Антошка не ожидал, что так быстро приобретёт привычки римлянина. Если бы ему сказали месяц назад, что в каникулы он будет вставать на рассвете, – посмеялся бы. А теперь вставал легко, иногда даже до того, как в комнату заходил Фрак.

Почему «месяц назад»? Конечно, календарь здесь был. Римляне его и создали. Римские календы – это первый день каждого месяца. Но календари на стенах здесь не висели. Надо было делать зарубки на чём-нибудь, как путешественник на необитаемом острове.

Антошка нашёл лишь одно оправдание своей невнимательности – римская жизнь была однообразной. Утром тренировки, днём прогулки по окрестностям, занятия с Фотием и Леоном. Потом ужин до темноты, а в темноте уже клонит в сон. И никаких других развлечений! Можно читать книги, если грамотен. В ближайшем городке нет даже захудалого театра или стадиона. Колизей есть в Риме: если хочешь зрелищ, отправляйся в столицу. Кстати, как побывать в Риме и увидеть Колизей и бои гладиаторов? И вообще увидеть настоящую битву с копьями, мечами, баллистами и катапультами?

Антошка на миг замечтался, но потом сам же на себя и рассердился. В Колизее, между прочим, люди умирают всерьёз. И на войне тоже. В битве удобных кресел не предусмотрено. Подглядывай издали, а хочешь хорошо рассмотреть – встань в первый ряд и вспоминай потом всю жизнь. Если выживешь.

Нет времени скучать только у рабов. Например, на кухне трудятся восемь человек. Дело даже не в том, что иногда за стол садятся пятьдесят гостей – как завтра на свадьбе. К примеру, если бы он захотел на римской кухне приготовить чай… Ладно, не чай, а горячую воду с мёдом. Значит, надо затопить печь. Хорошо, если дрова наколоты, если нет – наколоть. Принести воду. На виллу проведён водопровод, но вода для кухни собиралась в небольшом водоёме на заднем дворе. Вскипятить воду… кстати, потом помыть посуду. Чаша – это ничего, а если сковорода, на которой поджарили мясо? А таких сковородок, противней, чугунков, форм для теста перед праздником используют не меньше пятидесяти.

И в остальном так же. Чтобы было тепло в доме, чтобы в сосудах была вода, а на столе хлеб, нужна постоянная, трудная, обычно грязная работа. Её и делают рабы.

– А часто ли они убегают? – спросил Антошка.

Братья объяснили, почему это происходит редко. В прошлом, когда в Италии и в Греции было множество городов-государств, беглый раб мог добраться до другой страны и начать жизнь свободного человека. Как рассказывал Фотий, войны в старой Греции были радостью для рабов: хозяеваначинали обходиться с ними милостиво. Теперь же никакого смысла бежать нет: раба, который доберётся из Галлии в Египет или Грецию, поймают и вернут. Поэтому рабы стараются не сбежать, а хорошо устроиться при хозяине.

– Если хозяин добрый, а главное, держит слово, как наш отец, – уточнил Марк, – то раб имеет свою грядку в поле и свою скотину в хозяйском стаде. Рабу разрешают жениться, иметь детей, оставить доход в наследство и даже выкупиться на волю. Иногда рабов отпускают. К примеру, учителя Фотий и Леон – вольноотпущенники. Они получили свободу, но остались в нашей семье. А могли бы жить отдельно: Фотий – открыть риторскую школу, а Леон – зарабатывать врачеванием. Но они живут с отцом.

– Им хорошо, а нам ещё лучше, – усмехнулся Тит. – Помнишь, Марк, школу, которую мы посещали в Риме? Школьный учитель был свиреп, как волкодав, которого виллик спускает с цепи после заката.

– Ты-то на что жалуешься? – вздохнул Марк. – Этого школьного пса обычно дразнил ты, а укусы доставались мне.

* * *

Уроков в этот день не было – вилла готовилась к свадьбе. Рабы натягивали гирлянды, привозили повозки цветов и зелёных ветвей для украшений, на кухне шла непрерывная стряпня.

Братья рассказали Антону, что жениха для дочери выбирал отец. Проследил, чтобы будущий муж был благородного рода, без дурных наклонностей. А главное, чтобы любил невесту.

– На примете были два жениха, – сказал Тит. – Отец, чтобы окончательно выбрать, распустил слух, будто у нашей семьи конфискована собственность. Это было в те дни, когда мы уезжали из Рима, поэтому слух казался правдоподобным. Один жених забыл про нашу сестру, а второй, Публий, сказал: «Без ожерелья отцовских земель она еще красивей». Тогда отец открыл ему правду и назначил день свадьбы.

