Антошка сидел на земле. Было мокро, темно и капал дождик. Потому-то он сразу понял, что не спит. Во сне бывает страшно, но не дискомфортно. Ничто противное за шиворот не льётся, не стекает по носу и щекам.

Вообще-то это свинство. В Древнем Риме, в Киевской Руси, откуда он стартовал в Царьград, было сухо и солнечно. А здесь какая-то погодная занудная пакость.

Впрочем, это к лучшему. Если бы сейчас растянулся на солнцепёке, то начал бы переживать из-за Дашки Соколовой. А при такой погоде можно думать только о том, что происходит вокруг. Причём, думать стоя – будешь сидеть, совсем промокнешь.

Сначала оценил экипировку. На ногах кроссовки – хорошо. Ещё хорошо, что пошёл на день рождения в джинсах. Поверх рубашки тонкий, но плотный и тёплый свитер. Правый рукав засучен – надо расправить. И теплее будет, и нечего всем подряд показывать хронокомпас.

Перейдём к вещам. В левом кулаке по-прежнему зажат мобильник. Это тоже хорошо: сети здесь нет, но в мобильнике есть фонарик и калькулятор. Есть также музыкальные сигналы и игрушки, но про эти глупости забудем. И мобильник надо немедленно выключить.

Есть упаковка жвачки – девять пластинок. Освежитель дыхания плюс что-нибудь можно приклеить. В карманах джинсов сто рублей, карточка метро и несколько монеток. Пластмассовая расчёска. Больше ничего, но по сравнению с прежними экскурсиями в прошлое неплохо.

Антошка подбадривал себя размышлениями вслух, хотя на душе было отвратно. Во-первых, дождик не унимался. Антон вспомнил детскую песенку, улыбнулся ему. Грустный дождик плакать не перестал.

Во-вторых, настроение соответствовало погоде. В прежних путешествиях Антошка тосковал по дому так, что хронокомпас отображал картинки – если контур картинки стал синим и замер, можно вернуться.

Сейчас возвращаться не хотелось. Сначала предстоит неприятный разговор с дядей Лёшей, объяснение, на что он так обиделся, что отправился в путешествие и напугал всех. Дядя Лёша, конечно, простит и скажет: «Ну что, путешественник, поехали, заберём Дашу». Нет, дядя Лёша, мы поссорились. Точнее, поссорилась она со мной, а не я с ней, но теперь без разницы. Везите домой.

Нет уж. Лучше под дождиком. Точнее, лучше найти сухое местечко в этом пока ещё незнакомом мире.

В первом путешествии Антошка боялся и тосковал. Представлял, как мама и папа не спят ночами. Теперь он знал: минуты его путешествия в прошлом становятся сутками. Он пробыл в Древнем Риме почти месяц, а дома прошло всего пятнадцать минут. Беспокоиться, конечно, будут, но не так, как прежде. Пожалуй, даже не станут спрашивать, как ты жив и здоров, а сразу начнут ругать.

Антошка отогнал мысль о предстоящих неприятностях. Сейчас надо просто выжить. Строить шалаш, разводить костёр он и не пытался – нет ни инструментов, ни достаточных навыков. Если он попал в цивилизацию прошлого, то надо найти людей и получить у них тепло и крышу над головой. И заодно узнать, куда угодил.

Он включил мобильник, посветил под ноги фонариком. Почва была мокрая, но утоптанная. Похоже, не тропинка, а грунтовая дорога, два автомобиля или две телеги разъедутся. Значит, можно идти в любую сторону – широкая дорога куда-нибудь выведет.

Дорога вела в гору и под уклон. Антошка пошёл под уклон.

* * *

Поначалу было неуютно. Потом стало противно. Чуть позже начали лязгать зубы.

