Мы выбрались из прохода между домами обратно к сушильным рамам, миновали двор Джулии и уже собирались поворачивать к Кожевенному мосту, когда Пых, сидевший на руках у Ульфа, поднял морду и настороженно вытянул усы. Впереди текла обычная круговерть Заречья: люди протискивались между возами, кожевники тащили свёрнутые шкуры, подёнщики катили бочки с вытяжкой, женщины несли корзины шерсти, над головами колыхались полотнища кож, а в канаве возле стены плавала пена. Среди всего этого движения мелькнула знакомая пепельная голова.

Торн шёл вдоль канала, медленно поворачивая лицо то к одному проходу, то к другому, и временами втягивал воздух, словно пытался взять наш след по запаху. Людей он обходил ловко, плечом никого не задевал, под колёса не лез, хотя двигался с такой скоростью, что двое работников успели обругать его вслед. Через несколько мгновений Торн заметил Ульфа, остановился, прищурился и направился к нам напрямик.

— Гляди, — сказал я Алексу, показывая подбородком.

Рыжий проследил за моим взглядом и фыркнул.

— Нашёл всё-таки. Упрямство в нём заменяет половину отсутствующих частей тела.

— Вопрос в том, зачем он сюда полез.

Торн подошёл достаточно близко, чтобы я разглядел пыль на его плаще и воск на левом запястье, видно оставшуюся после слепка у резчика. Дышал он ровно, лицо сохраняло привычную мрачность, только взгляд двигался быстрее обычного, задерживаясь сперва на мне, затем на Алексе.

— Всё ещё с одной рукой? — спросил рыжий. — Я рассчитывал, что столичные мастера работают проворнее.

Торн хмыкнул и прошёл мимо этой шутки, словно она затерялась среди шума колёс. Уже по тому, как он встал возле нас, заслонив плечом ближайший проход, стало ясно, что пришёл он с вестями.

— В чём дело? — спросил я.

— Новости есть. Хорошие они либо скверные, пока сам не решил.

— Говори уже.

Торн оглянулся на тележника, протащившего мимо нас корзину муки, дождался, когда тот удалится, и заговорил быстрее привычного:

— После деревянного мастера я, как с тобой и условились, пошёл к Крепину. Дитмар снял слепок, велел прийти через четыре дня на первую примерку, а до того времени мне всё равно требовалось дело. Я подумал, что постоять у наковальни выйдет полезнее, чем слоняться по улицам. Крепин встретил меня так, словно впервые видел, хотя имя твоё я назвал сразу. Пришлось повторить дважды. Потом он махнул на малую наковальню, разрешил брать любой лом из нижнего ящика и снова сел возле стены. Сказал только, чтобы я не трогал заготовки с мелом.

— Дальше что было?

— Дальше я пытался уничтожить ненужную полосу левой рукой, а старик всё сидел и глядел в одну точку. Молот у меня сперва ходил боком, железо расползалось, мальчишки прибегали на каждый удар и смотрели, будто перед ними медведь учится вышивать. Крепин головы даже не повернул. Я его толком не знаю, северянин, однако люди просто так возле живого горна с пустым взглядом не сидят. Спросил у мальчишек, что стряслось. Один плечами пожал, второй покраснел и сказал, что утром приходил человек от Дома Цехов.

Торн замолчал, глядя на меня. Алекс опустил руку, которой до сих пор прикрывал нос от запаха дубилен, Ульф обнял Пыха плотнее, и даже огненная мышь притихла, уловив перемену в голосах.

— Мальчишка подслушал разговор, — продолжил Торн. — Сказал, что человек оставил Крепину бумагу и дал срок до конца седмицы. Старик должен поставить имя и клеймо под свидетельством о смерти Виго. Мальчишка про тебя помнит, видел, как ты за Крепина на площади вступился, потому и рассказал. Решил, что ты захочешь знать. Я тоже так решил.

За нашими спинами кто-то уронил связку сырых кож, по улице прокатился шлепок, следом послышалась ругань хозяина и виноватое бормотание подёнщика. Алекс посмотрел на меня, я встретил его взгляд и снова повернулся к Торну.

— Ты нас в этой круговерти каким образом отыскал? — спросил рыжий серьёзно, хотя в углах его рта ещё держалась тень прежней усмешки. — Мы сами трижды едва не потерялись между соседними чанами.

— Странно, что ты меня всё время недооцениваешь, — ответил Торн. — Брок отрубил мне кисть. Уши и нос остались при мне. Когда в темноте проводишь достаточно времени, начинаешь слышать человека по шагу, различать угольную пыль на его одежде и понимать, где прошёл великан с огненным зверем за воротом. Знаешь, сколько я в общей сложности прожил без света?

