Взрослые неизбежно теряют свой авторитет. Родитель больше не тот всемогущий человек, способный, как в детстве, все разрешить или запретить. Он перестает быть божеством, к которому бегут и с радостью, и с бедой, против которого бунтуют — как это бывает в четыре-шесть лет — или чье внимание пытаются привлечь слезами и ссорами с братьями и сестрами. Одним словом, родитель перестает быть главным ориентиром, центром мира своего ребенка.

Буквально за несколько месяцев картина полностью меняется, и этот особый статус взрослого постепенно теряет свою силу и влияние.

Подросток мыслит совсем иначе: «Я все могу сам. Я должен справиться самостоятельно». «Они не должны мне указывать». «Мне плевать на их мнение, они все равно меня не слушают». «Я моложе и умнее их». «Да какая разница, пусть говорят что хотят». «Если не разрешат — все равно сделаю по-своему». «Мне нужна свобода, а не их разрешения». «Когда я стану родителем, буду делать все наоборот». «Хоть бы они замолчали». Это лишь часть мыслей, что проносятся в голове у подростка, оставляющего позади детство и входящего в новый мир, на шаг ближе к взрослой жизни. Но родителям невероятно трудно это принять.

Вот что пишет мне Валерия.

У меня двое деток — одиннадцати и тринадцати лет. С самого раннего детства я во всем шла им навстречу, старалась выстраивать равноправные отношения (отчасти в противовес моим собственным отношениям с матерью). Теперь все это обернулось против меня: они позволяют себе слишком много, доходит до рукоприкладства и оскорблений, часто без всякого повода.

У мужа всегда был другой подход к воспитанию, и он уверен, что нужно продолжать в том же духе. Но результаты говорят об обратном.

Когда родители называют «детками» гигантов тринадцати-четырнадцати лет, это звучит настолько неуместно, что вызывает у меня невольную нежность к таким мамам и папам. На консультациях первое, о чем я прошу, перестать использовать это слово. Оно совершенно не соответствует реальности и может спровоцировать так называемых «деток» на еще большее сопротивление — они захотят показать родителям, что все давно не так, как те себе это представляют. Родительский авторитет не исчезает, но теряет свой ореол и магию всемогущества, превращаясь в границу, которую нужно преодолеть.

Эта граница уже не кажется неприступной и непобедимой, она существует лишь для того, чтобы испытывать ее на прочность.

Историй о желании преодолеть границы и бросить вызов родителям великое множество. Вот что пишет мне одна супружеская пара.

Нашему старшему сыну Самуэле шестнадцать лет, он учится в техническом училище. На встрече с учителями нам сообщили о серьезных проблемах с учебой — у сына совершенно нет желания заниматься. Преподаватели рассказали и о его поведении, от некоторых эпизодов нам стало по-настоящему неловко: «В классе он постоянно сидит в бейсболке и наотрез отказывается ее снимать»; «Часто приходит в майке, а когда его просят одеться подобающе, просто достает футболку из рюкзака и переодевается прямо перед всем классом».

Мы всегда старались подавать хороший пример и воспитывать в Самуэле уважение к школе и учителям. Теперь мы в растерянности и не знаем, как относиться к его поведению.

Мы понимаем, что стремление к бунту — естественная часть взросления, но, честно говоря, поведение сына кажется нам настолько вызывающим, что мы постоянно виним себя и не находим ответов на собственные вопросы.

Как часто бывает, грань между подростковым поведением и способностью родителей его контролировать очень тонка. Если дело не доходит до криков, родители невольно начинают примерять к ситуации собственный опыт из прошлого. В этом случае родительский авторитет переживает период неопределенности, если не сказать — кризиса. Как объяснить подростку, что адаптация — не слепое подчинение приказам, а умение жить по правилам, которые существуют в любом обществе?

Алекс в юности был спокойным мальчиком и никогда не доставлял своим родителям хлопот. Теперь он сам стал отцом подростка и рассказал мне любопытную историю.

Младший из моих детей в этом году заканчивает среднюю школу. Недавно в электронном дневнике учительница физкультуры написала ему выговор: «Во время урока в спортзале, когда я объясняла классу задание, ученик громко отрыгнул перед всеми, заявив, что это вышло случайно. Подобная случайность не оправдывает неприличного поведения, если только у ученика нет какого-то особого заболевания, из-за которого он не может себя контролировать». Прочитав эту запись, моя жена пришла в ужас. Разочарованная и расстроенная выходкой сына и тем, как непочтительно он повел себя с учительницей, она переслала мне это сообщение. Моя же реакция оказалась прямо противоположной — я расхохотался от души.

