, превышала световую где-то в тысячу двести раз. При таких параметрах полет от Мантикоры до Старой Земли мог длиться больше пяти месяцев, тогда как через терминал Беовульф можно было быстро добраться до Сигмы Драконис всего лишь в сорока световых годах от Солнечной системы.

Коммерческие преимущества были очевидны, и далеко раскинувшиеся терминалы начали притягивать торговые флотилии, вот только, чтобы добраться до этих точек, требовалось пройти через центральный терминал, а значит, и мантикорское пространство. Пошлины в королевстве были едва ли не самыми низкими в галактике, но сама логистика предполагала высокую прибыль, и так королевство быстро стало главным складом и коммерческим хабом сотен миров.

Однако логистическое преимущество также сделало сеть угрозой. Если через нее могут пройти мультимегатонные грузовые суда, значит, смогут и супердредноуты. Такой экономически лакомый кусок не мог не притягивать взгляды жадных соседей. Мантикорцы, разумеется, веками знали об этом, но не слишком беспокоились, пока Хейвенская Народная Республика не превратилась в угрозу.

После двух земных веков дефицита и сокращающегося благосостояния Хейвен решил, что ради его граждан, привыкших к определенному уровню комфорта, нужно встать на путь завоевания и захватить новые ресурсы. За последние пять столетий хейвенский флот доказал, что решение это было успешным. Двенадцать стандартных лет назад Хейвен уже завладел одним терминалом – Звездой Тревора, – и Хонор не сомневалась, что Республика хочет наложить лапу и на все остальные. «Особенно на центральный, – подумала она со знакомым холодком, – потому что без Мантикоры польза от остальных терминалов будет ограничена».

Королевство присоединило Василиск сразу после открытия, двадцать с чем-то мантикорских лет назад. Вокруг звезды класса G5 оборачивалась единственная пригодная для жизни планета, и это усложнило задачу, потому что на ней вдруг обнаружились разумные обитатели. Либералы были в ужасе от решения «покорить» аборигенов, прогрессивисты, в свою очередь, противились присоединению, потому что понимали: однажды Хейвен положит глаз на Силезскую конфедерацию и пойдет на нее через Василиск. Они боялись, что суверенитет Мантикоры в их глазах будет выглядеть провокацией. По мнению прогрессивистов, Хейвен нужно было подкупать и умасливать, а не раздражать. А что до консерваторов – все, что угрожало вытащить их из зоны политического комфорта, предавалось анафеме.

Это объясняло, почему Василиск стал камнем преткновения для стольких политических фракций. Центристы и лоялисты смогли протащить аннексию с крошечным перевесом голосов в Палате лордов, несмотря на то что Палата общин (включая самых упертых сторонников либеральной партии) вполне ее поддерживала. Однако, чтобы Палата лордов ее приняла, требовалось пойти на многие ограничения, включая дурацкий, по мнению Хонор, договор о недопустимости развертывания в системе постоянных баз и минимальном присутствии флота.

Казалось бы, раз невозможно послать много кораблей, отправлять нужно лучших, учитывая, что объем торговли через новый терминал рос не по дням, а по часам. Вот только с тех пор, как сэр Эдвард Яначек стал Первым лордом Адмиралтейства, дела обстояли совсем иначе.

Яначек был не первым адмиралом, склонным преуменьшать важность Василиска, но его предшественники хотя бы основывались на чем-то кроме личных политических предпочтений. Насколько понимала Хонор, теория, зародившаяся еще до Яначека, гласила, что бессмысленно направлять большие силы в систему, которую все равно не получится удержать. Даже многие сторонники аннексии воспринимали базу как шахтерскую канарейку, которая своей гибелью предупредит об опасности флот Мантикоры. У всех сторон бытовало мнение, что незачем выделять на оборону больше кораблей, чем требуется.

Яначек, разумеется, довел ситуацию до апогея: приняв командование Адмиралтейством, он снизил военное присутствие в Василиске ниже оговоренного минимума, потому что считал систему угрозой и бременем, а не преимуществом. Будь его воля, он проигнорировал бы ее совершенно, но его никто не спрашивал, поэтому он просто решил приберечь корабли. Таким образом, станция «Василиск» стала для королевского флота местом ссылки. Свалкой. Базой, куда отправляют самых некомпетентных или тех, кто чем-то прогневал их превосходительств.

Как коммандер Хонор Харрингтон и команда КЕВ «Бесстрашный».