От меняльных контор мы двинулись вдоль Морры, туда, где тесные домишки с решётчатыми окошками уступали место производственным дворам, а мостовая постепенно исчезала под слоем коры, золы и бурой жижи, которую колёса развозили по всему Заречью. Алекс шёл рядом, время от времени втягивал воздух и поворачивал голову к очередной вытяжной трубе, словно среди смрада дубилен действительно можно было выловить тонкий след нужного состава, Ульф держался позади и осторожно нёс завёрнутую булку, оберегая её от Пыха, который после первой кражи затаился за воротом и выдавал себя одним светящимся хвостом. Над улицей тянулись сушильные рамы, на них висели тяжёлые мокрые кожи, ветер шевелил края, отчего вся дорога впереди казалась заполненной медленно дышащими полотнищами, а под рамами темнели зольники и вымочные ямы, обложенные скользким камнем.

— Забавный нынче день получается, — произнёс Алекс, перешагнув канаву, по которой текла жидкость густого ржавого цвета. — Мы вышли из дому с разными замыслами, прошли половину Подола и в итоге оба движемся к одним чанам. Мне требуются поставщики вытяжек, тебе нужна дочь возчика, а женщина с долгом Виго тоже, судя по всему, ходит где-то среди этих дворов. Город словно собрал все наши вопросы в одном месте и щедро залил их дубильной жижей, чтобы мы ценили ответ сильнее.

— Удобно, когда путь сам сводит дела вместе, — сказал я. — Джулия пять лет живёт среди кожевников. Если женщина всю зиму собирала монету по здешним дворам, она могла её видеть. Сначала найдём дочь Тонио, передадим весть, потом станем спрашивать осторожно, если разговор к тому повернёт.

— Именно осторожно, — напомнил Алекс. — За последние полчаса ты уже успел сослаться на Серый Дом перед Гудой и получил по носу словами. Здесь такая рекомендация звучит примерно как обещание привести следом дознавателя.

Я кивнул. Урок контор стоил всего одного серебряного и собственного самолюбия, поэтому запомнился хорошо. Заречье жило слишком близко к воде, долгам и ежедневному труду, чтобы люди впечатлялись чужими бирками. Любая власть приходила сюда через мост, задавала вопросы и уходила обратно, а хозяин двора оставался рядом со своими чанами и ещё долго расплачивался за разговор.

Мы углубились в Дубильные дворы. Каналы здесь расходились между домами, по ним подавали воду от мельничных колёс, и возле каждого ответвления стояли деревянные заслонки, почерневшие от сырости. У одной такой заслонки спорили двое мужчин в кожаных передниках, рядом расположился старик на перевёрнутом корыте и слушал обоих с видом человека, которому эта ссора известна ещё с молодости их отцов. Один требовал вернуть воду в верхний чан, второй показывал ладонью на размокшую стену своего двора и грозился перекрыть русло целиком. Старик дождался, когда оба выговорятся, ткнул палкой в каменную метку возле канала и назначил каждому свой час подачи воды. Мужчины поворчали, разошлись по дворам, заслонка осталась в том положении, которое выбрал старик. Ни писца, ни печати рядом не требовалось.

Мы останавливали тех, кто выглядел местным старожилом. Я выбирал людей, которые шли спокойно и поглядывали по сторонам, знали соседей и замечали всё происходящее возле дворов. Первый оказался седым кожевником с руками цвета красного дерева. Услышав имя Джулии, жены приезжего мастера, он отвёл взгляд к рамам и сообщил, что людей здесь много, всякий год кто-нибудь въезжает или исчезает, а старому человеку трудно помнить чужих жён. Вторая женщина несла ведро известковой каши и остановилась лишь затем, чтобы посоветовать нам обратиться к квартальному на другом берегу. Третий мужчина выслушал вопрос до конца, сплюнул под ноги и сказал прямо:

— Либо от менялы вы пришли, либо цех прислал вынюхивать. При обоих случаях ступайте дальше. Людей с таким именем в моём дворе сроду не водилось.

— Мы ищем её по просьбе отца, — объяснил я. — Он живёт в Валь-Ардоре, письма перестали приходить после начала войны.

Кожевник посмотрел на мои руки, заметил бирку возле груди, затем перевёл взгляд на Алекса и сжал губы.

— У каждого сборщика долга найдётся больной отец, одинокая матушка и трое голодных детей, когда ему требуется открыть чужую дверь. Сказал же: дальше ступайте.