В этой истории проявляется важная особенность: подростковый возраст детей часто неожиданно резонирует с юношеским опытом самих родителей. Поступок сына стал для отца своеобразным реваншем за собственную скучную юность, лишенную ярких эмоций. Он подсознательно разрешает сыну то, что когда-то запрещали ему самому. Но, конечно, такая стратегия не работает — выходка в классе неминуемо влечет за собой наказание или как минимум выговор.

В подростковом возрасте авторитет взрослых теряет свою безусловность и превращается в барьер, который хочется преодолеть.

Это хорошо иллюстрирует рассказ Терезы.

Мама постоянно твердила, что я ее не слушаюсь и что моя привычка делать уроки в последний момент — верх безответственности. Я почти обрадовалась, когда она перестала вмешиваться в мою учебу.

Еще она вечно попрекала меня нарушением правил. Однажды мама увидела, как я еду на велосипеде в наушниках. Для нее это просто немыслимо, и она устроила мне разнос прямо перед моими друзьями. Это было ужасно унизительно. Я хотела провалиться сквозь землю.

Дома она снова принялась кричать. Я не выдержала и швырнула в нее книги — просто потеряла над собой контроль. После этого случая я решила с ней больше не разговаривать. Мама ответила тем же. Я ждала извинений от нее, она — от меня. В итоге мы не общались целых четыре месяца.

Конфликт между Терезой и ее матерью — это уже не противостояние взрослого и ребенка, а столкновение двух равных людей.

Мать, отчитывая дочь, все еще действует так, словно перед ней маленькая девочка, которой можно диктовать правила поведения. Это неизбежно приводит к полному отчуждению, и любой диалог становится невозможным. То, что казалось недостижимым в детстве, — поставить себя вровень со взрослыми — в подростковом возрасте происходит естественным путем.

А вот еще более жесткая и бескомпромиссная история Катерины. Предельно честный рассказ, без прикрас.

Меня всегда выводила из себя категоричность родителей: они всё знали, бесконечно давали советы и только нагнетали тревогу. Еще невыносимее становилось, когда они пытались притвориться друзьями, демонстрируя фальшивое понимание. У меня уже были свои друзья! Но даже их они постоянно ставили мне в пример или использовали для нравоучений: «Как хорошо одевается Германа…», «Как усердно учится Филиппо…», «Какая целеустремленная Людовика…».

После бесконечных разочарований и поучений я замкнулась в себе. Молчать оказалось тяжело, но так я чувствовала себя лучше — честнее, правильнее, достойнее. Когда умер дедушка, с которым я была особенно близка, меня накрыла бездонная тоска. Но даже она не подтолкнула меня к примирению.

Я не испытывала неприязни к взрослым вообще — только к своим родителям.

В этом воспоминании особенно остро чувствуется раздражение Катерины. Сильнее всего ее задевали материнские замечания. Бесила и показная дружелюбность, единственной целью которой было выведать информацию.

Ответная реакция девушки — типичный пример из богатого арсенала защитных стратегий, которые каждый подросток держит наготове, стремясь освободиться от родительского влияния. И неважно, справедливы эти реакции или нет, — они неизбежны, пока не проявится истинная причина происходящего: смена жизненных ориентиров, постепенный переход от мира родителей к миру равных — своих сверстников.

Если детская дружба строилась в основном на совместных играх и развлечениях, то в подростковом возрасте формируются глубокие и значимые связи, способные перерасти в романтические отношения.

Группа ровесников становится главной опорой в момент, когда подросток начинает освобождаться от родительской зависимости. Среди равных он не только получает необходимое признание, но и осваивает новые правила поведения, без которых невозможно стать своим в компании сверстников.

Например, ребенок активно впитывает молодежный сленг. У каждого поколения он свой: «на чилле», «я в тильте», «бро», «душнила». Современные подростки, безусловно, эмоциональны и напористы, но, в отличие от моего поколения, далеки от политики и социальной активности, которыми мы жили в шестидесятые-семидесятые.

В студенческой компании я встретил свою первую любовь. Тогда такие группы были главными центрами притяжения. Конечно, существовали и другие сообщества, которые мы с юношеской заносчивостью считали поверхностными и несерьезными.