Есть люди с внутренним термометром: они умеют определять температуру окружающей среды с погрешностью в один-два градуса. Может, такой термометр был и у Антошки, но этой ночью он играл на понижение. Сначала Антону казалось – градусов десять. Потом дал пять-шесть. Потом – три-четыре. До нуля и ниже опускать не хотел, тогда под ногами хрустел бы ледок, а так лишь хлюпала вода, если наступал в лужу.

Свитер уже намок. Случилось это не сразу: крепкая, прочная шерсть долго держала воду. Но потом стало мокро и холодно телу, и тяжелее идти.

Дождь, темнота, усталость. Ни перерыва в дожде, ни просвета на небе, ни огонька вокруг. Может, кроме других эпох есть и другие миры, и он провалился в мир вечной дождливой ночи?

Абсурд, но.… А вдруг? От страха и отчаяния Антошка прибавил шаг.

Дорога сделала поворот, и среди завесы дождя появилась чёрная приземистая громада. В мире вечной дождливой ночи было как минимум одно жилое строение. «Хоть разбойничий приют», – простонал Антошка.

Перед тем как потянуть тяжёлую деревянную дверную ручку, огляделся по сторонам – под навесом не капало. Бревенчатые стены, маленькие окна с тусклыми огоньками. Где-то рядом ржут лошади. Пахнет дымом.

Впереди знакомство с их хозяевами.

Он не без труда открыл дверь. Внутри полумрак. Или даже мрак на три четверти. Но после беспроглядной улицы Антону показалось, будто включили электричество.

Помещение большое, всё сразу не разглядишь. Деревянные столы, за некоторыми, но не за всеми, сидят люди. На столах светильники – плоские миски с фитилём. «Попал в Историю, – окончательно убедился Антошка, – осталось узнать, в какую».

Наступил самый сложный момент: сначала он будет глух и нем. Потом, когда хронокомпас привыкнет к языку, поймёт окружающих. А через десять часов умный Прибор начнёт подсказывать ему, как говорить. Будем надеяться, что здесь глухих и немых не обижают.

Зал делился на две части – пол, усыпанный соломой у входа, и невысокий подиум, деревянные подмостки. Люди сидели в основном наверху. Антошка сразу направился в эту ВИП-зону к свободному столу. Во-первых, нечего задумчиво маячить, будто он зверь в человеческом жилище. Во-вторых, просто устал.

Вместо стульев были лавки и табуреты. Антон сел на одну из них, огляделся, прислушался, принюхался. Воздух тяжёлый, помещение проветривали нечасто. Пахнет вином и едой, с ними смешивается ещё какой-то незнакомый запах, – верно, от светильников. Жаркое явно подгорело, но долгая прогулка и тревога уже вернули аппетит. И от такого мяса он бы не отказался. Если предложат, конечно.

Отчётливо доносились разговоры за ближними и дальними столами. Антон пытался понять язык, но не мог. Что-то от латыни – может, французский. Не итальянский и не испанский точно. Он вспомнил, как точно так же не разобрал язык своих предков.

Люди с неизвестной речью ужинали или просто сидели, прихлёбывая вино. Почти все они были в распахнутых плащах. Заведение по всем параметрам соответствовало придорожной таверне. Значит, и одежда у всех дорожная. Впрочем, некоторые скинули плащи, и остались в рубахах без воротника.

С особым интересом Антон пригляделся к двум путешественникам за соседним столиком. Прежде всего потому, что на лавке рядом с высоким мужчиной средних лет лежал меч. Его спутник – подросток чуть старше Антона – выглядел ещё воинственнее: на нём была кольчуга. «Два странствующих воина, – подумал Антошка, – а может быть, странствующий рыцарь и его оруженосец». На столе недоеденный ужин; рыцарь рассказывал что-то очень интересное, оруженосец внимательно слушал. Под столом лежала какая-то белая громада. «Может, медвежья шкура?» – подумал Антошка и усмехнулся: такую диковинку, как шкура белого медведя, вряд ли бросили бы на грязный пол.

