Следующее утро опять началось в палестре. Антошка показал Марку ещё пару приёмов самбо. Потом упражнялись в кулачном бою. Вместо боксёрских перчаток руки обтянули ремнями: пальцы целее будут, а вот про зубы противника такого не скажешь. Хорошо, что на лицо и голову полагалось надевать кожаный шлем, прикрывавший нос и челюсти.

Антошка понимал в боксе: несколько базовых уроков были в секции. Поэтому он держался с Марком более-менее на равных. Марк, правда, удивился, что противник уходит и уклоняется, даже спросил – разве это достойно? К счастью, Антон запомнил из вчерашнего рассказа Тита историю про битву древнего воина Горация с тремя противниками: сначала воин кинулся в притворное бегство, а потом развернулся и убил врагов поодиночке. Тогда была военная хитрость, а сейчас спортивная. В чём же разница?

– Я не силён в риторике, – ответил Марк. Но больше Антошку не упрекал, наоборот, освоил парочку уклонений.

После кулачного боя дошло до поединка на деревянных мечах. Мальчики надели броню из продольных железных полос. Марку помог Брит; потом он же застегнул латы и на спине Антошки. Руки ниже плеч остались без защиты. Взяли деревянные щиты, как объяснил Марк, без них сражаться мечом трудно и непривычно.

После двух-трёх выпадов Марк сказал:

– Антон, сними большой амулет. Он может разбиться от удара.

Антошка подавил вздох. Отказываться от тренировки он не хотел, а подвергать Прибор опасности боялся. Отошёл к скамейке, отстегнул ремни. Пока снимал Прибор, на душе была ноющая, тёмная тоска, будто разбил вазу на столе и придётся объясняться или соврал, что в школу надо идти ко второму уроку, а учительница позвонила домой.

Сказал Фраку: «Охраняй». Прибор переводил, даже если его просто держать в руках. Положил «амулет» на скамейку и кинулся в бой. Но оглядывался на него не меньше, чем на меч противника.

Но и без того шансов победить у Антошки не было. За пять минут Марк не меньше десяти раз задел его, а Антон ответил лишь однажды, да и то не был уверен, что соперник не поддался.

Увы, без Прибора и не послушать, и не поговорить. Впрочем, какие разговоры во время поединка? «Ух! Ах!», да ещё какой-то азартный возглас, означавший попадание. Марк, правда, задал какой-то вопрос. Антошка покачал головой и в очередной раз с трудом отбил прямой выпад.

Когда после боя надел Прибор на предплечье, беспокойство ушло. Марк повторил:

– В твоём царстве детей учат сражаться только руками, без оружия?

– Да, – ответил Антон, но, чтобы его друг не стал презирать такое воспитание, добавил, – и ещё учат стрелять.

Ни луков, ни арбалетов в палестре он не видел: к метательному оружию римское юношество было равнодушно.

В палестре появился Тит:

– Грустную весть я принёс вам сегодня, о братья!

– Твоя очередная проделка раскрылась, и за неё накажут всех нас? – предположил Марк.

– Увы, всё гораздо хуже. Наш любимый сосед Руфф пригласил в гости отца, причём уточнил: и детей, и вашего юного гостя. Отец не смог отказать.

– Придётся бродить по его усадьбе, – вздохнул Марк, – и делать вид, будто мы завидуем хозяину. А потом на стол подадут двадцать рыб, двадцать птиц, двадцать зверей, и ни одно блюдо не будет вкусным. Дурной вестник, тебе придется сыграть с нами в треугольник.

Тит не возражал. Марк объяснил Антошке суть игры. На песке был нарисован огромный треугольник. Трое игроков становились по углам. Надо было поймать мяч и бросить одному из партнёров так, чтобы мяч летел точно, а партнёр всё равно не смог бы его поймать. «Вроде пляжного волейбола», – подумал Антон.

Надувать мячи римляне не умели или не считали нужным: судя по тяжести, мячик был, скорее, для регби. Но всё равно освоить римский мяч было проще, чем римский меч.

– Тебя послали боги, – воскликнул Марк, в очередной раз коснувшись пущенного мяча, но всё равно упал на песок. – Мы ставили третьим раба, Брита или Крита, но раб боится обидеть господина и бросает мяч, как цветок невесте.

