«Уважаемая Дашка Соколова!

Нет, не так. Уважаемая Дарья Николаевна! Ты сказала мне „прощай“, и я старался забыть о тебе. Но ты мне снишься. А так как во сне толком не пообщаешься, буду писать тебе письма. Или не буду. Средневековые письменные принадлежности – такая морока! Писать чернилами на бумаге непривычно, посадишь кляксы. Да и лист бумаги, Дашка, ты не поверишь, стоит на рынке, как пяток яиц. Поэтому не буду марать бумагу. Лучше просто подумаю о тебе. И расскажу о впечатлениях.

Итак, я каждый день гуляю по Парижу. В нём нет ни Эйфелевой башни, ни Елисейских полей, ни бутика „Диор“. Нет даже Лувра, дворца, в котором жил король во времена мушкетёров. Пока на его месте есть только донжон – высокая башня, в которой можно отсидеться во время осады. Самого короля, Филиппа II, в Париже сейчас тоже нет. Впрочем, если бы он и был, я бы вряд ли с ним встретился.

Дашка, ты будешь удивлена, но в Париже не достроен даже Нотр-Дам. Зато существует замок Тампль[6] – резиденция рыцарей-тамплиеров. Про этот замок ходят удивительные легенды. Якобы в нём несколько подземных этажей. В самом верхнем подвале запасы еды и цистерны с водой, в среднем ярусе – тюрьма для врагов ордена, а ещё ниже целый этаж заполнен золотом, и ключ от него только у магистра. Ещё говорят, будто во дворе замка есть сад, а в нём растут удивительные растения, вывезенные из Палестины. Из них можно сделать снадобья, способные и вылечить, и убить. Мэтр Венан смеётся над этими рассказами: он говорит, что, хотя не был в Святой земле, знает местные травы лучше любого рыцаря. Если мы с тобой приедем в Париж, то обязательно увидим этот замок.

Раз я упомянул мэтра Венана, надо рассказать тебе о нём подробнее. Он очень добрый человек, приютил меня и поверил моим рассказам. Правда, я не знаю, что отвечу ему, если он скажет мне, что завтра студенты-немцы отправляются домой и могут меня сопроводить до какой-нибудь своей Франконии или Саксонии, а уж там и до России недалеко. Но пока этого не случилось.

Мэтр Жан Венан преподаёт студентам философию, медицину и богословие. Мне такое сочетание показалось странным, но здесь оно никого не удивляет. Почти все образованные люди – и студенты, и преподаватели – или священники, или монахи. Интересно, что студенты университета дают обет безбрачия. Правда, как рассказал мне новый друг Жак, это не мешает студентам улыбаться девицам на улице и даже иногда встречаться с ними.

Оказывается, само слово „университет“ появилось недавно. Двадцать лет назад французский король приказал объединить три парижские школы – философскую, медицинскую и юридическую – в одну корпорацию. Студенты и преподаватели делятся на землячества, землячества называются „университетами“ – так и появилось название всего заведения.

Студенты в основном из благородных фамилий и платят за обучение. Но есть и небогатые. Нередко студенты переходят из школы в школу, из города в город. Их называют „стрижи“, – мол, летают. Студенты из разных городов и провинций имеют свою славу: считается, что из Орлеана приходят плясуны и певцы, из Тулузы – зубрилы, из Авиньона удальцы. Впрочем, они все удальцы: подраться с горожанами или стражей, удрать из таверны, не заплатив, – обычное дело для средневековых студентов.

Хоть университет и создан королём, он не просто свободен, он – как отдельное государство. Управляют им сами студенты и преподаватели. Они сами избирают декана и даже ректора. Мэтр Венан – декан медицинского факультета. Правда, он говорит, что парижская медицина не самая сильная, гораздо лучше её преподают в Салерно и Монпелье. Но про медицину – в другой раз.

Судить и наказывать студентов может лишь ректор. А городская стража даже не смеет их арестовать. Однажды лет пять назад стражники убили трёх студентов, и ректор потребовал наказать виновных. Король отказался, студенты и преподаватели ушли из Парижа на два года в Англию. Короля это огорчило: ведь университет в столице – это престижно. Он уговорил студентов вернуться, пообещав, что больше их не обидят. И когда в следующий раз горожане убили студента, парижский прево велел разрушить их дома и вырубить виноградники. Обижать студентов нехорошо, но виноградники-то при чём?

Я побывал на одной лекции мэтра Венана. Своих докторов и магистров (слова „профессор“ ещё не существует) студенты уважают. Слушают, не открывают рта. Ни вопросов, ни споров. Лекция выглядит так: „Я утверждаю, что это так, потому что Аристотель сказал так-то, а Гален сказал так-то“. И никаких собственных рассуждений. Будь у меня с собой айфон, да ещё вайфай, чтобы искать цитаты в Интернете – стал бы за месяц магистром-вундеркиндом.