Он перевёл глаза на прочих посетителей. Возле столика, что вёл на второй этаж, заметил ещё одного подростка, на вид лет пятнадцати. Он таращился на Антошку в оба глаза; правда, при этом хлебал из миски и не проносил ложку мимо рта. Лишь иногда отводил взгляд от незнакомца, посматривал на большую суму, стоявшую рядом.

Подросток-оруженосец тоже поглядывал на Антона, но деликатней.

Чуть подальше – хорошо, что подальше, – сидела большая и шумная компания. Там спорили, ссорились и тут же мирились с громким хохотом. К столу подошёл слуга, поставил поднос с жареным поросёнком. Компания разом выхватила ножи, гикнула, вонзила лезвия в жаркое и чуть не разделила его вместе с блюдом и столом. Слуга, будто боясь, что заодно разрежут и его, поспешил на кухню.

«Разбойники, – решил Антошка, – хорошо, если на сегодня они уже награбились и отдыхают».

Наискосок сидели двое путешественников, юноша и старик. Старец что-то говорил юноше, тот слушал и водил пальцами по какому-то странному плоскому предмету. Сначала Антон подумал, что это небольшой музыкальный инструмент, однако звуков, кроме шороха и лёгкого постукивания, не было слышно. Он пригляделся и понял: это какие-то счёты. Но не привычные, русские, которые он видел в Музее техники, а с другим принципом действия: короткие спицы в разных секторах коробки и скользящие по ним кости. Наверное, купцы подсчитывают прибыль. И как не боятся, что их ограбят разбойники?

Других примечательных типов Антон не обнаружил. Ещё несколько путников, компаниями или в одиночку, доедали ужин или дремали за столом.

Между тем слуга трактирщика подошёл к столику Антона и что-то сказал. Антошка приветствовал его на английском, французском и немецком; само собой и на русском. Собеседник не понял и повторил вопрос уже грубее.

Инстинкт вежливости требовал встать. Ещё можно было заискивающе улыбнуться: мол, у вас же не все столы заняты, не обеднеете, если человек в такую собачью погоду у вас просто посидит. Но некоторые базовые представления о прошлом советовали Антошке так не делать. Он не должен показывать, что трактирная прислуга может от него чего-то требовать. И тем более не взывать к жалости. Добрый человек найдётся везде, но им не обязательно окажется первый встречный.

Слуга придвинулся – Антошка отчётливо разглядел на его грязном фартуке пятна от стряпни. Что-то резко сказал. Антон постарался сдержать дыхание и даже не дернуться. Он всё же не выглядит как оборванец, он загадка для этих людей.

Парень повернулся и поспешил к двери, ведущей на кухню, верно, к хозяину, спрашивать совета.

Благодаря двум предыдущим странствиям, Антон убедился в силе пословицы «по одёжке встречают». При первых встречах и римский учитель риторики, и викинги-варяги признали его наряд достаточно дорогим и не сочли молчаливого незнакомца рабом или бродяжкой. Только вот выглядит ли свитер, как статусная одежда? Может, снять его? Тем более надо бы его просушить, иначе замёрзнешь даже в комнате. И остаться в голубой рубашке, она выглядит приличнее. Нет, не надо показывать хронокомпас.

«Ушёл, скрылся, спасся, бежал!»

Что это? Антон впервые разобрал слова в этом мире. Говорили явно разбойники – скрываться и сбегать им полагается постоянно. Но почему он не разбирает другие слова?

К компании присоединился ещё один злодей, отлучавшийся от стола по какой-то причине. От жаркого ему остались одни кости. Он начал ругать друзей, те отвечали ему: «Избыток пищи мешает тонкости ума». Антошка опять разобрал фразу. Разбойник вздохнул и проворчав: «Хлеб да вода – собачья жизнь!» – начал ломтём хлеба подбирать соус от жаркого.

«Что это значит? Может быть, они говорят на языке, уже известном хронокомпасу? Но тогда что это за язык? Вряд ли это древние русичи, но и на викингов не похожи. Но ведь не римляне и не греки, и не могут же разбойники знать латынь!»