— Даже представить боюсь.

— Много.

Торн произнёс последнее слово с угрюмой основательностью, и Алекс уважительно склонил голову, будто признавая поражение. Я оглянулся на улицу, провёл взглядом по уходящему вдаль каналу и постарался представить Крепина в собственном дворе рядом с оставленным листом. Седмица давала Ланцо куда меньше времени, чем срок до конца лета, а старик уже однажды видимо испугался цехового нажима достаточно сильно, чтобы обрывать разговор при одном имени Виго.

— Вот, значит, какие дела, — сказал я. — Крепин крепко задумался?

Торн повёл плечом.

— Я в чужую душу лезть не умею, но по виду его зацепили там, где больнее всего. Подписывать с ходу он не стал, иначе посланник бумагу с собой унёс бы. Отказа тоже не дал. Мальчишки слышали про внука и бондаря, дальше цеховой говорил тише. Старик после его ухода спрятал какой-то лист под навесом и сидел возле стены до моего прихода.

— Полезная весть, — произнёс я.

— Очень полезная, — поддержал Алекс, снова посмотрев на меня. — Седмица оставляет нам считаные дни. Как только свидетельство попадёт в погостную книгу, двор перейдёт под полное распоряжение цеха. Ланцо посадит туда удобного мастера либо передаст место человеку, за которым стоит нужный Дом. Наше прошение после этого окажется обычным листом среди сотни других.

— Возвращение в Пояс придётся отложить.

Я повернулся к рядам тёмных крыш, над которыми к сумеречному небу поднимался пар. Клёпаная Вдова растворилась среди этих дворов, преследовать её человеческий след оказалось бессмысленно, а время внезапно сжалось до нескольких дней. Джулия дала нам имя, ремесло и часть прошлого женщины. Этого хватало, если смотреть туда, где человек оставляет самый честный след.

Железо врать не умело.

— Будем искать её работу, — сказал я.

Алекс нахмурился.

— Каким образом?

— Джулия говорила, что Берта чинила котлы у Рудной пристани, потом ушла к оружейникам на мелкую оснастку. Значит, сперва найдём старые ремонты и прочитаем руку. Я видел, как она держит плечи и как ставит кисти при движении. Рост тоже знаем. Хороший клепальщик оставляет себя в каждом шве надолго, особенно когда чинит вещь, которую хозяину жалко выбрасывать.

Торн посмотрел в сторону Пояса, куда отсюда вёл Кожевенный мост.

— Я вернусь к Крепину. Старика сейчас оставлять одного не хочется. Постою у малой наковальни, с мальчишками поговорю, заодно погляжу, куда он бумагу убрал. Если решит поставить клеймо, попробую остановить.

— Хорошая мысль. Давить на него сразу не вздумай, ему и без нас хватает людей, объясняющих, что следует делать.

— Понял.

Алекс прищурился.

— Значит, в душу всё-таки полезешь.

Торн развернулся к нему всем корпусом.

— Ради дела полезу. Тебе потом расскажу, каково там, если выберусь.

Рыжий поднял ладони, Торн коротко кивнул мне и двинулся к мосту, почти сразу растворившись между тележками с корой. Я дождался, когда пепельная голова исчезнет за сушильной рамой, после чего повернул к нижней части Заречья.

— За мной. Пойдём по ремесленному следу.

Котельный ряд начинался возле Рудной пристани и тянулся вдоль воды, где баржи разгружали металл, старые листы и искривлённые обручи. В каждом дворе что-нибудь гремело. Под навесами стояли чаны с залатанными боками, возле стен лежали груды срезанных головок, в корзинах блестели высверленные заклёпки, а рабочие то подогревали металл в малых горнах, то забивали его частыми ударами, от которых воздух дрожал непрерывно, словно над рядом шёл долгий мелкий дождь из железа. Между дворами катили старые котлы, перевёрнутые днищем вверх; некоторые были так густо покрыты заплатами, что родной лист угадывался лишь возле кромки.

Я шёл медленно, проводя пальцами по швам там, где хозяева позволяли подойти, и Зрение Творца раскрывалось поверх обычного взгляда тонкими линиями напряжения. Один мастер бил широко и с небольшим разворотом кисти, отчего головки получались овальными. Другой всегда смещал подбой вправо, оставляя возле основания узкий полумесяц. На старом варочном чане я обнаружил короткую гряду мелких заклёпок, посаженных с удивительно равным шагом. Подставка шла снизу, металл осаживали двумя прикосновениями, первое задавало форму, второе уплотняло край. Работавший человек стоял ниже середины листа, поэтому удар поднимался вверх, а левая ладонь подпирала металл возле шва, сохраняя одинаковое давление.