Странно: когда мы о чём-то разговариваем дома, мэтр Венан и доказывает, и говорит об опытах. Даже рассказал анекдот о неком философе-схоласте. Тот увидел, как анатом препарирует животное – человеческие трупы препарировать запрещено, – и увидел, что нервы исходят из мозга, а не из сердца, как говорил Аристотель. И сказал анатому: „Я вижу эту картину так ясно, что, если бы Аристотель не утверждал, что нервы исходят из сердца, я бы признал увиденное истиной“. Сам над этим посмеивается, а когда начинает читать лекции, слышно только „Гален и Аристотель“, да постоянные комментарии от святых отцов. Вот что такое схоластика!

Ну вот, опять начал про медицину. О ней в другой раз, а пока – прощай. До свидания».

* * *

Антошка чуток приврал. Он гулял по Парижу, но не каждый день. Мэтр Венан не советовал Антону ходить в город одному. Между тем у Жака хватало дел в аптеке, и была причина, по которой он избегал одиночных прогулок. «Не люблю появляться в городе один, – загадочно говорил он, – есть очень серьёзные враги». В пределах квартала Антошка прогуливался, но это всё равно что ходить по Ленинскому проспекту и говорить, что знаешь Москву.

Большая прогулка состоялась лишь через три дня после приезда. Антон был одет так же, как и в день начала приключения. Только поверх свитера был лёгкий и плотный плащ – подарок мэтра Венана. Свитер промокал от дождя, но Антошка старался его не снимать. Во-первых, и в жилище не жарко – парижане экономили дрова. Во-вторых, не хотел привлекать внимание к хронокомпасу. Мэтр Венан уже спрашивал его, что с рукой, может, она сломана и наложен лубок? Удалось уйти от ответа, и гостеприимный хозяин так и не понял, это посторонний предмет или особенность руки.

Джинсы и кроссовки Антон пока не поменял, хотя беззастенчивый Жак не раз расспрашивал его о странных штанах и обуви. Даже пощупал край джинсов, восхитился плотной тканью, признал, что для дальних странствий она вполне подходит. Антошка ответил: у нас так одеты все, а я не портной, как делают, не знаю. Хорошо хоть кроссовки были тёплые, зимние, со шнурками, а не на липучках, – одним вопросом меньше.

Гулять по городу пешком совсем не то, что передвигаться в седле. Одно дело покачиваться над парижской мостовой, другое – пробираться через толпу среди шуток, брани и толчеи.

Кстати, о мостовой. По словам Бертрана, пятнадцать лет назад мостовой в Париже не было вообще. Сейчас тоже покрыты камнем не все улицы, но то и дело попадались участки недавно вколоченных булыжников, а вдали раздавались глухие удары молотов.

– Король Филипп уважает столицу, – заметил Жак. – Он велел обнести город высокой стеной, он велел сделать мостовую, он объединил разные школы в университет и ввёл торговый устав.

– Это хорошо, но скорей бы он вернулся и решил одно важное дело, – пробурчал Бертран.

Оруженосец посмотрел на него. Антошка прочёл этот взгляд так: хорошо, если король решит важное дело – определит мою судьбу. Но меня это огорчит.

После нечаянно подслушанного ночного разговора Антон, пусть и не нарочно, приглядывался к рыцарю и переодетой девушке. Многое, удивившее его в первый день, стало понятным. Бертран был нарочито холоден со своим оруженосцем, не начинал разговора сам, но и не обижался на мелкие упущения. Обращался с девицей не как со слугой, даже с благородным слугой – оруженосец и есть благородный слуга. Он избегал повышенного тона и даже шутливой грубости, за которую потом пришлось бы извиняться.

В какой-то детской книге про Средневековье, в той, где картинок больше, чем текста, Антон читал, будто рыцари, путешествуя с дамами, ложились спать рядом и клали между собой и спутницей обоюдоострый меч. Для Бертрана сами отношения были таким мечом.

А девица тянулась к Бертрану, ненавязчиво шутила, расспрашивала. Если он был чересчур холоден, то отставала, но не показывала вида, что огорчена.

Наблюдать за чужими отношениями не совсем прилично. Поэтому Антон старался больше глазеть по сторонам и сравнивать, чем средневековый Париж отличается от Древнего Рима и Константинополя.