Внезапно в трактире появились новые гости. Они были в овальных шлемах и кожаных куртках с металлическими полосами, на поясах висели мечи. К этим посетителям трактирный слуга отнёсся с особым уважением: буквально подбежал к ним, уже держа в руках кувшин вина и глиняные кубки. Гости сели за стол и стали о чём-то расспрашиваться слугу, пока тот наливал вино.

Разбойники при виде воинов начали веселиться ещё больше. Один из них показал на них пальцем, правда не то, чтобы ткнул, скорее исподтишка, и сказал:

– По ушам узнают осла.

Антошка понял, что парни смеются над стражей, а она не понимает их речь.

«Откуда они?»

«Рейнские школяры возвращаются в университет с каникул».

«Этот мальчишка тоже школяр?»

«Нет. Вошёл после них. Не говорит, кто такой, не заказывает ужин и комнату на ночлег».

Хронокомпас начал переводить. Это Антошку обрадовало. Обрадовало также и то, что «разбойники» оказались студентами.

Но вот визитёры обрадовали не очень. Стражники или полицейские всех континентов и эпох любят задавать вопросы и не любят, когда на вопросы не отвечают.

Так и случилось. Рослый стражник подошёл к Антону, схватил за плечо и поднял.

– Эй, малый, ты кто такой? Не делай вид, будто потерял язык: тебя спрашивает капитан королевской стражи!

«Не разбойники, и на том спасибо», – подумал Антошка и сообщил, что его зовут Антон Весёлкин и прибыл он из России, из Москвы. Сначала сказал по-русски, потом по-английски. Неуверенно добавил пару слов по-французски.

– Язык на месте, – удовлетворённо заметил стражник, – а вот речь мне незнакома. Он не валлон, он не из Бретани.

– И не из Прованса, – добавил его товарищ. – Но кто же он тогда?

– Прошлым летом в Париже на ярмарках появилось такое же чудо, – заметил начальник, – в балагане показывали чернолицего проходимца и объясняли, что это дикий эфиоп. Он только рычал и мяукал, но однажды дотянулся до чужого кошелька. На его беду это заметили. Когда с негодяя сняли рубашку, спина под ней оказалась белой, а после первой плётки он принялся молить о пощаде на отличном французском языке.

– Je suis pas un… criminal, I am honest man[1], – испуганно сказал Антошка и сообразил, что говорит на смеси двух языков. Стражники недоумённо взглянули на него, но ничего не поняли и расхохотались.

Антошка в ужасе озирался по сторонам, но помощи ждать было неоткуда. Кто-то продолжал ужинать, кто-то глазел на интересное происшествие…

– Бертран, пожалуйста, заступись за него!

Антон не сразу понял, кто сказал. Вспомнил, что хронокомпас усиливает дальнюю речь. Похоже, просил оруженосец рыцаря.

– Мы договорились ещё в Лангедоке: я больше ни за кого не заступаюсь.

– Но мы уже в Лангдойле[2], – возразил оруженосец. – И я прошу в последний раз.

«Бертран, будь человеком, – мысленно взмолился Антошка, – если ты и вправду рыцарь, сделай доброе дело».

– Только потому, что завтра мы уже будем в Париже, и тебе придётся приставать с капризами к мэтру Венану, а не ко мне, – сказал рыцарь.

Антон не успел удивиться, как заступничество началось. Рыцарь встал – оказался он высоким, широкоплечим, шагнул к стражникам. Почти сразу же под столом зашевелилась белая груда, оказавшаяся огромной белой собакой, больше кавказской овчарки. Пёс шёл за хозяином, но не опережал его.

– Отпустите мальчишку, – сказал рыцарь.

– Вы из адвокатской корпорации? – усмехнулся стражник.

– Ему не нужен адвокат. Не знать язык Иль-де-Франса[3] – не преступление, – ответил рыцарь, повысив голос. – Отправляйтесь ловить настоящих воров, а я отведу мальчишку к мэтру Жану Венану, и он разберётся, в чём дело.