Он ушёл, оставив после себя запах дубильной коры и мокрой кожи. Я проводил его взглядом, затем обратился к старшине соседнего двора, который стоял возле чана и проверял цвет вытяжки деревянной лопаткой. Через минуту мы получили ещё один отказ, украшенный советом вернуться в Пояс и искать там тех, кто любит отвечать на вопросы за серебро.

— Всё-таки ты прав, — сказал Алекс, когда мы отошли достаточно далеко. — Для лавки наверху окажется приятнее. Здесь любое знакомство начинается с подозрения, что ты явился отнять у человека двор, товар или последние штаны. Возможно, через месяц я научусь различать оттенки этой враждебности по запаху, сейчас они для меня сливаются с костеварней.

— Люди держатся друг за друга. В таком месте это полезное свойство.

— Полезное, пока тебе самому не понадобилось найти человека.

Мы свернули в проход между длинной вымочной ямой и стеной красильни. Навстречу прошли женщины с корзинами мокрой шерсти, одна задержала взгляд на Ульфе, затем увидела Пыха за его воротом и прибавила шаг. На углу сидел старик, чинивший деревянный башмак для чана; он выслушал меня, прищурился и назвал цену за разговор, однако после десяти медяков сумел припомнить только трёх Джулий, каждая жила здесь больше двадцати лет и ни одна замуж за приезжего кожевника не выходила. Деньги я убрал обратно, старик обругал нас жадными людьми и снова взялся за башмак.

Возле следующего двора женщина лет сорока стояла по колено в низком чане и длинной палкой перемешивала бурый раствор. Рукава были закатаны до плеч, волосы скрывал старый платок, мокрый передник прилип к ногам. Я поздоровался, спросил про Джулию и успел упомянуть Валь-Ардор. Женщина насторожилась ещё при имени города Лиги, вытащила палку, опёрлась на неё и велела нам убираться, пока не позвала старшину. Объяснения уже ничего не меняли.

Мы отошли к раме, где сохли козьи шкуры. Ульф всё это время молчал, лицо у него стало печальным, губы дрогнули, словно великан удерживал слова, которые давно просились наружу. Он придвинулся ко мне, потянул за рукав и заговорил тихо:

— Кай, можно Ульф попробует? Ульф слова знает правильные. Мы всё говорим, а про главное тётеньке ещё никто не сказал.

Я посмотрел ему в глаза. Они блестели, и этот блеск имел мало общего с дымом, стоявшим над дворами. Ульф явно переживал за человека, которого видел всего несколько дней, словно Тонио много лет сидел с нами у одного стола.

— Конечно, старина. Попробуй. Хуже уже едва ли получится.

Лицо Ульфа расплылось в улыбке, хотя глаза остались влажными.

— Ульф просто хочет, чтобы Джулия узнала про папку. Папка старый и один.

Мы вернулись к чану. Женщина увидела нас и уже открыла рот, будто собираясь позвать кого-нибудь покрепче, Ульф снял свёрток с булкой с плеча, передал его Алексу и подошёл к краю, держась осторожно.

— Тётенька, помогите, пожалуйста, — сказал он, сцепив ладони на животе. — Джулиин папка очень скучает. Он старый и один, ночью лежит возле колеса повозки и думает, жива ли она. Он боится, потому что письма больше не приходят, а сам приехать сюда не может. Мы хотим сказать Джулии, что папка живой, дом стоит и кони целы. Найти её никак не выходит. Все нас прогоняют, и папка так никогда ничего не узнает.

Последние слова Ульф выговорил с трудом. По щеке покатилась крупная слеза, за ней появилась вторая. Женщина смотрела на него во все глаза, палка медленно опустилась в чан, губы приоткрылись. Сперва на лице проступило испуганное недоумение, затем она сглотнула, шумно втянула воздух и вытерла щёку плечом, оставив на коже пятно.

— Ох, чтоб вас духи берегли, чего же вы сразу по-людски не сказали, голубчики, — пробормотала она, выбираясь из чана. — Ходите тут, спрашиваете про жену приезжего кожевника, будто долговую опись составляете, рожи серьёзные, при вас практик с биркой, рыжий весь в пятнах, мышь огненная выглядывает. Откуда ж мне знать, что вы ради отцовского сердца пришли?