Самое простое и очевидное различие в людях – они одеты значительно теплее. Как выяснил Антон, был конец февраля. Погода – как в Москве в середине апреля, но всё равно не тёплый Царьград. Люди старались закрыть всё тело: плащи, отороченные мехом, меховые воротники коротких курток, тёплые береты, толстые чулки на ногах, сапоги. Одежда заметно разнообразнее, чем в Риме. Но если при взгляде на римскую толпу можно сразу понять, кто раб, кто сенатор, кто бедный римский гражданин, то здесь при всем контрасте нарядов чувствовалось какое-то невыразимое равенство: нет рабов, чья жизнь оценена на торгу, и нет цезаря-василевса, вознёсшегося над простыми смертными. Аристократы, графы и бароны, относились к простым парижанам не то чтобы вежливо, но уж не как к сухим листья на осенней аллее. Всадники покрикивали на пешеходов, однако за хлысты не брались. Почти у каждого мастера на поясе короткий меч или длинный нож; если и уступит дорогу, то не сразу, а с достоинством.

Антошка читал, что в Византии были такие «социальные лифты», каких не знала средневековая Европа: раб мог стать высоким чиновником, конюх – императором. Но всё равно Византия казалась шахматной доской, где пешка может стать ферзём, а правила останутся правилами. Здесь же фигуры могли сами устанавливать правила: герцог – поднять мятеж против короля, горожане – взбунтоваться, студенты – уйти из университета. В одном случае их покарали бы, в другом – договорились бы.

«Впрочем, – подумал Антон, – вроде бы так было и в начале истории Рима, когда плебеи боролись с патрициями, а потом все вместе боролись с царями. Ладно, это слишком сложно, лучше буду смотреть на торг».

Смотреть на парижскую торговлю было действительно интересно. Она начиналась с набережных – к ним причаливали барки с разным товаром. Некоторый товар – зерно, сено, древесный уголь и вязанки хвороста – продавали прямо с борта.

Центром торговли был остров Ситэ. Многие лавки напоминали открытые мастерские, в которых делали всё: от столов и табуретов до булавок и латунных колец к кожаным ножнам мечей. В каждой лавке открыта дверь во внутреннее помещение, и видно, как трудится портной, сапожник, горшечник.

Антон заметил, что в сапожной лавке на продажу выставлена лишь одна пара сапог. По словам Жака, могло не быть и её: сапоги тачают по снятой мерке. Лишь иногда, если клиент не оплатил заказ, мастер выставляет его на прилавок. И тут же рассказал байку про одного хитреца, который в чужом городе в разное время позвал в гостиничный номер двух сапожников, они сняли мерку и сделали сапоги. Потом пришли с товаром в разное время, а он сказал первому, что нужно переделать правый сапог, а второму – что нужно подправить левый. Когда сапожники вернулись, оказалось, что хитрец, бесплатно получивший пару сапог, уже улепетнул.

Товары делали и предлагали на все случаи жизни. Были ручные фонари-жезлы с коробочкой наверху, вместо стекла – тонкие роговые пластинки. Продавались навощённые дощечки для письма – Жак сказал, что бумага дорога, а пергамент ещё дороже. Часто попадались пучки сушёных трав для аромата – в те времена хватало плохих запахов, и их приходилось заглушать.

Прошёл даже торговец розгами, громко расхваливая свой товар: тонкие и толстые прутья из ивы и берёзы. Жак пояснил удивлённому Антошке, что непослушные дети, провинившиеся ученики и дерзкие служанки есть у многих, а вот сад с подходящей растительностью – не у всех.

Когда дошли до съестных рядов, Антон сразу проголодался: уж слишком много соблазнительных запахов доносилось отовсюду. В открытых окошках продавали жареных кур, сосиски, говядину и свинину. Пряностями не пахло.

– А их и не может быть, – пояснил Жак. – Тот, кто состоит в цехе поваров и держит прилавок для продажи еды, должен, по королевскому указу, готовить только простые и полезные кушанья. Жареное мясо, если оно недостаточно посолено, нельзя хранить больше трёх дней. Сосиски можно делать только из свинины. Кстати, нельзя переманивать клиента: если я пойду к тому окну покупать сосиски, а меня отвлечёт продавец жареной гусятины, он заплатит штраф: три су королю и два су – старейшинам цеха.

– А что будет за продажу тухлятины? – спросил Антон.

– Штраф шесть су в пользу короля и четыре су старейшинам цеха, а товар уничтожат.

Бертран предложил чуть позже пообедать в приличном трактире «Рука сарацина». Никто не стал спорить, даже Антошка, хотя чувствовал себя немножко неуютно. Ведь Бертран продолжал заботиться о нём, и обедать предстояло за чужой счёт. Не очень радовала даже мысль о том, что и Жак полакомится на дармовщинку – он это любил.

Антон, чтобы отогнать неприятные мысли, стал расспрашивать Жака о законах для ремесленников и торговцев. Они были разнообразны. К примеру, портным мог стать кто угодно, лишь бы знал ремесло, и мог иметь столько подмастерьев, сколько захотел. Это относилось и к торговцам полотном, и к изготовителям масла – из оливок, орехов, мака и льна. А вот изготовителям кожаных вещей, игральных костей, резчикам скульптур, мастерам по булавкам полагалось иметь лишь одного ученика.