Антон спросил, кто такой Руфф. Братья охотно заговорили, надеясь отвлечь игрока интересным рассказом, а потом метнуть в него мяч.

– Руффиан – сын вольноотпущенника, – сказал Тит. – Его отец был рабом. Он не знатен, но очень богат: доля в испанских золотых рудниках, в морской торговле и откуп налогов в Африке. Кроме того, он любит писать доносы. Однажды в Риме Руфф сказал, что его пир пышнее императорского, а когда протрезвел, поспешил удрать в провинцию. Его мечта – породниться со знатным семейством… ой!

– Например, с нашим, – продолжил Марк, опрокинув брата удачным броском. – Он развёлся с прежней женой и хотел взять в жены Эмилию, но наш отец никогда не согласится на это. Руфф интригует против отца. Он хочет получить доказательства, что за нашим столом иногда говорят непозволительные вещи в адрес императора. Возможно, в доме есть его шпион: ведь Руфф уже знает о тебе. Но его усилия тщетны. Отец уехал из Рима подальше от крамольных речей; их нет и здесь… ох!

Антошка коварно нацелил мяч так, что он пролетел рядом с ухом Марка. Тот с трудом дотянулся на него и шлёпнулся на песок. Теперь стало понятно, почему Луций Эмилий живёт не в столице. «И от Цезаря далёко, и от вьюги», – говорил иногда папа.

Оставался ещё один вопрос. Задавать его было не очень приятно – ведь он подслушал чужой разговор, хоть и случайно. Но задал.

– А вы не боитесь, что я и есть соглядатай соседа?

– Нет, – ответил Тит, – ты ведь неизвестно кто. Ты не можешь выступить свидетелем в суде. У нас даже по несправедливым законам судят справедливо.

– Это хорошо… Аут! – крикнул Антон, падая на спину с мячом в обнимку. Пока Тит объяснял ему особенности римского судопроизводства, Марк послал мяч сильно и прямо.

* * *

Антошка не знал, радоваться или нет поездке в гости. С одной стороны, интересно. С другой – ничего хорошего о соседе он не услышал.

Руффиан, или Руфф, как его кратко называли, встретил гостей у ворот. Был он невысок, с отёчным лицом и выпученными глазами. Рядом стояли трое рабов: двое явно телохранители, а третий постоянно что-то подсказывал.

«Тоже айпад», – подумал Антошка.

Началась экскурсия по дому и владениям. Безусловно, хозяин имел свой стиль. Суть стиля была проста: каждый предмет, который видели гости, оказывался дороже, чем можно было подумать. К примеру, доска картибула – одноногого столика была вырезана не из дерева, а из нескольких слоёв черепахового панциря, но пластинки раскрашены «под дерево». Ножки кроватей в комнатах были из слоновых бивней, а одеяла – из шкурок кротов. «Плохая примета спать под таким одеялом. Крот – зловещий обитатель подземного мира», – шёпотом заметил Тит.

Поместье Руффа было пышней и богаче сенаторской виллы. К примеру, у Луция Эмилия в бестиарии – загоне для диких животных – водились лишь косули, олени, кабаны. А у Руффа был небольшой зоопарк. Здесь содержались зебры, онагры – дикие ослы, антилопы. В клетках сидели волки, гиены, леопарды.

Писцины – рыбные садки – казались озёрами. Кроме пресноводных прудов были и морские: морская вода поступала по небольшому каналу.

«Кстати, – подумал Антошка, – до моря километров пять. А я ещё ни разу не купался».

Он уже намекал Марку, что неплохо бы добраться до моря. Но тот не понял – для чего? Искупаться можно и на вилле, в бассейне. Удовольствия же постоять-полежать на морском берегу, послушать прибой, просто наполнить ноздри морским воздухом римские друзья не понимали.

Антошка даже потрогал солёную воду – хоть как-то прикоснулся к морю. Виллик, управляющий виллы, испуганно указал на дно: среди камней затаились длинные тени.

– Юный господин, это садок для мурен! Если рыба укусит гостя, пищей для неё стану я!

Антон не понял, шутка это или нет.