— Кай говорил про отца, — вступился Ульф. — Просто Ульф сказал понятнее.

— Понятнее, милый, ещё как понятнее. — Женщина всхлипнула и ухватила его за запястье обеими руками. — Знаю я Джулию. Дальше по каналу пойдёте, минуете двор с синей стеной, потом свернёте там, где рамы стоят в три ряда. За старой мыловарней будет узкий проход, а в конце увидите низкую ограду из тёмных досок. Там один чан дымится возле навеса. Её двор. Вы ей мягко скажите, голубчики, у неё сердце давно камнем лежит.

Ульф наклонился и обнял её. Женщина скрылась у него на груди целиком, замерла, затем обхватила великана за пояс и заплакала уже открыто, размазывая по его рубахе влагу и дубильную жижу. Пых высунул морду из-за ворота, посмотрел вниз и тихо треснул.

— Спасибо, тётенька, — произнёс Ульф. — Вы добрая. Папке теперь станет легче.

— Иди уж, дурень большой, — всхлипнула она и легонько толкнула его кулаком в живот. — Совсем меня размочил, теперь бабы решат, что я над чаном из-за коры рыдаю.

Мы отошли. Алекс долго смотрел на Ульфа, потом вернул ему булку и проговорил с задумчивостью:

— Простая душа открывает сложные двери. Я сегодня применил знания о дубильной вытяжке, Кай пытался давить именем Серого Дома, а ты заплакал и за одну минуту добыл точный адрес.

— Это уж точно, — сказал я, хлопнув Ульфа по плечу. — Молодец, старина. Вытри лицо, скоро найдём её.

Ульф провёл рукавом по щекам, оставив на лице мокрую полосу, и кивнул с такой силой, что Пых едва удержался за ворот.

— Ульф очень хочет найти Джулию. Жалко их обоих. Папка должен знать про дочку, а дочка должна знать про папку.

Мы пошли дальше по каналу. Синяя стена нашлась быстро, краска стекала с неё и собиралась в канаве, придавая воде цвет тёмного вечернего неба. За стеной начались рамы, поставленные так тесно, что приходилось проходить боком между висящими кожами, затем показалась мыловарня с потемневшей трубой, возле которой воздух отдавал щёлоком и старым жиром. Узкий проход вывел нас на окраину Дубильных дворов, где дома стояли свободнее, земля под ногами была сырой, а непрерывный шум колёс доносился глухо, словно река осталась далеко.

Двор Джулии прижимался к покосившейся ограде старой мыловарни. Калитка висела на одной исправной петле, вторую заменяла верёвка, продетая через просверленную доску. Возле навеса дымился единственный рабочий чан, ещё два стояли сухими, внутри одного скопилась дождевая вода с плавающими листьями. Сушильные рамы пустовали. На мездрильном столе темнело большое дождевое пятно, потому что кровля над ним просела и вода стекала через дыру на рабочую поверхность. У стены лежала связка коры, которой едва хватило бы на одну закладку, рядом сохли две шкуры.

Под навесом стояла молодая женщина и соскребала мездру с кожи коротким тупым ножом. На левом бедре сидел ребёнок около года, привязанный к телу полосой ткани; малыш спал, положив голову матери на грудь, и покачивался в ритме её движений. Руки женщины до локтей окрасились в бурый цвет, ногти были короткими, на запястьях выступали старые ожоги от извести. Волосы, тёмные и густые, она стянула на затылке простой бечёвкой, несколько прядей прилипли ко лбу. Лицо оказалось молодым, однако усталость провела возле рта глубокие линии и сделала взгляд старше на десяток лет. В чертах ещё угадывалась красота девушки, выросшей среди виноградников Валь-Ардора: прямой нос, тёплая смуглая кожа, большие карие глаза. Заречье успело придать этой красоте жёсткость.

— Джулия! Джулия! — закричал Ульф, замахав обеими руками.

Женщина резко обернулась. Нож оказался выставлен перед собой, ребёнок проснулся и завозился в перевязи. Она быстро оглядела нас, задержалась на мне и шагнула к калитке с таким видом, будто собиралась защищать двор одна против всех.

— Кто таковы будете? — спросила она жёстко. — Заимодавцы опять? Ежели по мужниной бумаге, ступайте к Мозелю и там грызите его книги, здесь взять больше нечего. Чан унесёте — сами в нём и мокните.