Были и другие ограничения. Большинство работ прекращали вечером, в воскресенье и праздники. Булавочники, к примеру, имели право вечером только обтачивать булавки.

Особенно жёстко регламентировалось ремесло старьёвщика. Если человек продавал подержанную вещь, его задерживала стража, а старшина цеха не признавал его старьёвщиком, он сразу же считался вором. Старьёвщик клялся не покупать окровавленных и мокрых вещей, не покупать вещей, принадлежавших прокажённым, не покупать монашеских ряс, если они только совсем не износились, а также красить вещи краской из ольховой коры, пропитывать вещи смесью угля с растительным маслом и серой.

Требований было много. Но в отличие от Византии цены жёстко не фиксировались, а за нарушения полагались не бритьё головы и отсечение рук, а только штрафы и конфискация товара: хороший отдавали неимущим узникам в тюрьме, а плохой сжигали на площади.

Оруженосец слушал Жака так же, как и Антошка. Но при этом то и дело посматривал по сторонам, особенно когда проходили мимо лавок с ароматами и тканями, платками и драгоценностями. «Ох, бедняжка, – думал Антон, – как ей хочется это всё рассмотреть и примерить. Но нельзя. Ученика рыцаря должны интересовать только лавки оружейников и кузницы».

Как понял Антон, бутиков здесь нет, так как нет готового платья. Графиня или баронесса вызовет на дом портного, тот принесёт образцы ткани и сошьёт платье у себя. Поэтому парижские модницы примеряли только драгоценности.

* * *

Немного погодя Бертран встретил на углу знакомого рыцаря, недавно вернувшегося из Святой земли. Друзьям было что обсудить, но рыцарь уже покидал Париж и отказался пойти в трактир.

– Мы поговорим здесь, а вы идите в «Руку сарацина». Антуан, закажешь обед.

Едва они свернули за угол, раздался зычный крик глашатая:

– Дорогу королевскому правосудию! Дорогу королевскому правосудию! Скоро свою голову потеряет Жан-Душитель, разбойник с большой дороги.

Отряд пеших стражников не очень вежливо раздвигал толпу древками копий. В середине конвоя ехала телега со скованным головорезом.

«Надо бы посмотреть на него», – подумал Антошка.

И тут же передумал. Это же не сказка, не забавный мультфильм про недотёп-разбойников. Человек действительно кого-то убил, и сейчас ему за это не понарошку отрубят голову. Зачем же глазеть на того, кто скоро расстанется с жизнью?

Но Жак был иного мнения. Он дёрнул за рукава и Антона, и оруженосца:

– Пойдём скорее. Площадь за углом. Жаль, конечно, что его не четвертуют, это ещё интереснее.

– Нам же приказано идти в «Руку сарацина» и заказать обед, – возразил Антон.

Жак махнул рукой:

– Два крестоносца скоро не расстанутся. Да и обед мы не закажем, пока не закончится казнь – весь трактир будет любоваться. Ну, пойдём, интересно же! Сейчас толпа набежит, места займёт, мы ничего не увидим, если не будем лезть на плечи друг другу.

Антон представил себе живую пирамиду, как в «Бременских музыкантах», но не рассмеялся. Наоборот, ему стало тоскливо. Ведь Жак нормальный парень, с ним не скучно. Но почему ему нравится такое зрелище? Неужели все в Средневековье любили поглазеть, как человека казнят на площади?

Впрочем, почему только в Средние века? Он вспомнил, как в прошлом году был в спортивном лагере и чуть не подружился с Ильёй, таким же весельчаком, как Жак. А почему не подружился? У Ильи был ноутбук, и однажды он после отбоя начал показывать видеоролики, которые скачал из Интернета. Сначала про фанатские драки: «мясо» против «бомжей». Просто драки. Потом как дрессируют бойцовских собак, специально их натравливают на дворняжек. Ещё хвастался: «У меня есть запрещённый клип, как в одной школе одноклассницы наказали одну девчонку. Он почти на всех ресурсах в Интернете запрещён, а у меня есть».

Антон отошёл подальше, когда был ролик про собак, и сказал: «Самому тебе замучить собаку кишка тонка, вот и смотришь, как мучают другие». Чуть не подрались.

Значит, любители посмотреть, как кого-то казнят или мучают, были всегда. Просто в Средневековье они ходили на площадь, а сейчас шарят по Интернету или сами снимают ролики.

Пока Антошка раздумывал, Жак принялся за бедного оруженосца – чуть ли не силой потянул его за угол.

– Пойдём, ты чего упёрся? Неужели ученик рыцаря может испугаться крови?