Я задержал пальцы на третьей головке и мысленно обратился к Системе, задавая ей образ найденного шва, примерную высоту мастера, направление замаха и следы опоры с внутренней стороны, затем потребовал искать совпадения среди всех изделий, которые успел рассмотреть в этом ряду.

Полупрозрачные строки развернулись перед глазами, заслонив залатанный бок чана.

[Объект: ремонтный заклёпочный шов.]

[Качество исполнения: 74% — отличное для восстановительной работы.]

[Ремесленный почерк: короткий частый замах; подбой в два касания; посадка с нижней подставки.]

[Расчётное положение мастера: работа снизу вверх; рост ниже среднего.]

[Особенность удержания: левая рука подпирает лист рядом с линией шва.]

[Совпадение почерка обнаружено на семи изделиях Котельного ряда.]

[Возраст работ: от четырёх до одиннадцати лет.]

Я отпустил знание, строки побледнели, и вместо них снова проступила шероховатая поверхность металла. Семь изделий стояли в трёх соседних дворах, причём шов везде сохранял ту же посадку, хотя размер заклёпок и толщина листа различались. Та женщина работала здесь долго, её знали люди, которые всё ещё пользовались починенными ею котлами — судя по работе и совпадениям это вполне могла быть она. Совпадение того как раотал этот мастер и тем какого строения было ее тело, а также посадка ее рук и корпуса — были на лицо. Во всяком случае это походило на зацепку.

Возле ближайшего навеса двое работников переворачивали чан на козлах. Командовал ими коренастый мужчина с кривым носом и левым плечом, поднятым чуть выше правого; он ходил вдоль изделия, постукивал костяшками по листу и время от времени указывал, где поставить подпорку. На кожаном переднике возле груди висел овальный артельный знак, покрытый копотью. Я дождался, когда чан лёг на бок, и подошёл ближе.

— Почтенный, позволите спросить о старой работе?

Мужчина обернулся и скользнул взглядом по моим рукам.

— Спрашивай, коли за вопросом не стоит приказ снять котёл с козел и тащить через полряда.

Я указал сперва на шов возле днища, затем на старую заплату у боковой стенки и ещё на одну гряду заклёпок на соседнем чане.

— Ищу мастера для своего дела. Эти три ремонта делала одна рука. Удар короткий, подбой ставили в два касания, лист держали левой рукой. Работал человек невысокий, поднимал заклёпку снизу и почти не менял шаг даже на изгибе. Судя по тому, как закрыта кромка, рука у мастера была хорошая. Думаю, женщина.

Мужчина словно осел внутри одежды. Приподнятое плечо опустилось, губы приоткрылись, взгляд метнулся к швам, затем вернулся ко мне.

— Ты кто такой, раз по старой головке чужую руку читаешь?

— Кузнец. С детства привык смотреть внимательно, а сейчас у меня появился особый интерес к этой работе. Как вас зовут?

Он помедлил и потёр ладонью кривой нос.

— Пеппо Гнутый. Я артель здесь держу двенадцатый год, до того у старшего брата подручным ходил. Прозвище получил из-за носа, хотя котлы гну ровнее многих прямолицых.

— Мастер Кай, — представился я. — Подскажете, чья рука на этих швах? Заречье велико, след мастера встречается повсюду, самого человека мы пока отыскать не сумели.

Пеппо посмотрел на работников. Оба уже прекратили возиться с подпорками и слушали нас, делая вид, будто проверяют козлы. Артельщик нахмурился, провёл ладонью по переднику и вновь взглянул на старую заплату. В лице мелькнуло воспоминание, от которого складки возле рта сразу углубились.

— Берта клепала, — произнёс он тише. — Такой посадки нынче никто не даёт.

— Берта? — переспросил Алекс, повернувшись ко мне. — Значит, ты и правда вытащил имя из шва.

В его голосе прозвучало удивление, редкое для человека, который привык считать чужое мастерство частью обыденности. Я положил ладонь на край котла.

— Где её найти, почтенный Пеппо? Расскажите хотя бы, куда она ушла после этого ряда. Работа здесь старая, свежих швов той же руки я пока не увидел, и возникло опасение, что мастерицы уже нет среди живых.