– Неужели девушка не может сама найти себе жениха? – спросил Антон.

– Как это? – удивились братья.

– Ну, они могли бы встретиться…

Антон задумался: и правда, где бы они могли встретиться? Он уже знал, что в начальную школу ходят и мальчики, и девочки. Но потом мальчики обучаются риторике и другим наукам, которые в Риме считаются благородными. А девочки сидят дома, привыкают вести хозяйство, рукодельничать. Когда родители идут в гости, то редко берут с собой дочерей. Но если и взяли, если девушка увидела юношу, как им продолжить знакомство? Тит рассказал ему, что и в римский Колизей, и в провинциальные цирки и театры ходят мужчины. Иногда матроны – замужние женщины. Девушкам там нечего делать. Нет и танцев, по крайней мере, привычных. Есть профессиональные танцовщицы на пирах. Юноши, – правда, не все – учатся греческому танцу, чтобы держать осанку. А клубов и дискотек здесь нет. Кстати, у девушки из бедной семьи, которая сама ходит за водой и на рынок за провизией, есть преимущество – ей проще встретить будущего жениха, такого же бедняка. Дочь благородного человека видит жениха лишь в день помолвки.

– Но разве это справедливо? – удивился Антошка.

Братья стали горячо возражать. Да, когда-то в Риме жених покупал невесту за один асс – медную монету. Но и тогда женщину спрашивали: хочет ли она стать матерью детей этого человека. А сейчас замужняя женщина, матрона, пользуется такой свободой, какой не найти нигде в мире.

– Даже у греков, столь любящих разные искусства, – язвительно заметил Марк, – жёны безвылазно живут в отдельной половине дома. У нас же, римлян, жёны свободно ходят в общественные места.

– Кстати, – добавил Тит, – Марциал и Ювенал немало написали о жёнах, тиранящих мужей, но ничего – о мужьях, тиранящих жён. Но Публию повезло с будущей женой: у Эмилии доброе сердце. Она не тиранила меня, даже когда я сплетал сеть из её нитей для вышивания. И не жаловалась отцу. «Что ещё важнее», – подумал Антон.

Жених Эмилии был всего лишь на пять лет старше невесты. По словам братьев, разница в возрасте могла быть значительно больше. Недавно Публий получил должность квестора в одном из испанских городов и скоро отбывал туда с будущей женой.

Свадьбу неспроста устроили на вилле, а не в Риме. По римским обычаям, не гости приносили подарки и собирали деньги на выкуп невесты. Наоборот, деньги и подарки давали пришедшим.

– Отец не скуп, – пояснил Марк. – Но там, где раздают сестерции, всегда много незваных гостей, и праздник они не украсят.

Вечером Эмилия простилась с игрушками и детской одеждой. Её вещи отнесли к алтарю домашних ларов. Антон уже знал, что языческое жертвоприношение – это не обязательно полное сжигание жертвы. Вот и сейчас сожгли только маленький детский платочек, а остальную одежду и игрушки оставили на алтаре. Потом они достанутся другим детям. На голову девушки повязали красный платок, Эмилия в нём сразу повзрослела.

И всё равно Антошке было немного жалко невесту. «Может она не торопится замуж, может, ей бы хотелось ещё пожить с отцом и братьями?» – думал он.

После жертвоприношения Луций Эмилий обратился к Антону:

– У римлян есть обычай: после брачного пира невесту отводят в дом жениха трое мальчиков. Один несёт факел, двое ведут девушку за руки. Ты готов быть одним из них?

Антошка согласился. Он думал, что остальные двое – Марк и Тит, но это были соседские дети.

– Им нельзя идти, потому что они родные братья невесты? – спросил Антон.

– Не только. У мальчиков, ведущих невесту, должны быть живы и отец, и мать. У тебя они живы.

– Да, – подтвердил Антон. А про себя подумал: «Правильно сделал, что ни разу не спросил Марка и Тита про их маму».

* * *

Как выяснил Антон, выбрать день свадьбы римлянам непросто. Её нельзя играть в марте – месяце, посвящённом Марсу, богу войны, – иначе супруги будут воевать между собой всю жизнь. Антошка решил расспросить друзей, чьи родители поженились в марте, что у них в семье: мир или война?