Рабов в имении было много, заметно больше, чем у Луция Эмилия. Сопровождение хозяина носило яркие туники, а работники бестиария и хозяйственные рабы – тощие оборванцы. И дело было не только в лохмотьях. На вилле сенатора рабы занимались порученным делом, не обращая внимания на проходящего господина. А здесь старались спрятаться за спины товарищей, а кто не мог, замирал, опустив взгляд на босые ноги.

– Не знаю, бросают ли их гиенам и муренам, но здесь им несладко, – шепнул Антон Марку, и тот кивнул.

Заглянули на мельницу в подвале – лучше бы не заглядывали. Хозяин хотел похвастаться тремя жерновами, но Антошку больше поразила движущая сила: рабы, ходившие по кругу. На их лицах были… намордники. «Чтобы не дотянулись до муки», – шёпотом пояснил Тит. У Луция Эмилия на вилле жёрнов был один, и его крутил осёл, тоже тощий. Но ведь не человек!

Кстати, Антон уже спрашивал, есть ли в римском государстве водяные и ветряные мельницы. Тит сказал, что водяные где-то есть, а про ветряки никто не слышал. «Зачем техника, если есть рабы?» – подумал Антон.

Стали понятны слова Тита: «У нас простое наказание для рабов. Достаточно сказать: “Провинишься ещё раз – продадим Руффу”, – и раб целый год не ленится и не ворует».

* * *

Хозяин пригласил на пиршество в огромный зал с тремя триклиниями. В середине плясали танцовщицы, у стены шумел большой, но несыгранный оркестр. То, что музыкантам нужен дирижёр, хозяину не пришло в голову.

Едва гости возлегли, сверху посыпались лепестки роз. Антон вспомнил – какой-то римский император так же приказал осыпать гостей розами, но перестарался, и гости задохнулись в ароматной горе. Отстранённо подумал: вот, оказывается, как много я помню о Древнем Риме! Слегка испугался, стал вспоминать уроки ОБЖ, так и не решив, к какому виду стихийных бедствий относится розопад. Впрочем, запас лепестков у Руффа оказался беднее, чем у императора, и розовый дождь прекратился.

Мульсума не предложили. Вино было разбавлено водой, но Антошка решил осторожничать и отхлёбывал маленькими глотками. Что касается угощений, то Антон определил два принципа их подачи: во-первых, столько, что всего и не попробуешь, а во-вторых, если и попробуешь, то не поймёшь, что отведал. И очень редко понятно с первого взгляда.

Например, кабан, зажаренный целиком, – это кабан. Но и в нём таился сюрприз: начинка из фруктов, орехов, копчёных колбас. А в фарш колбасы добавлен проклятый гарум.

Ещё труднее было понять, из чего сделаны остальные блюда. Если бы сам хозяин не объявлял, какая птица или рыба подана к столу, самому не разобраться. Были и жареные павлины, и цесарки, и некие «скифские птицы». Подали жареных феникоптеров. Антон расспросил Тита и сообразил, что это, скорее всего, фламинго. Стало жалко: как можно есть такую красоту?

Похоже, римляне больше доверяли своему глазу, чем языку. Если блюдо красиво, а главное, привезено из-за моря, то должно быть вкусно.

Иногда не требовалось и вкуса. Двое рабов внесли огромный пирог, разрезали – и тотчас же из него вылетел десяток воробьёв. Все зааплодировали. Антошка вспомнил, что в России миллионеры иногда выпускают на праздниках тысячи тропических бабочек, и те разлетаются по комнатам. Правда, многие из них тут же умирают. Воробышкам повезло больше, они благополучно улетели на волю.

Антон шёпотом рассказал Марку анекдот:

«Официант, вам не кажется, что перепела недожаренные? Они клюют гарнир!» Но Прибор не смог перевести слово гарнир. Римляне не гарнировали блюда; мясо и овощи подавали на отдельных тарелках. Пришлось сказать: «Перепела клюют виноград на соседнем блюде».

– Я не считаю, что его вина заслуживала столь сурового наказания.

Антон прислушался. Луций Эмилий о чём-то беседовал с хозяином. Судя по предыдущим словам Руффа, кого-то на днях казнили.