— Жива была зимой, — ответил артельщик. — Про нынешний день клясться не стану. Муж её, Лотар, клепальщиком ходил, рука у него тоже была добрая. Восемь лет назад котёл на Рудной пристани лопнул при прогреве, лист развернуло, и человека ударило краем в грудь. Берта после этого одна осталась. Первое время вдвоём с нами работала, потом ушла к оружейникам, поскольку на мелкой оснастке платили ровнее и таскать большие листы одной женщине становилось тяжело. Делала обоймы, клепала ножны, чинила железные футляры под инструменты. Зимой вдруг продала подбой, вынесла из дома всё ценное и пошла по дворам скупать мелкую монету. Люди решили, что долг на ней висит либо чей-то выкуп собирает. С тех пор и пропала.

Он подошёл к чану и провёл ногтем по одной головке.

— Шрам у правой брови знаете? — спросил я.

Пеппо кивнул.

— От заклёпки. Лопнула при осадке, осколок рассёк лицо до кости. Берта тряпкой кровь утёрла, нагрела иглу и сама себе всё стянула, потому что до лекаря с пристани идти далеко, а котёл ждал к вечернему приливу. На следующий день опять пришла. Упрямая баба. Руки у неё понимали металл раньше головы многих здешних мастеров.

— Где она жила?

— За Валом, возле малых плавилен. Дом снимала при старом угольном складе, потом хозяин склад продал, людей оттуда разогнали. Точного места сейчас не назову. С зимы её не видел. Может, прячется, может, в канаве лежит, духи ведают. Здесь человек исчезает быстро, особенно когда тащит на себе долги.

— Благодарю. Если найдём, передадим привет от Пеппо.

Артельщик поморщился и махнул рукой.

— Приветов ей не требуется. Если вправду работу предложить хотите, дайте работу. Живой Берте она пригодится. Только зря именем моим перед ней не трясите, сама решит, желает ли вспоминать этот ряд.

— Учту.

Мы отошли от навеса и направились дальше. За спиной Пеппо велел работникам вернуть чан на козлы, стук снова накрыл разговор, а мне пришлось признать, что обещание работы было лишь удобной частью правды. Совесть могла прийти ко мне позднее, когда дело Виго раскроется.

Следующие дворы дали мало. Один мастер помнил Берту у оружейников и отказывался говорить о её нынешнем жилье. Лавочник возле склада мелкой оснастки узнал описание шрама, после чего заявил, что вдов в Заречье хватает без счёта. Женщина, продававшая листовую медь, услышала имя и сразу занялась покупателем, которого до нашего прихода рядом не было. Мы двигались к окраине, спрашивали осторожно, временами возвращались к старым изделиям, а солнце тем временем опускалось за крыши, оставляя над Моррой медную полосу.

На перекрёстке возле лавки, где продавали жаровые чаши и тигли, Алекс вдруг схватил меня за рукав.

— Сошлось!

Я остановился так резко, что Ульф едва не налетел сзади. Пых высунулся из-за его ворота и возмущённо треснул.

— Что сошлось?

Алекс уже смотрел мимо меня, в сторону ряда толстостенных горшков, выставленных возле двери. Каждый сосуд имел двойную стенку и широкое плоское днище, способное долго держать жар.

— Состав аптекаря с Гончарного склона. Загущённая вытяжка с толчёной раковиной. Я сперва принял слова о жаростойкой пропитке буквально и решил, что заказ связан с печными сосудами. Такая густота там мешает: слой сохнет долго, на сильном огне поверхность трескается по краям, а раковина удерживает тепло возле стенки. Но на самом деле этот состав кладут на жаровые горшки для больных, когда очаг в комнате топить нельзя. Сосуд нагревают возле печи, обмазывают составом и ставят под кровать либо к ногам. Тепло держится почти до утра.

— При какой болезни это делают?

— При угасании грудного жара, — ответил Алекс, глядя на горшки. — Человек дышит мелко, мёрзнет даже летом, кожа возле рёбер становится серой, а обычный огонь сушит лёгкие и вызывает кровавый кашель. Жаровой сосуд греет медленно, вытяжка смягчает поток, раковина распределяет его по стенкам. Такой больной способен жить месяцами, если рядом есть человек, который меняет горшки вовремя.

Ульф нахмурился.

— Алекс думает, что Виго болеет?

— Возможно, — сказал Алекс. — Либо болеть может Берта. Состав мог уйти совсем другому человеку. Связь всё же выглядит крепче прежней: заказ пришёл от мастера с той стороны Морры, где скрывается женщина, купившая долг Виго и бросившая собственное ремесло. Если рядом с ней лежит больной, которому каждый день нужны жаровые горшки, она станет искать дешёвое тепло возле плавилен.

— Вернуться к аптекарю и спросить покупателя можно будет завтра, — произнёс я. — Сейчас до Гончарного склона далеко. Пойдём дальше.