Антошка поглядел на девушку и понял: она не просто упёрлась. На неё напал столбняк: стоит с полузакрытыми глазами и лишь медленно мотает головой – пожалуйста, не надо.

«Ей же плохо, вдруг упадёт?» – подумал Антон и возмутился.

– Вот что, – резко сказал он, отталкивая руку ученика мэтра Венана от рукава оруженосца, – кто не хочет смотреть, тот не будет. Я тоже не хочу. У нас в России нет публичных казней[7]. И привыкать к ним я не буду.

– Только девицы падают в обморок при виде эшафота, – ответил Жак. – Неужели среди нас есть девицы?

Оруженосец вздрогнул от этих слов. Но хронокомпас умело передал эмоцию Жака: презрение без какого-либо намёка.

– Если хочешь, можешь считать меня переодетой девицей! – сказал Антон, зло глядя в глаза Жаку. Так зло, с таким вызовом, что тот отшатнулся.

– Антуанет… Антуан, – сказал Жак не без страха.

– Назови, назови, не бойся! – повторил Антон, видя, что Жак боится. Но он хотел не столько напугать ученика мэтра Венана, сколько отвлечь его от оруженосца.

Жак – паренек плутоватый, но не драчливый, – вздохнул, как вздыхают люди, столкнувшиеся с непонятным явлением. Махнул рукой и отправился на интересное зрелище один.

– Если нам в «Руку сарацина», то надо свернуть налево, – несмело сказал оруженосец. – Спасибо тебе. Я видел казни и не хочу смотреть на них снова.

– Да что ты, не стоит, – быстро ответил Антошка, ещё не остывший от гнева и радости маленькой победы. – Разве такие зрелища можно смотреть, тем более деви…

Чуть не укусил себя за язык. Но было поздно.

– От кого ты это узнал? – шёпотом спросила девушка.

– Нечаянно услышал ночью разговор Бертрана и мэтра Венана. Я и вправду не хотел подслушивать. Чесслово.

Оруженосец замолчал. «Обиделась», – с тоской подумал Антон. Во время прежних путешествий у него были и друзья, и враги. Но обижать хороших людей пока не приходилось.

– Что обо мне говорил Бертран? – спросила девушка. Не назойливо, не настойчиво, походя, как будто ей это не важно. Если бы не её дрожащий голос, можно было подумать, будто она спрашивает, какая погода сейчас в твоей Москве.

– Простите, – ответил Антон, подбирая слова, – я уже поступил недостойно, нечаянно услышав речь, не предназначенную для моих ушей. Не увеличивайте мою вину, не заставляйте стать разносчиком чужих слов.

Девушка остановилась. «Ещё обидится, закапризничает», – забеспокоился Антошка.

– Вы получили благородное воспитание, – сказала она, – ваша порядочность безупречна. Меня зовут Антуанетта, позже я расскажу вам, почему мне пришлось путешествовать в одежде, не подобающей женщине. Вы сами поймёте, почему я совершила этот поступок.

Антошка изобразил неумелый поклон и стал говорить, что любая тайна, доверенная ему, доверена рыбе или древней могиле. Но парижская улица начала XIII века не слишком подходила для галантных разговоров. В него врезался торговец жареными орехами, чуть не обжёг углями, вылетевшими из корзины, и умчался, не извинившись. Поэтому Антон и Антуанетта пошли в таверну.

* * *

«Рука сарацина» оказалась вполне приличным заведением: столы со скатертями, хоть и в пятнах, чистый пол. Вопреки опасениям Жака не весь персонал убежал смотреть казнь. Слуга подошёл сразу, принял заказ от Антуанетты. Попросил оруженосца привезти в трактир настоящую руку сарацина. «Конечно, мсье, только после того, как вы заслужите рыцарские шпоры. Мы её повесим у входа, а не будем рисовать на вывеске, как приходится сейчас». Антошка подумал, что с этой шуткой слуга обращается ко всем благородным посетителям.

Трактир был почти пуст, они сели в углу. Антуанетта начала рассказывать о Бертране. Но скоро появился Жак, и рассказ прервался.

– Хороших мест не осталось, – пожаловался он, – так и ушёл, ничего не увидев. Вдобавок столкнулся в толпе со слугами мсье Во и испугался, что они оторвут мне голову раньше, чем её отрубят разбойнику.

– Мсье Во и есть твой серьёзный враг? – поинтересовался Антошка.

– Да, – ответил ученик мэтра Венана. И поскольку уже не обижался на Антошку, стал рассказывать. Антон чувствовал себя неловко: и так друзей в прошлом немного, а он чуть не поссорился с одним из них, – поэтому слушал внимательно, переспрашивал, сочувствовал Жаку.

– Мсье Во – старшина цеха цирюльников. Сам знаешь, у врачей и аптекарей с цирюльниками не всё гладко.

