В подростковом возрасте материнская гиперопека становится особенно опасной — и дело не только в психологии, но и в физиологии. Мозг подростка работает по принципу «компенсации»: он постоянно ищет вознаграждение за свое поведение, в том числе на уровне выработки дофамина. Если в раннем детстве ребенок испытывает искреннюю радость, делая что-то хорошее для родителей, то подросток уже действует из соображений собственной выгоды. Такая особенность работы мозга часто приводит к непростым ситуациям.

Родители часто говорят мне:

Он над нами просто издевается.

Делает что-то, только если ему это выгодно.

Стоит нам ослабить контроль, и он сразу перестает стараться.

Если не пообещать ему ничего взамен, он и пальцем не пошевелит.

Постоянно что-то просит, даже когда ему ничего не нужно.

Просто так ничего не делает.

Дети умело играют на материнском чувстве вины, добиваясь материальных благ или возможностей, которые часто не соответствуют их возрасту. Яркий пример — десятилетки, едва окончившие начальную школу, требующие смартфон: «У всех есть, а у меня нет. Я не хочу быть белой вороной. Ты что, хочешь, чтобы со мной никто не дружил? Как я буду общаться с одноклассниками?»

И мама моментально попадает в ловушку чувства вины — ей кажется, что она мешает ребенку поддерживать связь с друзьями. Но у такого аргумента нет ни научного, ни практического обоснования. Подростки прекрасно общаются и без смартфонов — как это было всегда. Мы точно знаем, что преимущества от владения смартфоном в таком возрасте ничтожно малы. Более того, успешная учеба и спокойная атмосфера в школе и дома достигаются как раз через разумное ограничение использования цифровых устройств. Исследования показывают, что их вообще не стоит давать детям младше четырнадцати лет. Однако все разумные доводы перечеркивает материнский страх: вдруг ребенок окажется в изоляции от сверстников?

Как мы уже видели в истории «Давай обсудим это с папой», одна из самых острых тем подросткового возраста — первые романтические отношения. Где-то между двенадцатью и пятнадцатью годами подросток с абсолютной уверенностью в своей правоте заявляет: «Матильда останется у нас ночевать». На самом деле это означает: «Я буду спать с ней в своей комнате». А дальше следует: «На следующей неделе я ночую у нее. Ее родители не против. Вы что, хотите мне запретить?»

И здесь мать, которую, возможно, собственные чересчур строгие родители держали в жестких рамках до восемнадцати-девятнадцати лет, оказывается в ловушке внутреннего конфликта. Сын словно читает ее мысли и точно бьет по болевым точкам: чувству вины и самым потаенным страхам. Он прекрасно знает, какие кнопки нажать, чтобы добиться своего.

В такой ситуации возникают сложности, которых Мануэла избежала благодаря слаженной работе с мужем. Но как быть женщине, которая сама выросла с деспотичным отцом, контролировавшим каждый ее шаг? Как ей научиться действовать заодно с отцом своих детей? Ее внутренний конфликт не только не разрешается, но становится острее. Появляется соблазн пойти на уступки подростку, возможно, поставив его отца перед свершившимся фактом.

Эта ситуация напоминает нам, что родителям важно использовать опыт воспитания детей для проработки собственных эмоциональных травм и болевых точек [28]. Нужно научиться замечать и преодолевать проекции, которые мешают воспитанию. Ведь каждый ребенок имеет право идти своим путем и не обязан исправлять детские травмы своих родителей.

А как быть, если взаимодействие родителей практически невозможно? Когда после тяжелого развода общение сведено к минимуму или вовсе прекратилось? Когда отец просто ушел, исчез и его отсутствие ощущается во всех смыслах? Или если отец погряз в собственных проблемах — алкоголизм, наркотики, домогательства… Словом, в бедах, которые ближе уже к криминальной хронике, чем к нашей теме? К сожалению, такие ситуации нередки.

Вот что пишет мне Мария Антониетта.

Вот уже два года у меня проблемы с моим семнадцатилетним сыном Фабрицио. Домашние правила, особенно касающиеся использования телефона и прогулок, для него не существуют. В школе он едва дотягивает до удовлетворительных оценок. Он все больше расшатывает границы дозволенного. А у меня нет никакой поддержки или понимания со стороны его отца. Мы в разводе около шести лет, у нас трое общих детей: кроме Фабрицио есть две дочери — пятнадцати и тринадцати лет. К сожалению, недавно младшая стала брать с брата негативный пример. Я занимаюсь детьми большую часть времени (девяносто процентов) и полностью отвечаю за их учебу. У меня есть мужчина, но мы не живем вместе. Дети относятся к нему хорошо, но он не принимает участия в вопросах воспитания.