– Я мэтр на Королевской дороге и сам решу, что делать с бродяжкой, – сердито сказал начальник стражи. – Как бы и вам, мсье, не пришлось ночевать в тюрьме.

Рыцарь кивнул. Оруженосец протянул ему меч, рыцарь взял его, но пока не вынимал из ножен. Пёс, сидевший у левой ноги рыцаря, зевнул, обнажив огромную красную пасть. Антошке показалось, будто он нарочно не закрывал её лишнюю пару секунд, чтобы все успели полюбоваться белоснежными клыками.

Засмотревшись на собаку, Антошка не заметил новых участников конфликта. Между тем студенты-разбойники, почти не сговариваясь, встали и шагнули к стражникам. На левую руку они намотали плащи, в правых руках у двоих были короткие клинки, у двоих – дорожные палки, а кто-то просто подхватил табурет.

– Мсье, – обратился один из них к рыцарю, слегка поклонившись, – мы рады приветствовать друга достопочтенного мэтра Венана. Если вы вознамерились бить стражу, станьте нашим сенешалем, мы присоединимся.

Подросток, евший похлёбку, вскочил из-за стола.

– Мсье, – сказал он начальнику стражи, – не сомневайтесь, мэтр Венан разберётся в любой диковинке лучше, чем кто угодно.

– А ты чего открыл рот, бродяжка?! – рявкнул стражник. Как понял Антон, угрозу со стороны студентов он предпочёл не заметить.

– Я не бродяжка, – ответил юнец, чуть не выпятив грудь, – я помощник мэтра Венана и собираю травы для его аптеки. Известно ли вам, что недавно мэтр излечил парижского прево от подагры? Теперь они друзья, и вряд ли разумно обижать слугу такого друга!

Начальник стражи побагровел, но промолчал. Зато заговорил другой стражник:

– А если это странствующий проповедник-катар? Тогда его следует препроводить не к мэтру, а передать инквизиции.

«Ну вот, не успел попасть в прошлое, как сразу инквизиция, – со страхом подумал Антошка, – что-то слышал о катарах и помню, что с ними обошлись не очень хорошо».

Он заметил, что подросток-оруженосец при этом слове побледнел и сделал шаг назад.

– Проповедники-катары выглядят не так, – сказал ещё один путешественник, приблизившись к Антошке. На нём был чёрный плащ с капюшоном, под плащом виднелась белая туника.

– Святой отец, – спросил стражник, – вы знаток еретиков?

– Да, сын мой, – ответил тот, кого назвали «святым отцом», – я инквизитор из Тулузы, брат Пьер. Мы занимаемся еретиками, а не странными мальчишками. Пусть его загадку разберёт уважаемый мэтр Венан.

Все замолчали. Антошка заметил, что, едва монах назвал себя инквизитором, оруженосец укрылся за спиной рыцаря.

– Святому отцу Пьеру виднее, – произнёс начальник стражи, обрадованный возможностью отступить без драки. К тому же, появился не менее достойный повод: трактирный слуга принёс воинам большую тарелку жаркого, и они, отложив служебные обязанности, приступили к ужину.

Взгрустнувшие студенты, поворчав и вздохнув, тоже вернулись к остаткам трапезы.

Они вспоминали прежние стычки с городской и королевской стражей, поднимали кубки за прошлые победы и временами переходили на латынь, когда хотели охарактеризовать своих врагов. Стражники зло поглядывали на них, но латыни не понимали.

Юный помощник мэтра Венана удалился за столик к своему спутнику, скрести ложкой в опустевшем горшке с похлёбкой. Инквизитор брат Пьер тоже пошёл к своему столу в дальнем углу. И только Антошка стоял там, где его поставили стражники. Вздыхал, старался не всхлипнуть.