Нельзя играть свадьбу и в мае. В мае праздник Лемурий – умиротворение неупокоенных душ: вот уж нежеланные гости на свадьбе! А еще были календы, иды, дни поминовения умерших…

Но счастливый день всё же был выбран. Ранним утром жрец-авгур провёл ауспиции – гадания по птицам. Ворон полетел вправо от него, и день окончательно признали счастливым.

Эмилия была одета в ярко-красное платье поверх туники. На голове пламенел большой жёлто-красный платок, а поверх него – венок, сплетённый невестой. Издали она напоминала яркую тропическую птицу. Жених был в белоснежной тоге и тоже с венком. «Красивее, чем у нас, когда жених в чёрном костюме», – подумал Антошка.

Все гости были в тогах. Марк и Тит тоже надели небольшие детские тоги. Это одеяние напоминало Антону простыню, в которую заворачиваются после парилки. Правда, сам он так же красиво завернуться не смог бы, этому надо учиться. Он уже знал: тога – главный признак свободного римского гражданина.

Бракосочетание проходило в доме, в атриуме. Загс римлянам не нужен – достаточно свидетелей, а внести запись у местного квестора можно и потом.

Молодых подвели к алтарю, украшенному цветами. Впереди шла пронуба – замужняя женщина, не бывшая в разводе. Гости шушукались, что сейчас такую женщину можно найти только в провинции, а скоро и в провинции не останется, придётся приглашать из далёких варварских земель.

Как отметил Антошка, римляне относились к браку в пять раз серьёзнее, чем в России. У нас жениха и невесту в загс сопровождают двое свидетелей, а здесь – десять. Каждый из них поставил подпись под брачным контрактом. Пронуба спросила жениха и невесту, согласны ли они.

– Где ты Гай, там и я – Гайя, – громко и весело ответила Эмилия. Молодожёны обменялись кольцами.

Пронуба соединила правые руки невесты и жениха. Раздались аплодисменты, крики приветствия.

«Был бы у меня на мобильнике свадебный марш Мендельсона, можно было бы включить», – подумал Антошка. Но свадебного марша у него не было, да и мобильник остался в комнате.

Затем начался свадебный пир. Рабы – все, кто прислуживал гостям, были в новеньких туниках и венках, – помогли гостям возлечь на свои места. Антошке, как и остальным детям, место в триклинии не досталось, и он пошёл в соседнюю комнату. За столом пришлось сидеть – эта привычная поза его обрадовала.

Каждому гостю достался подарок – колечко, камушек, кусок ткани, свёрток с монетами. Подарки заранее положили на стулья и табуреты. Раб-номенклатор проследил, чтобы каждый гость получил свой подарок. Антошке досталась толстая медная цепочка.

– Это чтобы ты носил свой маленький амулет, – сказал Марк. Антон оценил предусмотрительность мастера: цепь была рассчитана на вес мобильника, хотя «амулета» он в руках не держал.

Угощение на свадебном пиру, конечно, оказалось пышнее, чем на обычном ужине. Но в целом – обычная римская трапеза. Антошке понравились свадебные пирожные – на самом деле, сладкие пышные булочки, для которых не пожалели мёда и масла. Потом оказалось, что эти булочки гости уносят с собой на память о свадебном пиршестве. Антон предпочёл их съесть. А также следил, чтобы ему в чашу наливали только мульсум.

Зато посуда на свадебном пиру была не такой, как каждый день: и медные чаши, и стеклянные кубки, оправленные свинцом. Антон вспомнил, что свинец вреден, что он вступает в какие-то химические реакции и может привести к отравлению организма. Решил было после пира поговорить с Луцием Эмилием, посоветовать не использовать свинцовую посуду. Но как объяснить её вред? Мама когда-то рассказывала, да он пропустил мимо ушей все объяснения, кроме окончательного вывода. Лучше и не пытаться.

Антошка вздохнул и принялся пировать. Скоро нашёлся собеседник – отставной примипил. Марк сообщил шёпотом, что это главный центурион легиона, стоящий в бою возле знамени. Старый вояка, не раз переходивший Рейн, долго пытался понять, к какому племени принадлежит гость сенатора. О племени руссов он ничего не знал, но, когда упомянул тевтонов, а Антон сказал, что руссы их часто побеждали и даже брали их столицу, центурион проникся уважением к прежде незнакомому народу. Марк сидел рядом, жадно слушая разговоры о военных кампаниях.