– Отказаться принести жертву Божественному – достаточная причина для самой суровой кары! – громко сказал Руфф.

Антон начал понимать, в чём дело. Божественным называли императора. При некоторых церемониях ему, вернее гению-покровителю императора, полагалось приносить жертвы.

– Я сам удивлён, – сказал Луций, – почему последователь веры, запрещающей приносить жертвы, занял должность квестора. Он не должен был этого делать. Но разве недостаточно просто отрешить его от должности? Ведь этот человек не призывал к бунту, не оскорбил имя императора. Он всего лишь отказался принести жертву, но при этом подтвердил, что будет молить своего Бога о благоденствии и долголетии правителя. Неужели величие Божественного оскорбилось тем, что один из подданных не воскурил ему ладан? Философ Каллисфен сказал в такой же ситуации Александру Великому: «Одним поцелуем меньше».

Руфф щёлкнул пальцем. Раб-подсказчик, стоявший за его спиной, нагнулся и зашептал на ухо.

– После этого глупый философ Каллисфен умер в темнице от вшей, а глупый квестор Цельс умер на арене от львиных зубов, – хохотнул богач. – Неудивительно, что Божественный велел отыскать новых последователей веры в воскресшего Бога. Львы не останутся без закуски, а зрители – без забавы.

«Я помню судьбу Каллисфена и без подсказки!» – шепнул Тит на ухо Антону. От него ощутимо пахло вином: видимо он выпивал все чаши, которые наливали.

– Я не сомневаюсь в правосудии Императора, – после некоторой паузы сказал Луций Эмилий, – но стоит ли нарочно разыскивать людей, чья вина лишь в том, что они исповедуют свою веру?

– Ты говоришь, как хороший адвокат, – громко ответил Руфф, – но хорошее ли дело ты защищаешь? Может быть, не просто так? Может, – добавил он, прищурившись, – на твоей вилле скрываются проповедники этой вредной и нелепой религии? Может, ты и сам поверил в проповедника, который был распят, а потом якобы воскрес?

– Никто из моих домочадцев, ни родных, ни рабов не проповедует запрещённые вероучения, – ответил сенатор. – Какую веру исповедуют они, я не спрашиваю. Мне не нравится христианство, но мне нравятся некоторые христиане – прошло полвека, а они по-прежнему помнят и жизнь, и чудеса своего Учителя.

– Ещё полвека, и эта нелепая сказка забудется навсегда, – хохотнул Руфф, – со всеми её учениями и чудесами. Кстати, о чудесах… Правда ли, что не так давно у тебя за ужином внезапно появились живые фрески древних героев?

«О чём это он?» – подумал Антошка. Молчание длилось полминуты. Потом Луций Эмилий сказал:

– Меня не интересует, что происходит за ужином в твоём доме, и я не спрашиваю об этом. Не удивляйся, не получив ответ на свой вопрос.

– Неужели это неправда? – не унимался Руфф. – Разве не связаны эти чудеса с твоим юным гостем и его мерцающим амулетом?

Тут только Антошка сообразил, что говорят о нём, точнее, о Приборе.

– Мне нечего больше сказать, – отрезал Луций Эмилий.

– Это печально. Но может быть, юный варвар расскажет нам о свойствах своего амулета? А ещё лучше, покажет нам эти чудесные картинки, – быстро сказал Руфф, глядя на Антошку. Взгляд вольноотпущенника был мутным. Но за этой мутной пеленой пульсировала живая страсть, голод желания.

Антону стало боязно, точно к поверхности воды подплыла мурена и раскрыла пасть.

– Живые фрески появляются без моего желания, – проговорил Антон.

– Варвары не всегда понимают ценность предметов, оказавшихся у них в руках, – сказал Руфф. – Я найду мудрецов, которые сумеют понять, как работает эта штука.

Антошка представил, как местные мудрецы – философы, не любящие естественные науки, – пытаются понять матрицы и чипы, и непроизвольно рассмеялся. Хоть и зажал рот руками, вышло неприлично.

– Руфф тоже любит смеяться. Но он смеётся последним, – эти слова хозяин произнёс очень тихо, почти неслышно. Но Прибор усилил их и донёс до Антошкиных ушей.