Современные родители чрезмерно тревожатся из-за компаний, в которых общаются их дети. Иногда эта тревога настолько сильная, что некоторые предпочли бы видеть своего ребенка одиночкой, чем участником группы. «Он общается с теми, кто курит травку» — эту фразу я слышал на консультациях бессчетное количество раз. Встревоженные родители спрашивают, что делать, нужно ли вмешаться (хотя обычно уже провели собственное расследование). Очень непросто определить, что лучше: компания или одиночество. Но для меня ответ очевиден: группа сверстников, при всех ее рисках и сложностях, — безусловно, лучший вариант для подростка.

Как отмечает Анна Оливерио Феррарис, «в группе подростки учатся общаться, понимать себя и других, проявлять солидарность, сопереживать чужим проблемам, просить о помощи и оказывать ее» [4]. К такому опыту стоит готовить еще в детстве через участие в скаутском движении, спортивных секциях, кружках по интересам: музыкальных коллективах, церковных организациях, экологических объединениях. Словом, к подростковому «социальному старту» важно подойти с хорошим багажом, накопленным в предыдущие годы. Считать, что подросток, погруженный в соцсети, игры или сериалы, в большей безопасности дома за компьютером, чем в компании сверстников на улице, — опасное заблуждение. Главная задача родителей в этот период — обеспечить необходимый минимум контроля, а не тотальный надзор.

Компании сверстников неизменно вызывают у родителей тревогу: «Чем они там занимаются? О чем говорят? Что замышляют?» Помню случай с подростком, попавшим в систему ювенальной юстиции за то, что вместе с друзьями разбил торговый автомат с напитками. Их обвинили в краже со взломом — серьезном преступлении. А для них это была обычная шалость. Подростки просто не осознают всей серьезности законов.

Роль взрослых как раз и состоит в том, чтобы напоминать молодым о существовании и важности законов, потому что именно они регулируют жизнь общества. То, что водительские права выдают только с восемнадцати лет, — не случайность, а требование, которое необходимо соблюдать. Даже страховые компании берут повышенную плату за страховку автомобиля с водителей младше 25 лет, понимая особые риски этого возраста.

Так было всегда. Взросление происходит в кругу равных, в новом окружении, которое сменяет семью и формирует иные ориентиры и ценности.

Вот что рассказывает об этом Надя, которая сегодня и сама мама.

Мои родители держали ресторан и были постоянно заняты, а я жила своими заботами, мечтами и проблемами, и в школе, и за ее пределами. Родители грубо вмешивались в мою жизнь, заявляя, что после окончания обязательного образования мне лучше искать работу из-за низкой успеваемости. Именно тогда я осознала всю пропасть между нами, и в этот момент друзья стали для меня всем.

До сих пор помню чувства, которые нас объединяли. Друзья стали моей настоящей семьей. Они тоже могли неудачно пошутить, но, в отличие от родительских насмешек, их шутки меня не ранили. Друзья были рядом и принимали меня такой, какая я есть, со всеми моими сложностями. Я утратила доверие к взрослым и полностью отгородилась от них.

В целом позитивная история Нади поднимает еще один тонкий вопрос, который беспокоит родителей: давление в подростковой группе. Нагнетают ситуацию СМИ, которые склонны видеть в поведении подростков только негативную сторону. Любой подростковый конфликт сразу называют буллингом, насилием, издевательством.

Но правда в том, что именно в общении друг с другом подростки учатся справляться с конфликтами и противоречиями, понимать, что работает, а что нет. Желание любой ценой защитить ребенка от «плохой компании» может создать вокруг подростка искусственную среду, где не развиваются жизненно необходимые навыки. Как всегда, важно различать насилие и обычные конфликты, свойственные этому сложному возрасту. В данный период все отношения проходят проверку на прочность; эту тему я не раз исследовал в своих книгах [5].

Насилие — это намеренное причинение реального, ощутимого вреда человеку с применением физической силы или власти. Оно может привести к смерти, психологической травме или нарушениям развития.

Конфликт же — столкновение между людьми, которое может быть разрушительным (когда атакуют личность, давая волю эмоциям) или конструктивным (если фокусируются на проблеме и умеют управлять своими чувствами). Смешение этих понятий лишь порождает ненужные страхи.

5. D. Novara, La grammatica dei conflitti. L'arte maieutica di trasformare le contrarietà in risorse, Edizioni Sonda, Milano 2011. См. также: Д. Новара. Мои любимые триггеры: Что делать, когда вас задевают за живое. — М.: Альпина Паблишер, 2024.

4. S. Belmonte, Tutti per uno, intervista ad Anna Oliverio Ferraris, in «Conflitti. Rivista italiana di ricerca e formazione psicopedagogica», n. 1/2024, pp. 44–45.