Мария Антониетта одна воспитывает троих подростков. Задача не из легких. Ей приходится совмещать в себе и отцовскую твердость, и материнскую заботу. Особенно трудно это дается потому, что матери по своей природе стремятся оградить детей от любых неприятностей, а не давать им свободу действий. И все же такое возможно — многие женщины успешно справляются с подобной задачей.

Нужно выстроить новый баланс, при котором четкая организация жизни (см. таблицу) не позволит взять верх эмоциональным перекосам, типичным для слишком тесных отношений матери и ребенка.

Говоря простым языком, матери важно сместить акцент с постоянного контроля на грамотную организацию жизни. При этом сохранить главное — умение принимать и слышать ребенка. Такой подход оказывается гораздо эффективнее.

Элиза рассказывает о том, как ей удалось применить его на практике.

Я несколько лет в разводе. У меня двое детей: дочь тринадцати лет и сын шестнадцати. Поначалу было очень тяжело, но со временем мне удалось наладить свою систему воспитания.

Одна из проблем со старшим заключалась в том, что он все время просил у меня деньги. Я превратилась в его личный банкомат. Поняв, что так больше продолжаться не может, я предложила ему перейти на систему карманных денег, которые я буду выдавать ему раз в неделю. Мы долго не могли сойтись на сумме, но потом нашли вариант, который устроил обоих. Для меня это определенно стало лучшим решением.

С дочерью я установила правило покупки одежды: она должна различать вещи для школы и те, которые можно носить на праздники, летом или в неформальной обстановке.

Я боялась, что дети начнут бунтовать и отвергнут мои организационные предложения. Но они на удивление хорошо приняли новые правила и в каком-то смысле даже проявили готовность к сотрудничеству, поддержав мою инициативу. Не думаю, что дети поступили так из жалости ко мне, скорее они поняли, что так всем нам будет проще жить без лишних конфликтов. Не могу сказать, что разногласия совсем сошли на нет, но теперь при возникновении проблемы я пытаюсь без лишних эмоций искать практическое решение. В большинстве случаев это работает.

Для таких перемен не нужны волшебные рецепты — достаточно желания меняться, готовности подстраиваться под новую ситуацию и действовать иначе. Упрямо стоять на своем бессмысленно, куда важнее научиться разумной гибкости.

С повзрослевшими детьми нужно уметь договариваться и всегда искать суть проблемы. Не сосчитать, сколько раз родители жаловались мне на то, что дети не интересуются учебой. Но когда я спрашивал про оценки, после паузы слышал: «Оценки хорошие. Его перевели в следующий класс с отличными результатами по всем предметам». Прощаясь с такими родителями, я всегда повторяю одно и то же: «Зрите в корень. Не зацикливайтесь на мелочах».

Конкретный подход всегда работает лучше всего. Важно видеть главное в жизни подростка, не утопая в деталях и особенностях поведения. Ведь проявлений подросткового возраста — не счесть. Об этом прекрасно сказала в письме матери двадцатилетняя дочь, отвечая на вопрос: «Что мы как родители делаем не так?» Это письмо, написанное на исходе подросткового возраста, не просто подводит итог — оно становится ключом к пониманию всей главы. Ведь «держать дистанцию» здесь означает не отстраненность, а умение быть рядом по-новому.

Мне хочется видеть в тебе просто заботливую маму, а не учительницу или ментора — в этом нет нужды. Почаще замечай хорошее, пореже — плохое. Я не против, когда ты указываешь на мои недостатки, но порой кажется, что ты только их и видишь. Ты злишься и сыплешь советами, которые я не слышу, потому что мы обе на взводе… Хватит бесконечных нотаций — от них я чувствую себя никчемной и вечно виноватой. А я и так неуверенный в себе человек, хоть тебе может казаться иначе.

Хотелось бы, чтобы ты уделяла моим достижениям столько же внимания, сколько промахам. Выходит, это письмо больше о тебе, мама, чем о папе.

Папа скрытный и молчаливый, иногда даже чересчур. Когда он злится на меня, я воспринимаю это острее — просто потому что не привыкла к такому. Его гнев ранит вдвойне — не знаю, понятно ли объясняю.

Слова подростков — пусть их не стоит воспринимать буквально, а скорее как эмоциональный фон — напоминают нам важное. Суть отношений глубже отдельных ошибочных поступков, резких слов или неверных решений. В конечном счете значимо только одно — осознание своей родительской роли во всей ее полноте и уверенность ребенка в том, что у него есть родители. Любовь в таких отношениях не гаснет — несмотря на любые ошибки.

Перед нами не монстры, а обычные подростки, которые ищут свой путь, используя все доступные возможности. И прежде всего — те, что предоставляем им мы. Так возникает новая картина: материнская роль в подростковом возрасте уже не повторяет ту, что была в раннем детстве. Она становится чем-то иным — новым, неизведанным, тем, что еще предстоит открыть. Нам необходимо меняться, но в то же время мы не должны копировать опыт собственных родителей или каждый раз действовать наугад, плывя по течению.