Антошка кивнул. Он уже знал, что средневековый цирюльник не только стрижёт и бреет, но и выполняет всю хирургическую работу, вплоть до ампутации. Почти все врачи из духовного сословия, им запрещено проливать кровь. А кровопускание – самая распространённая процедура, как в наше время – измерение давления. Кровь и отворяли для того, чтобы понизить давление. Иногда этим занимались врачи – отсюда и конкуренция с цирюльниками. А цирюльник и побреет, и срежет мозоли, и избавит от геморройных шишек, и вырвет зуб, и окажет ещё тридцать разных услуг. Мсье Во был старшиной весьма могущественного цеха.

– Наша война началась два года назад. Я залез к нему в сад за слизнями – уж больно они были крупными.

– Зачем они тебе? – спросила Антуаннета.

– Для вытяжки от подагры. К сожалению, сад мсье Во славился не только слизнями, но и грушами. И уж совсем плохо, что я попался садовнику, который приволок меня к старейшине. Я пытался объяснить ему, что залез в сад ради слизняков, а не ради груш. Но мне не поверили, тем более одна груша лежала у меня в кармане. Высекли так, что даже мэтр Венан не стал ругать меня, когда я дотащился до дома.

Антошка громко посочувствовал и потребовал продолжения истории, хотя еле удерживался от смеха.

– Но потом ты отомстил, – догадалась Антуанетта.

– Конечно. Обещаете, что не скажете ни слова мэтру Венану?

Оруженосец кивнул, Антошка тоже. По сравнению с тайной, которую он пообещал хранить перед входом в таверну, история про слизняков и груши казалась несерьёзной.

– Год спустя в аптеке заказали лекарство от простуды для мсье Во. Я проявил старание: добавил в снадобье надёжное слабительное, причём такое, что подействовало лишь спустя двенадцать часов. Простуда у мсье Во прошла, но он всё равно не выходил из дома три дня. Я был почти счастлив, но…

Жак вздохнул и стукнул себя по голове, как человек, вспомнивший глупый поступок.

– Я не был уверен, что он понял, из-за чего его постигла трёхдневная неприятность. Разве это месть? Поэтому однажды, встретив его, я показал ему грушу, честно купленную грушу, а потом схватился за живот и изобразил страдание на лице. Этот негодяй очень умён, он всё понял. Не прошло и дня, как меня подкараулили трое подмастерьев-цирюльников. К счастью, я нёс заказ и замахнулся на них склянкой, крича, что это эликсир вечного бесплодия. Они расступились, я умчался, но они кричали вслед, что у них тоже есть такой эликсир, он висит на поясе и очень острый, и мы ещё встретимся.

Антошка и Антуаннета смеялись до слёз.

– Зря хохочете, – обиделся Жак. – После этого над моей головой не раз пролетали камни, и я стараюсь не выходить в город без нужды или один. За мной постоянно следят. Я даже просил мэтра Венана выдать мне диплом с обязательством, что буду работать аптекарем в каком-нибудь очень далёком городе.

– Сколько тебе лет? – спросил Антошка.

– Летом исполнится пятнадцать. Тогда я ещё раз попрошу мэтра Венана отпустить меня – ведь у него в аптеке уже есть новый ученик.

Антон немного удивился. Жак был лишь немного выше его. Впрочем, средневековые люди высоким ростом не отличались. Принесли кувшин вина. Жак попробовал его и признал достойным.

– Надо непременно выпить. За что?

– Давайте за то, чтобы все, кто преследует нас, сбились со следа и нашли себе какое-нибудь другое занятие, – предложила Антуанетта.

Жак восторженно воскликнул: «Отличный тост!» – и поспешил наполнить три кружки.

«Я пока врагами не обзавёлся, могу и не пить до дна», – подумал Антошка и пригубил вино. Оно было лёгким, сладковатым, чуть-чуть играло во рту, как шампанское, открытое в новогоднюю ночь и простоявшее до утра, или как сладкий, слегка забродивший сок.

Преследователей у Антошки не было, но у друзей были. Поэтому он выпил до дна, даже чуть поперхнулся. Кружка оказалась куда больше, чем он ожидал.

Пришёл Бертран. Антуанетта стала расспрашивать его о разговоре. Он ответил, что особых новостей нет, но он лишний раз убедился в том, что правильно поступил, покинув Святую землю. Но больше ничего не сказал.

Жак снова налил всем вина. На этот раз Антошка только отхлебнул немного. Ему стало весело, в голове шумело, и он понял, что это не просто немного забродивший сок.

Антуанетта поинтересовалась, как делают лекарства. Жак охотно рассказывал про разные рецепты, хоть и повторял через слово: «Это тайна, настоящие пропорции не выдаст тебе ни один аптекарь».