Дружеское пиршество окончательно помрачнело и поскучнело. Казалось, даже танцовщицы двигались медленнее.

Подали десерт. Антошка ожидал увидеть кондитерские изыски, но на подносах были привычные фрукты – свежие и сушёные, булочки с мёдом, маком и пряностями, разные по форме, но одинаковые на вкус. Понятно, почему нет шоколада, – Антон вспомнил, что какао родом из Америки. Но не было ни крема, ни взбитых сливок, не было даже безе и мороженого, хотя технически такие лакомства возможны. Видимо, таковы принципы римской кулинарии: удивить внешним видом, количеством, ценой, но не придумать новое. Спасибо хотя бы за то, что в сладости не добавляли гарум!

– Это лимон! Императорское пиршество! – воскликнул Тит не без труда. Рабы-виночерпии случайно, а скорее всего, по приказу хозяина-шутника, постоянно подливали ему вино. Тит не отказывался, и результат оказался плачевным.

Антон присмотрелся. Действительно, среди прочих фруктов был и лимон, порезанный тонкими ломтиками. Тит продолжал обсуждать эту диковинку заплетающимся языком, сказал, что он стоит дороже всех яблок в соседней корзине.

выпалил Тит и расхохотался.

– Руфф, – резко сказал отец, – чтобы узнать, что о тебе писали поэты, можно было и не поить вином моего сына. Спасибо за гостеприимство, мы уходим.

Он не очень ласково взял Тита за руку, повёл к выходу. Марк поддерживал брата с другой стороны. А тот шатался, смеялся: «Подождите, сейчас я вспомню, что сказал об этом Марциал!»

Антошка поспешил за ними. Оставаться рядом с Руффом не было ни малейшего желания. И на пороге он буквально ощутил, как откупщик ткнул в его сторону пальцем и сказал:

– Я не пожалею за эту диковинку и двадцати тысяч сестерциев!

О том, что «диковинка», кроме прочих чудес, помогает услышать слова, сказанные в отдалении, Руфф не знал.

* * *

Обратный путь был немного нервным.

Тит вспоминал отрывки из од и поэм, сочинил и прочёл несколько ораторских выступлений: одно о достоинствах варваров, другое о превосходстве жареных перепелов над жареными дроздами. Отец тяжко вздыхал, обещал, что завтра сам произнесёт речь и она будет гораздо короче. Напоминал, как в Спарте раба поили вином допьяна, а потом показывали юношам в воспитательных целях. Вздыхал и Марк: ему было стыдно, что не уследил за братом.

Антошке тоже было не по себе, но по другой причине. До этого дня в древнем мире он встречал только друзей. Сегодня у него появился враг, причём довольно серьёзный. Так что усадьба сенатора показалась Антошке чуть ли не родным домом, а рабы – почти счастливыми. Тита повели в баню приводить в порядок. Антон дошёл до своей комнаты, попросил Фрака принести умывальный тазик. Умылся, лёг в постель.

Спать не хотелось. Он откинул одеяло, встал, подошёл к окну, прислушался к звёздной южной ночи. Можно узнать, какой сейчас день по календарю, но зачем? В местную школу ходить не надо, учителя живут под одной крышей с учениками.

А как бы хотелось сейчас взглянуть на простенький рекламный календарь и вздохнуть: два месяца осталось до 1 сентября. Целых два месяца для велосипеда, купания, походов за грибами!

Впрочем, он же надеялся ещё и побывать в Италии…

Антошка не успел грустно усмехнуться, как услышал:

– Ты ещё не спишь? Можно ли мне войти?

* * *

Тысяча девятьсот двадцать восемь лет вперёд.

10:15 утра.

– Где Антошка? – повторила мама.

– Гуляет, наверное, – сказал папа и украдкой зевнул. – Нацепил на руку эту штуку и пошёл к друзьям.

Мама с сомнением покачала головой. Открыла окно – шум дождя стал громче.

– Там льёт как из ведра! Антона и по делу в такую погоду на улицу не выгонишь. А тут нацепил на руку неизвестную штуку и ушёл под дождь?

Пока говорила, тыкала пальцами в клавиатуру мобильника. Потом на секунду замерла. И дядя Лёша замер. И даже папа замер, хотя в отличие от мамы и брата не был испуган.