Не потому, что был напуган, – хотя, конечно, боялся. Но в короткие минуты страха он понял: скорее нашлись бы силы выскочить в дверь и скрыться среди дождя, чем усилием воли вызвать синий луч и картинку родного дома. Он мог бы со страха крикнуть «мама!». А вот пожелать всеми силами души оказаться в Москве, не смог бы…

– Ты голоден?

Антон не сразу понял, что оруженосец обратился к нему. Кивнул – да, голоден.

– Хорошо, что ты понимаешь меня. Сядь и поешь.

Антошка несмело шагнул к столу.

– Не бойся, Блан не укусит.

Он не сразу понял, что оруженосец показывает на огромного белого пса, растянувшегося под лавкой. Если бы Антошка лёг рядом, то вряд ли оказался бы длиннее. «Как можно испугаться собаки после стражи с плётками и инквизиции?» – подумал он, усмехнулся и сел так, что ноги едва не коснулись белой мохнатой лапы.

От ужина на столе остались лишь несколько кусков хлеба и комок сыра. Оруженосец, чуть поколебавшись, обтёр салфеткой свой кубок и протянул Антошке. Салфетку правильнее было бы назвать грязной тряпкой, но воротить нос было невежливо, и Антон отхлебнул. Странники пили яблочный сидр, кислый, но не очень крепкий. И всё равно Антошка чуть поперхнулся, несколько капель упали вниз, на морду Блана. Пёс открыл глаза, удивлённо поднял голову, облизнулся, высунув длинный язык.

– Собака, прости меня, – сказал Антошка, – чесслово, я случайно.

Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Но пока люди его не понимают, пусть будет хотя бы такой собеседник.

– Блан однажды поймал волка, – похвастался оруженосец. – Даже не загрыз, а прижал к траве и держал, пока охотники не связали. Это пастушья собака, но нрав у него, как у воина.

Оруженосец рассказывал о собаке, Антошка поглядывал на него. Паренёк точно на пару лет старше его. Тонкое, чуть-чуть веснушчатое лицо, озорные и немного грустные карие глаза, тонкие руки. Как же он, бедняжка, подаёт в бою господину оружие? Или ему ещё не приходилось бывать в бою?

«Ты был в бою со своим господином?» Антошка не сразу понял, что хронокомпас подсказал ему возможный вариант вопроса. Теперь он мог говорить. Хотелось сразу же выяснить всё или почти всё: от того, какой сейчас во Франции король, до того, почему же паренёк так испугался инквизиции. Но пускаться в поспешные расспросы не хотелось. Неподалёку стража доедала свой ужин – лучше пока быть немым.

Некоторое время спустя рыцарь и оруженосец отправились спать в комнату на втором этаже. Антошку с собой не пригласили, но оруженосец велел трактирному слуге принести большую охапку свежей соломы. В свои комнаты пошли также торговцы и инквизитор. Прочие постояльцы улеглись вдоль стен, тоже на соломе, причём не совсем свежей. Студенты заснули, даже не встав из-за стола. Помощник или слуга мэтра Венана захрапел прямо под лестницей, сунув под голову сумку. Стража уехала – продолжила ночной объезд.

На середине лестницы оруженосец остановился и тихо сказал спутнику:

– Бертран, за нами следят.

– Инквизитор?

– Нет. Какой-то простолюдин. Видишь, он устроился в простом зале в углу? Постоянно поглядывал в нашу сторону.

«Хорошее зрение, – подумал Антошка, слышавший разговор благодаря хронокомпасу. – Впрочем, поживу год в таких потёмках – сам научусь видеть».

– Пусть. Там сидели не мы одни. В Святой земле мне приходилось остерегаться ассасинов[4], и я научился различать слежку. Если бы он шёл за нами от Тулузы, я бы заметил его ещё в Лангедоке. Мы не разбойники, нам нечего бояться. Пойдём спать.

Бертран слегка свистнул. Блан поднялся на лапы, лизнул Антошку и поднялся по лестнице, помахивая огромным белым хвостом. Слуга с сомнением поглядел вслед – стоит ли собаке ночевать в комнате? Но спорить с рыцарем не стал.