В таверне появились новые посетители. Двое из них, рыцарь с оруженосцем, сели за соседний стол. На рыцаре был белый плащ, или котта, с красным крестом. «Тамплиер», – шепнул Жак.

Антон внимательно посмотрел на рыцаря. Он уже знал, что «нищие рыцари» – самый богатый и могущественный орден Европы. Если верить их гербу, от бедности они ездят вдвоём на одном коне, но на самом деле и коней, и денег у них хватает. Паломник, отправлявшийся в Святую землю, например, из Северной Германии, отдавал тамплиерам сотню серебряных монет – странствовать с излишком денег опасно. А в конце пути, прибыв в Палестину, показывал местным тамплиерам кусочек кожи с распиской и отпечатком своего пальца и получал свои деньги назад – за вычетом небольшой комиссии. Жак рассказывал об этой финансовой операции как о чуде, не сравнимом ни с каким эликсиром.

У ордена были и свои врачи. Жак не раз неодобрительно повторил, что Римский папа прощает тамплиерам всё, даже то, что они учатся медицине у сарацин и евреев. Поэтому врачи Ордена – сильные конкуренты даже выпускникам Салернской школы.

Едва рыцарь сел за стол, к нему подошёл слуга-официант, привычно спросил, не привёз ли воин из Святой земли руку сарацина.

– Нет, – усмехнулся рыцарь, – я собираю только болтливые языки.

Хоть он и улыбнулся, слуга больше не шутил, принял заказ и поспешил на кухню.

Впрочем, тамплиер оказался приветлив. Его лицо загорело до черноты, как и у Бертрана; он сразу признал в нём собрата, бывавшего в Палестине, пригласил к себе за стол и завёл негромкий разговор.

Оруженосец рыцаря был одного роста с Антошкой. Он говорил тихо, но энергично, и явно не хотел обсуждать своего наставника в его присутствии, поэтому сел за стол к Антону. Сначала допытывался у Антуанетты, кто такой Бертран, но Антон сразу догадался, что спрашивает с одной целью: перевести разговор на своего рыцаря и лишний раз похвалить его. Антуаннета не отреагировала на подначки, и оруженосец тамплиера переключился на Жака, заспорил с ним, где лучшие аптекари и врачи: в Ордене или в Парижском университете.

Антон прислушивался к спору, хотя это было нелегко – в голове изрядно шумело. Он поругивал себя за невоздержанность, пытался сообразить, сколько вина проглотил. Легче от этого не становилось. Мысли то путались, то прояснялись. Пару раз он хотел вмешаться в спор, но одернул себя: «Что я знаю?»

Речь шла об аптекарских садах.

– Во дворе нашего замка есть сад, – гордо сказал оруженосец, – и там растут лечебные травы, какие не всякий парижский аптекарь видел даже сушёными.

– Вырастить траву для своей козы может любая бабка из предместья, – парировал Жак. – Главное, знать, когда её снять, как засушить и от какой болезни применить.

Оруженосец возражал, перечисляя случаи чудесных исцелений, но Жак легко забил его, козыряя названиями болезней и трав. Противнику нечего было ответить, и он сменил тему.

– Да что там травки! У нас самый могущественный орден Европы! Ни у одного короля нет столько копий, ни в одной казне не хранится столько золота, ни один баронский замок не сравнится с нашим.

– Ничто не вечно, – ответил Жак слегка заплетающимся голосом. – Папа, если ему понадобится, создаст новый орден, и он будет ещё известнее, чем ваш. И для этого ордена построят замок ещё выше.

– Скорее тамплиеров признают еретиками, чем в Париже появится башня выше нашей, – отчеканил оруженосец. Даже топнул каблуком о пол в подтверждение своей правоты.

– Тамплиеров действительно признают еретиками и сожгут на кострах, – услышал Антошка чей-то голос и не сразу понял, что его собственный. – А через пять столетий в Париже появится башня выше любого замка.

Оруженосец изумлённо взглянул на Антона.

– Ты что, из ордена пророков? – проговорил он, так и не определив социальный статус своего ровесника, и тут же поправился. – Нет, ты из ордена болтливых пьяниц. Это твой второй кувшин?

Ясная, здравая мысль посетила Антошку: надо согласиться и выйти из дурацкой ситуации. А может, хлебнуть ещё вина и рассказать про летающих коров, про полёт на Луну, придумать ещё что-нибудь, что покажется собеседнику пьяной нелепицей?

Но здравая мысль отступила перед обидой. Ну и пусть он пьяница, но разве он сказал неправду? Разве тамплиеров не казнят, разве не построят в Париже Эйфелеву башню?

– А если я тебе докажу, что так и будет? – Антошка опять не узнал своего голоса.