Нам нужен осознанный подход к воспитанию. Только так мы сможем ответить на важнейшую потребность подростков: сейчас они нуждаются в нас совершенно иначе, чем тогда, когда были детьми.

ДАТЬ ТЕБЕ СВОБОДУ

Алессандра Карнароли,

поэтесса и писательница

У слова «мать» есть свой срок годности, как у продуктов, которые со временем теряют свежесть, а порой превращаются в яд. Материнство — это привычка, от которой нужно уметь отказаться; платье, которое с каждым годом теснее, пока не станет совсем мало. И тогда приходится менять и размер, и зеркало — перестать искать собственное отражение в глазах ребенка, чтобы обрести новую форму.

Слово «отец» звучит дольше. Оно мост и стартовая площадка к иным планетам, что начертаны на карте, созданной отцом. Отец — это и слово, и обещание, и стрела, выпущенная ребенком: место, куда она попадет, станет сначала целью, а затем — новой точкой отсчета. Отец — это правило, дающее опору, помогающее найти свое место в мире.

Быть матерью подростка — все равно что прикладывать холодный компресс ко лбу, когда жар уже спал, а каждый новый шаг ребенка — вызов и протест. Мать подростка — почти оксюморон, фальшивая нота в оркестре, где дирижер потерял партитуру и не попадает в ритм. Время идет: музыка изменилась, и колыбельная больше не унимает ни слез, ни гнева.

Мать подростка — это сплошное противоречие, дорожный знак «проезд запрещен», выставленный собственным ребенком. Это дорога на ремонте, где единственное, что остается, — включить задний ход.

Ребенок — зеленый остров, на который я смотрю с материка; остров с непроходимыми джунглями и дикими зверями. Это место, которое я должна покинуть без права возврата. Оттуда можно только взлететь, но ни один взрослый не знает, как там приземлиться. Ребенок — это ударение на глаголе в настоящем времени и на будущем, которое его ждет. Он — море, он — другой человек, лодка, отчалившая от берега: сам себе капитан. Ребенок — пазл, в котором я больше не та деталь, без которой не собрать картину.

Я отступаю, чтобы ты мог строить свое будущее — реальность, в которой мне нет места. Я передаю его тебе в состоянии неопределенности, обремененным нашими ошибками и недосказанностью. Любая моя попытка захватить твое пространство превращается в конфликт; любая попытка удержать тебя силой лишает тебя личности, превращая в тень моих амбиций. Если я навязываю свое присутствие, я становлюсь препятствием на твоем пути. Поэтому ты уходишь, выбирая шум ветра и непредсказуемость волн вместо моей чрезмерной опеки. Ты выбираешь свободу быть собой.

Если я пытаюсь тебя контролировать, ты превращаешься в призрака, а твоя комната — в дом с привидениями. Ты становишься тенью, которая не растет, — куцей тенью щенка или комнатного растения, а я превращаюсь в садовника, который обрезает ветви, втискивая тебя в мой придуманный образ.

Но ты — другой. Ты принадлежишь миру, в который я тебя привела. После перерезанной пуповины пришел черед отрезать мой голос. Свернуть язык, как старую ленту, перестать быть заезженной пластинкой, которую никто не слушает. Ведь ты — это новое, ты — чудо того, что еще не случилось.

Ты — преграда, лишающая меня равновесия, ты — вечное падение. Каждая мать должна разбиться, как глиняный горшок; каждая семья — выпустить то, что больше не может оставаться внутри. Ты течешь, как вода и время, ты уже за пределом. Пока ты открываешься миру, я покрываюсь рубцами — и в этом наше общее спасение.

Если раньше я была зеркалом, теперь я отхожу в сторону, чтобы открыть тебе горизонт. Если была убежищем — теперь отпускаю тебя к другим, чужим для меня людям. Если раньше я была всем, то теперь становлюсь статистом, уступая тебе главную роль. Роль героя, который побеждает и мачеху, и ведьму — ведь в каждой матери живет та, что может отравить яблоком, не дающим расти.

Если я — это вчера, то ты — завтра. Мы встречаемся в «сегодня», чтобы исправить ошибки и проститься в точке, где я поворачиваю назад, а ты идешь дальше. Именно так поступает взрослый: расставляет указатели, потом рассыпает камешки, потом — крошки хлеба и, наконец, исчезает совсем.

Дать жизнь и отпустить — вот два главных акта материнства. Оба ведут к свету. Ты принадлежишь свету, мой ребенок. Ты сияешь и отбрасываешь тени, которые мне не дано понять. А я остаюсь той, кто наблюдает издалека, не нарушая границ. Той, чей главный дар — просто сказать: «Ты есть. И этого достаточно».

28. Даниэле Новара. Мои любимые триггеры. Что делать, когда вас задевают за живое. — М.: Альпина Паблишер, 2024.