Светильники погасли, только в камине тлели уголья. Никаких постельных принадлежностей, кроме соломы, не предвиделось, поэтому Антошка лёг прямо на неё. Всё ещё влажный свитер снял, накрыл им грудь и лицо до носа. Было жёстко и холодно.

«Блан, наверное, мягче улёгся, – проворчал Антошка. – Неужели в таком дискомфорте можно спать?» И немедленно заснул.

Несмотря на холод и колкую солому, Антон спал крепко и даже увидел сон.

Он стоял посередине конференц-зала. За столом сидели профессора, дядя Лёша, мастер Лукьянов, мама и папа, а ещё – Дашка Соколова.

На руке хронокомпас. Антон знал, что ему разрешили отправиться в путешествие. Но Прибор отказывался признавать его: светился жёлтым, а луч на стену не отбрасывал.

«Он забыл меня. Или есть какая-то другая причина? Да, ведь мне не верит Дашка. Дашка, пожалуйста, поверь, что я оставил тебя одну в этой дурацкой компании, потому что было нужно. Пожалуйста, поверь!»

Даже всплакнул во сне. Но Дашка молчала, а хронокомпас не спешил выдавать луч.

Антошка не узнал, поверила ему Дашка или нет, потому что проснулся от громкого отрывистого лая. «Такой пёс зря лаять не будет», – подумал он. И действительно, кто-то затопал в сторону от лестницы. Хотел подняться на второй этаж?

Блан гавкнул ещё пару раз и замолчал.

«Завтра буду оглядываться почаще, – подумал Антошка, – может, выясню, кто шпионит, сделаю доброе дело. Ну почему мне всегда в прошлом попадаются проблемные друзья?»

Снова заснуть не удалось. Он стал вспоминать всё, что мог, про средневековую Францию. Вспоминалось не так много.

Во Франции были короли и королевы, принцы и принцессы. Наверное, тогда же жили Золушка и Красная Шапочка. Мушкетёров не было – ещё не изобрели мушкеты. В Париже построили собор Нотр-Дам. Ещё была Столетняя война. Англичане постоянно побеждали, потому что у них были лучшие лучники в мире, но потом появилась Жанна д’Арк и победила англичан. Её потом сожгли на костре, но англичанам это не помогло. Ещё были рыцари-тамплиеры и эти несчастные катары – Антошка вспомнил книгу «Тайны Средневековья». Жаль, что не прочёл её, а пролистал, разглядывая подписи к картинкам. Только запомнил, что и катаров, и тамплиеров тоже сожгли.

Негусто. А что он вообще помнит про Средневековье? Ничего хорошего на ум не приходило: войны, кого-то постоянно сжигали на кострах, всеобщее невежество, неграмотность. Да, ещё инквизиция. Хорошо хоть, судя по встрече с отцом Пьером, она не лезет во все дела. Антошка не раз слышал, что про техническую отсталость или несправедливый судебный приговор говорили: «Это же Средневековье!» Правда, после того, как побывал в римском Колизее, не раз удивлялся: почему так же возмущённо не говорят «это же античность!».

Впрочем, в Средние века были также рыцари, турниры, прекрасные дамы и трубадуры, а может, даже драконы и великаны. Рыцари странствовали в поисках приключений, как Бертран. Или нет, он, наоборот, приключений не ищет. Что же касается странствий, то сегодняшней ночью Антон взглянул на них по-другому. Хорошо, конечно, когда «наша крыша – небо голубое». А если у неба в программе дождик, как сегодня ночью? Поневоле будешь рад такой крыше, как в этом трактире. Да и самая затхлая солома – неплохая постель по сравнению с промокшим ковром цветочной поляны.

Увы, соломенная постель оставалась неудобной, хоть ты её ругай, хоть хвали. Поэтому Антошка ещё долго ворочался, пока, наконец, не заснул.