– Тогда ты промычишь, прогавкаешь и закукарекаешь! – азартно сказал Жак оруженосцу тамплиера. Тот настолько изумился, что растерянно кивнул.

…Как-то Антон катался на лыжах на Валдае. Покатился с пологого холма, а тот оказался и круче, и длиннее, чем казалось. Страх, азарт, белая пыль из-под лыж… И непонятно, что опаснее: ехать дальше или нарочно упасть, прервать рискованный спуск.

То же чувство охватило его и сейчас. Антошка отодвинул стул, сел под стол – пусть будет чуть темнее, да и остатки разума подсказали, что не стоит показывать картинку всей таверне. Жак и оруженосец нагнулись к нему, Антуанетта осталась сидеть.

«Может, надо закатать рукава и плаща, и свитера?» – подумал Антон. Ему не хотелось признать себя посрамлённым, страстное желание прояснило голову. Он ещё раз ужаснулся тому, что делает, но азарт оказался сильнее.

– Ну и где… – начал оруженосец тамплиера. И замолчал.

Для хронокомпаса не имело значения, сколько рубашек или плащей на рукаве. Вырвался жёлтый луч, ударил в пол, – и замелькали картинки с Эйфелевой башней. Вспомнить рисунок с сожжением тамплиеров Антон не пытался.

– Что это за колдовской лес? – услышал он голос Антуанетты. Она перегнулась под стол и присоединилась к наблюдателям.

Её голос отрезвил Антона. Он дёрнулся, ударился головой о столешницу. Луч погас.

– Мууу, гав-гав, кукареку, – растерянно проговорил оруженосец. Несмотря на боль в голове, Антон оценил честность мальчишки.

– Я готов захрюкать, если ты расскажешь, что означали эти картинки, – добавил оруженосец.

– Какие картинки? – спросил Бертран, вставший из-за соседнего стола.

«Он ничего не видел, но слова-то точно слышал, – понял окончательно протрезвевший Антон. – Сквозь землю провалиться мне, что ли? Кстати, может, прямо сейчас и попробовать перейти? Вызвать синий луч, вернуться…» Но куда вернуться? К возмущённому дяде Лёше, к Дашке, которая его не ждёт? От глупости вернуться к позору?

Оруженосец торопливо заговорил про чудесные картинки, мелькавшие на полу под столом.

– Я ничего не видел, – прервала его Антуанетта.

– Как «ничего»? – изумился оруженосец. Антуанетта тем временем наступила на ногу Жаку.

– Было что-то, – неуверенно проговорил тот, поняв, чего от него хотят, – ну, не картинка, а узор на полу, как картинка.

Оруженосец возмутился столь явной неправде. Но один свидетель против двух всегда слаб. А потом и Антошка, мысленно ругая себя наихудшими словами, подтвердил, что никакой картинки не было.

Больше всего Антона удивило поведение Бертрана. В эту минуту подали жаркое, заказанное Антуанеттой. Бертран пригласил к столу тамплиера, не позволил ему отказаться, вспомнил одну из военных историй про рыцаря, который терпеть не мог рыбу и не стал трапезничать, но внезапно пришлось догонять сарацин, и рыцарь остался голодным на два дня. Буквально вытянул у тамплиера другую военную историю, снова рассказал что-то ещё, повышал голос, едва удивлённый оруженосец, ещё не забывший о картинках, открывал рот. Вскоре странный инцидент был забыт.

Антон попросил принести воды, пил, отщипывая кусочки хлеба. Ему казалось, будто он пьёт уксус, заедает глиной и при этом сидит одетый в бане на верхней полке – так было стыдно и мерзко на душе. Ведь это из-за него обычно молчаливый Бертран болтал, как Жак.

Пообедав, они отправились к дому. На пороге Антон обернулся и увидел, как оруженосец заглядывает под стол – вдруг там ещё остались загадочные картинки.

Ещё он заметил, – а может, показалось, – что какая-то фигура в плаще с капюшоном подошла к тамплиеру. Но друзья уже вышли за дверь.

На улице уже стемнело. Они немного отошли от таверны, когда Бертран остановился и повернулся к Антошке. Он перекрестился, помолился, перекрестил его, снова положил крест на себя.

«Опять принимают за демона? – вздохнул Антошка. – Впрочем, поделом».

– Я рад, что ты не демон, а всего лишь глупый мальчишка, – подтвердил рыцарь его догадку. – Не знаю, о каких картинках шла речь. Но, запомни, глупый мальчишка, ещё одна такая история, и ты не подойдёшь к нам ближе, чем на десять шагов. У меня обет – никого не наказывать, не предупредив. Это было предупреждение.

– Я понял, – тихо сказал Антошка.

Как ни странно, голова почти не болела. Весь хмель вылетел от страха. Но Антошка вспомнил вкус вина и тоже дал серьёзный обет.