Рядом грустил Тит. Фотий и Леон уговорили отца отменить прочие кары, но всё равно он был приговорён целый месяц пить за ужином только чистую воду. Леон и Марк уверяли, что это полезно: Леон сочувственно, Марк со злорадством.

В столь длинном наказании Тит был виновен сам. Его наказали всего на неделю. В первые дни он обижался, но потом сочинил речь в защиту воды, доказывающую, что трезвенники берут власть, а такие пьяницы, как Антоний, муж Клеопатры, её теряют.

– Ты убедил меня, – с улыбкой ответил отец. – Ты не коснёшься вина ещё месяц.

* * *

Уже стемнело, в зал внесли светильники.

Гости утомились, некоторые дремали. Антошка тоже начал клевать носом: даже освещённая римская комната напоминала спальню с ночником и клонила в сон.

Кто-то тронул его за рукав.

– Мальчик, ты готов вести невесту в дом жениха?

Антошка вспомнил свою роль, встал и пошёл в атриум.

Эмилия уже стояла напротив двери. Мальчик, ровесник Антона, держал её за левую руку, ещё один, с факелом, стоял впереди.

Антошка тоже взял невесту за руку.

– Я волнуюсь, – прошептала Эмилия. – Антон, расскажи о ваших свадебных варварских обычаях.

Антошка уже давно не обижался на слово «варвар» – ну, принято здесь так говорить, что поделать. Рассказал, как на свадебном пиру кричат «горько», как молодожёнов встречают хлебом-солью, и им нужно есть каравай, как похищают невесту. Здесь, кстати, молодожёны тоже делили старинный каравай из грубой муки, но без соли.

Эмилия улыбалась. От неё сильно пахло сладкими духами. Остальные гости, и женщины, и мужчины, использовали такие же сладкие, пряные ароматы. В современном парфюмерном магазине они были бы приторны, а здесь – натуральны и вполне терпимы.

Шествие началось. Позади несли прялку и веретено – невеста прежде пряла в доме родителей, а теперь будет прясть для мужа. По обе стороны толпились гости, в них швыряли пригоршни орехов. Эмилия шёпотом объяснила Антошке, что орехи – детская забава, жених стал взрослым и прощается с детством.

«Хорошо, что не в нас орехи кидают, – подумал Антон, – таким орешком да по макушке…»

Путь освещал не только факел. Повсюду висели большие лампы и фонарики из разноцветной бумаги. Можно было бы рассказать про фейерверк, но как объяснить? Ведь здесь ещё не знают, что такое порох.

Своего дома у жениха в округе не было. Временным жилищем молодых стал небольшой флигель, пристроенный к вилле, украшенный и уютный. Жених ждал на пороге. Он подхватил невесту на руки и внёс в дом. Грянул всеобщий радостный крик: Антошка тоже что-то кричал.

Толпа разошлась – кто-то отправился восвояси, а кто-то вернулся в дом завершать пир.

* * *

Антошке не спалось не только потому, что в доме ещё пировали. Он рассказал Эмилии о свадебных обычаях и теперь вспоминал единственную свадьбу, на которой был, – своей двоюродной сестры. Но зато такую замечательную! Её сыграли в Петербурге, наняли небольшой катер, долго катались по Неве. А потом причалили к набережной, и жених с качающегося судна осторожно перенёс невесту на гранитную ступеньку. А потом все пошли в ресторан.

Какая нарядная была мама! Какое у неё было весёлое лицо… А сейчас она ищет меня.

Антошка не сразу понял, что случилось. Он привык, что Прибор всегда чуть-чуть светится и тихо-тихо жужжит.

Сейчас жужжание стало громче. Прибор засветился синим светом, и на противоположной стене появилась картинка: та самая набережная.

Антон замер. Удивление и растерянность сменились надеждой. А что, если он сейчас отведёт правую руку так, чтобы оказаться между картинкой на стене и лучом, вылетающим из Прибора? Он окажется на той самой гранитной набережной?

Эх, хорошо бы попрощаться с новыми друзьями. И главное, убедить их, чтобы не пользовались свинцовой посудой. Но как?

Между тем картинка на стене задрожала. Её края оказались в мерцающей красной рамке. Они напоминали сигнал светофора: переход запрещён.

А потом картинка пропала.

Сначала Антошка чуть не заплакал. Но потом подумал: ведь Прибор у него. Значит, будет ещё шанс.

Вздохнул и лёг спать.