— Переживать вам ни к чему, — ответил я, подняв пустые ладони. — Мы пришли по совсем другому делу.

— Здесь всякое дело одним кончается: сперва человек говорит мягко, потом глядит, что со двора вынести можно. Выкладывайте сразу, чего надобно, дитя разбудили, работа стоит.

Я посмотрел на Алекса. Тот отступил чуть в сторону и повёл бровью, предоставляя мне самому разбираться с обещанием, которое я дал у костра.

— Тонио приходится вам отцом?

Джулия замерла. Нож опустился на сантиметр, глаза на мгновение потеряли жёсткость, затем она собралась и прижала ребёнка плотнее.

— Ну, отец. Дальше что?

— Он подвозил нас через земли Вольных Городов до альдорийской границы. Хороший мужик, молчаливый, дорогу знает и чужую беду замечает раньше, чем человек попросит о помощи. Довёз быстро, выбрал безопасный путь, возле костра всегда сперва проверял коней и уже потом думал о себе. Перед расставанием рассказал о вас, сказал, что вы живёте за Моррой и давно перестали посылать письма. Я пообещал, что разыщу вас, когда доберусь до столицы.

Она слушала, глядя куда-то мимо моего плеча. Глаза блестели, хотя лицо сохраняло прежнее суровое выражение.

— Значит… — Джулия запнулась, перевела дыхание и повторила тише: — Значит, вы от него.

Я кивнул.

— Тонио хороший! — громко объявил Ульф. — Джулия тоже хорошая, потому что Тонио любит её и всё время ждёт.

Она окинула великана настороженным взглядом, дошла глазами до светящегося хвоста за воротом и ещё крепче сжала рукоять ножа. Потом выдохнула, убрала инструмент за пояс и отвязала верёвку на калитке.

— Проходите, раз от него. Негоже такие разговоры через ограду вести, вся улица услышит раньше меня.

Мы вошли. Вблизи запустение бросалось в глаза сильнее: под навесом стояла единственная лавка, стол собрали из досок разных пород, одна ножка опиралась на обломок кирпича. Джулия показала туда подбородком.

— Садитесь под кровлю. Воды с дороги принести или ещё чего?

— Воды хватит, благодарю.

Она скрылась в доме, ребёнок на её бедре окончательно проснулся и начал крутить головой. Мы подошли к столу. Алекс осмотрел чан, провёл пальцем по высохшей капле на краю, затем молча сел. Ульф устроился на конце лавки, дерево жалобно скрипнуло, и он сразу привстал, проверяя, выдержит ли она его вес. Я сел рядом.

Джулия вернулась с глиняным кувшином и тремя стаканами, поставила всё на стол и обошла его, придерживая малыша одной рукой. Я налил себе воды, взглядом спросил спутников. Алекс отрицательно качнул головой, Ульф закивал с такой жадностью, словно весь путь по Заречью шёл по пустыне. Я наполнил второй стакан, передал ему и выпил свой до половины. Вода пахла деревянной бочкой, имела слабый привкус железа и после смрада улицы показалась удивительно чистой.

Пых выбрался из-за ворота, уселся Ульфу на плечо и затрещал. Джулия бросила на него быстрый взгляд, потом прошла вокруг стола и села напротив нас. Алекс потянулся к карману, где носил платок с пропиткой от тяжёлых запахов. Я посмотрел на него и едва заметно качнул головой. Он сжал губы, убрал руку и принял страдание с достоинством лекаря, попавшего в рабочий двор.

— Значит, отец цел? — спросила Джулия прежним сухим голосом.

— Цел. На здоровье при нас не жаловался, с лошадьми управлялся сам. Переживает за вас сильно. Говорил, что вы уехали сюда с мужем, письма первые годы приходили часто, потом река закрылась и всё оборвалось.

Я оглядел двор. Джулия проследила за взглядом, челюсть у неё напряглась.

— Был муж, — сказала она после долгой паузы. — Весной его взяли по военной поре. Сначала на баржи грузить муку, потом обоз повели вниз по Аргенте, к Маркам. Обещали вернуть через две седмицы. Пятый месяц идёт. В списках убитых имени нет, среди вернувшихся тоже никто его не видел. Я хожу спрашивать, когда пускают через мост, а в Палате обозов отвечают, что бумаги потерялись при передаче между сотнями. Здесь от человека иногда одна строка остаётся, и ту умудряются потерять.