«В настоящее время абонент недоступен», – тихо сказала мама и посмотрела на мужа.

– Серёжа, когда в последний раз Антон был недоступен? Когда в Москве ехал в метро! Он ни-когда не выключает телефон. Так или нет?

– Так, – медленно ответил папа, ощущая, что отчаяние, переполнившее жену, просачивается и в его душу. – Но ведь… Ведь это невозможно.

– Я не знаю, что возможно и невозможно, – пугающе спокойно сказала мама, поворачиваясь к дяде Лёше. – Меня интересует одно: где Антон?

Дядя Лёша побледнел, но всё же нашёл силы для отчётливого ответа:

– Это может знать только конструктор Лукьянов.

– Значит, позвоните ему, – произнесла мама и отвернулась, чтобы никто не видел её лица.

Дядя Лёша дрожащими пальцами начал нажимать кнопки телефона. Мама и папа старались не смотреть на него. И друг на друга тоже.

* * *

В комнату вошёл Леон.

– Ты не спишь? – повторил он. – Не нуждаешься ли ты в снотворных каплях вроде тех, что пьёт Фотий?

– Я не сплю, учитель. Но мне кажется, ваша помощь сейчас больше нужна Титу, – сказал Антошка.

– Я уже помог ему, – с улыбкой ответил врач, – а также уговорил отца не гневаться на него. Объяснил, что утренняя головная боль будет для Тита и наказанием, и полезным уроком. А сейчас я хочу поговорить с тобой. Но сначала, чтобы ты не удивлялся вопросу…

Антон увидел в руках Леона какие-то вещи. Пригляделся и понял – это его одежда, в которой он оказался в окрестностях виллы. За эти три дня он уже привык к тунике и даже начал учиться обёртываться тогой. Интересно, вспомнит ли, как надо надевать джинсы?

– Твою одежду постирали, я попросил принести её мне – вдруг она даст ответы на некоторые вопросы. Но вопросов стало больше.

Леон медленно, покряхтывая, присел так, чтобы свет от светильника стал ближе. «Врач, всех лечит, а его лечить некому», – подумал Антошка.

– Ты называешь себя сыном царского вельможи. Но свойства твоей одежды не вельможные. Подошвы обуви стоптаны и в трещинах.

Леон вертел в руках правую кроссовку.

«Да, было дело, – подумал Антошка, – и по заброшенной стройплощадке лазал, и по железным конструкциям, и на доску с гвоздём наступал – спасибо, что насквозь не проткнул».

Еле удержался от печального вздоха: так захотелось прежних приключений.

– Сын вельможи, – продолжал Леон, – ездит на коне, но, если и ходит пешком, у него много запасной обуви. Ты бы не смог так стереть подошвы за два-три дня, ты постоянно ходил в этих странных сандалиях.

«Это точно, ещё с апреля, – подумал Антошка. – Но к чему он клонит? Что я не сын вельможи? Ой, только рабского статуса мне не хватало!»

– Твои бракки подтвердили мою догадку, – Леон отложил кроссовки, показал Антошке слегка разлохмаченный низ джинсовых штанин. – И обувь, и одежду ты носишь во время пешей ходьбы. Ты не раб и не бедняк, но и не сын вельможи. Может быть, твой отец воин, или торговец, или даже учитель, как я, – улыбнулся Леон.

– Вы почти правы, – вырвалось у Антона.

– Но при этом, – продолжал врач, – твоя одежда дороже царской.

– Почему? – удивился Антошка.

– Немало богачей могут сказать портному: сшей мне царский плащ, и портному будут нужны шёлк и золотые нити. Но тот, кто захочет сделать точно такие же бракки, – где он возьмёт это вещество?

Леон ткнул пальцем в пластмассовую пуговицу.

– Не глина, не металл, не дерево. И даже не кость, хотя я сначала думал, что кость. Неведомый, лёгкий, очень прочный материал, созданный человеческими руками. И удивительное устройство для застёгивания, – Леон показал на обычную «молнию». – Вряд ли найдётся мастер, который возьмётся сделать такую же застёжку. А этот удивительный предмет…

Леон поднял одну из кроссовок, не без труда открыл «липучку», снова соединил.