Мы миновали лавку, однако возле боковой стены я заметил невысокий медный бачок с недавно заменённой трубкой. Заклёпки ещё сохраняли светлые края, окалина вокруг шва лежала свежим кольцом. Я попросил хозяина позволить взглянуть и провёл пальцем по головкам. Короткий замах, два касания, подставка снизу. Рука стала слабее, шаг местами уходил на толщину ногтя, однако почерк сохранился.

— Кто чинил? — спросил я лавочника.

Тот оглядел меня с подозрением, вытер ладони о замасленный передник и кивнул за Вал.

— Женщина приходила три дня назад. Имени не сказала. Взяла плату угольным ломом и тридцатью медяками, трубку поставила за час. Ушла к малым плавильням.

Свежий шов вытянулся перед нами ясной стрелкой.

За Земляным Валом город расползался по сырой земле без улиц и порядка. Дома стояли возле складов, навесы примыкали к плавильням, между штабелями древесного угля вились узкие проходы, а над районом висел дым. Малые печи работали на дешёвом топливе и чадили сквозь низкие трубы; возле топок сушилась одежда, в пристройках спали подёнщики, в сараях чинили всё, что приносило несколько медяков к вечеру. Бумаги здесь спрашивать было некому. Человек, умеющий загнуть трубу за меру угля, получал работу быстрее человека с клеймом.

Сумерки уже ложились между постройками. Свет топок выхватывал из темноты мокрые стены, лица рабочих и блестящие края металлических листов. Мы спрашивали Берту возле угольного склада, потом у женщины, продававшей горячую похлёбку из большого котла. В первом месте хозяин долго изучал мою бирку и посоветовал вернуться за Вал, во втором женщина узнала имя, однако тут же заявила, что память у неё требует отдельной платы. Два медяка принесли рассказ о Берте, жившей у старой лесопилки десять лет назад, и дальнейший путь снова растворился среди дыма.

Дом, возле которого мы остановились, был сложен из сырого кирпича и обшит снаружи разномастными листами железа, прибитыми к балкам. Кровля просела над входом, возле стены лежала гора обрезков труб, а за домом горела плавильная печь, придавая окнам багровый свет. Под навесом сидел пожилой человек и правил рашпилем край медной муфты. Алекс прислонился плечом к столбу, втянул дымный воздух и устало провёл ладонью по лицу.

— Дело гиблое, — сказал он. — Район тянется вдоль Вала ещё на полверсты, в каждом проходе живёт десяток людей, которые умеют исчезать при одном вопросе. До ночи осталось совсем мало.

— Имя у нас уже есть, внешность тоже. Мы близко.

— Твоя вера начинает пугать меня сильнее цехового устава.

— Ещё несколько вопросов.

Пожилой работник под навесом поднял голову. Я поздоровался и спросил, знает ли он Берту-клепальщицу со шрамом возле правой брови. Рашпиль остановился. Мужчина посмотрел на Алекса, потом на Ульфа, затем заметил Пыха и нахмурился.

— По какому делу ищете?

— Срочному. Она держит долговую бумагу оружейника Виго, сам мастер, вероятно, скрывается вместе с ней. Дом Цехов собирается провести его умершим до конца седмицы. Мы хотим помочь обоим и остановить запись.

Мужчина опустил муфту на колено. Пальцы сжались на рукояти рашпиля, взгляд ушёл за наши спины, к проходу между штабелями угля.

— Кто вам всё это рассказал?

— Собрали по частям. Имя дала работа. Остальное вывели через людей Заречья и погостные книги. Найдём её в любом случае, только времени уйдёт больше, а у Виго этого времени может уже не быть.

Он помял губами, ещё раз посмотрел в проход и тяжело поднялся.

— Ладно. Раз уж столько знаете, всё равно докопаетесь. Берта сейчас…

— Иди в дом, Мартен, — раздался из темноты низкий женский голос. — Сама я.

Мужчина вздрогнул и развернулся. Мы посмотрели туда же.

В проходе между штабелями угля стояла фигура в тёмном плаще. Капюшон был опущен, и багровый свет плавильной топки падал на смуглое лицо, раннюю седину в тёмных волосах и белый шрам у правой брови. Женщина держала в правой руке короткое зубило, левая ладонь лежала возле пояса; плечи были крепкими, осанка сохраняла ту самую посадку мастера, который годами работал снизу вверх и подпирал лист левой рукой.

На этот раз она осталась на месте.

Берта перевела взгляд с меня на Алекса, задержалась на Ульфе и Пыхе, затем чуть подняла зубило.

— Ну, — произнесла она. — Дошли всё-таки. Чего вам от него надо?