– Понятно, для чего, но непонятно, как сделано. Найдётся немало богачей, которые заплатили бы десять, а то и двадцать тысяч сестерциев за эту диковинку.

Антошка некстати вспомнил, что предмет на его плече уже оценили в двадцать тысяч сестерциев.

– Ты сын не очень богатого человека, – подытожил Леон, – но ходишь в одежде, которую не может себе позволить даже царь. Откуда ты? Из какого царства прибыл?

«Кажется, я впервые встретил здесь по-настоящему любопытного человека, – подумал Антошка. – Остальным я нужен, как знаток боевых приёмов или слушатель рассказов по истории».

Одиночество казалось глухой стеной. Теперь в стене появилась дверь.

– Если я расскажу правду, вы не поверите, – тихо сказал он.

– Я уже столкнулся с необъяснимыми вещами, – ответил Леон, показывая на «молнию» и пластмассовую пуговицу. – Почему я должен не поверить объяснению?

– Потому что… Потому что я из другого времени, – отчаянно сказал Антошка, будто прыгнул с вышки в бассейн. И поскольку собеседник не удивился, не замотал головой, начал рассказ.

Леон оказался хорошим слушателем: не перебивал и, лишь если Антошка делал паузу, вставлял вопрос. Но не требовал обязательного ответа и просил Антона продолжать рассказ.

В конце неожиданно спросил:

– Скажи, наступило ли Царство?

– Какое царство? – удивлённо спросил Антон. – Разве вы не поняли, что у нас республика?

– Тысячелетнее земное царство Христа, – пояснил Леон. – Ведь ты, – добавил он немного тише, – без страха носишь на груди Его знак.

Антошка понял, что Леон говорит о серебряном крестике, который мама привезла ему из Франции. «Смотри, – сказала она тогда, – здесь сочетаются все древнейшие символы христианства: крест, рыба и якорь». Но откуда же Леон узнал про него? От Марка и Тита или от банщика?

– Ты не просто не боишься, – продолжал Леон, – ты даже не думаешь, что можно бояться носить этот знак. Значит, в твои времена гонения прекратились. Это так?

– Я очень мало знаю, – искренне сказал Антошка. – Но в нашем времени не преследуют христиан. А ещё у нас нет рабов, – добавил он. – И я очень хочу вернуться домой!

Оба некоторое время просидели молча. Только еле слышно жужжал и мерцал Прибор, будто тоже был участником разговора.

– Не знаю, могу ли я верить тебе, – сказал наконец Леон. – Люди, летающие быстрее птиц на устройствах из металла («Быстрее звука», – поправил Антошка)… Люди, способные говорить с другом, когда друг – за морем… Люди, носящие в кармане устройство, способное вместить тысячу книг. Фотий своей риторикой и логикой доказал бы, что всё это невозможно. Но я верю, что для Бога нет ничего невозможного. К тому же мы слишком плохо знаем свойства металлов и минералов, чтобы уверенно сказать: это правда, а это небылица. Мне нужно подумать над этим. Но важный совет я могу дать тебе уже сейчас.

– Какой? – спросил Антошка. Стало чуть-чуть неуютно, уж слишком серьёзный тон был у Леона.

– Никогда не снимай тунику при посторонних. Боюсь, уже поздно, и слух пошёл по дому и даже вышел за его пределы. Гонения нынешнего императора не очень свирепые: он преследует лишь тех, кто исповедует веру открыто, а тех, кто скрывается, не трогает. Потому-то, – невесело продолжал Леон, – я свободно живу в доме доброго Луция Эмилия, моего патрона. Но я обещал никого не учить моей вере. Никто не говорит о ней и не задаёт вопросов. Точнее, пока ты не появился, не задавали, – совсем тихо закончил Леон.

– Как вы думаете, я смогу вернуться домой? – спросил Антошка.

– У меня только один ответ: вспомни, как ты попал сюда. Спокойной ночи. Я пойду думать над твоим рассказом. А ты подумай над моими словами.

Леон удалился. Антошка снова послушал стрекот цикад, лёг в кровать. Он был испуган и обрадован одновременно. За день появился враг, а также причина быть настороже. Зато хоть кому-то удалось рассказать правду.