Она говорила ровно, глядя на ребёнка. Малыш ухватил край её передника и тянул в рот.

— Писать отцу я перестала с начала войны, — продолжила Джулия. — Письмо в Вольные Города нынче сперва идёт к дознавателю. Они читают каждую строку, спрашивают про родню, потом могут прийти во двор и решить, что ты передаёшь вести врагу. У отца дом возле дороги, его все знают. Моё письмо принесло бы ему больше хлопот, чем радости, если бы дошло. Вот я и молчала. Пусть лучше думает, будто дочь забыла, чем однажды увидит у ворот людей с обыском.

— Понять такое можно, — сказал я. — Тонио прожил достаточно, чтобы самому догадаться о причинах. Он тревожится, конечно, потому и попросил меня найти вас.

Она кивнула и отвела взгляд к пустым рамам. Нос едва слышно шмыгнул, слёз пока не было.

— Сказал он чего? Передать просил?

— Просил. Сказал, что жив и здоров, кони у него целы, дом стоит, как стоял. Велел самому поглядеть на вас и запомнить хорошенько, чтобы при случае рассказать ему, как вы выглядите. Потом сказал главное. — Я сделал паузу, вспоминая огонь возле границы и лицо возчика. — «Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть».

Джулия сидела неподвижно. Пальцы, придерживавшие ребёнка, медленно сжались на ткани. Она смотрела в пустоту над моим плечом и дышала всё мельче, словно вся сила, помогавшая ей стоять у чана каждый день, теперь уходила на то, чтобы удержать лицо. Губы дрогнули, глаза наполнились влагой.

Ребёнок вдруг открыл рот и заорал. Крик вышел такой громкий, что Пых подпрыгнул на плече Ульфа, вспыхнул и рассыпал по столу искры. Малыш выгнулся, затопал ногами и потянулся к материнской груди.

— Да, да, мой милый, сейчас, — проговорила Джулия, и голос у неё мгновенно стал мягким, почти певучим. Она поднялась, окинула нас смущённым взглядом и прижала ребёнка к себе. — Посидите здесь. Я сейчас вернусь, договорим после.

— Конечно, — сказал я.

Она быстро ушла в дом. Дверь прикрылась, детский плач сделался глуше, затем оборвался. Во дворе остался плеск раствора в рабочем чане и далёкий стук мялки.

На душе стало мягко и тяжело одновременно. Сила открывала дороги, Система показывала скрытые свойства металла и строила перед глазами чертежи вещей, способных менять целые города, а жизнь большинства людей держалась на миске еды, вовремя пришедшем письме и возможности дождаться мужа с войны. Они носили боль внутри месяцами, вставали утром, брали нож, чистили кожу и продолжали работу, потому что ребёнок просыпался голодным и чан сам себя не наполнял.

Ребёнок. Сын.

Когда-то мне хотелось сына, хотя жизнь всё время откладывала это желание на потом, пока никакого потом уже не осталось. Теперь рядом со мной была Эйра, впереди стоял путь, у которого края терялись за войной, Сердцем Владыки и королевскими стенами. Сын или путь. Эта мысль поднялась внезапно и осталась внутри, требуя места.

Я тряхнул головой.

— Что с тобой? — спросил Алекс.

Я посмотрел на него.

— Ничего. Задумался.

— Жалко Джулию, — тихо сказал Ульф. — Им бы с папкой вместе жить. Папка помогал бы у чана, держал маленького, пока Джулия работает. Тогда она меньше уставала бы.

— Жизнь бывает трудна, старина, и понять её порой столь же трудно.

Мы посидели в тишине. Алекс провёл пальцем по краю стола и бросил взгляд на дверь.

— Про женщину с долгом всё же спросить придётся. Джулия знает здешних людей, её рассказ может сэкономить нам неделю хождения возле чанов.

— Потом.

— Уже думаешь, чем ей помочь? — спросил он, чуть усмехнувшись.

— Плохо это?

Алекс пожал плечами.

— Зависит от того, откуда смотреть. По нашим главным целям день следует тратить на долг Виго, держательницу и след жарового состава. Джулиин двор лежит рядом с дорогой, помогать ей приятно, но времени от этого больше не становится.

— Понял, понял. — Я поднял ладонь, останавливая дальнейший разбор. — Я хочу дать ей работу. Мастерская у нас будет, и для кузни понадобятся изделия из кожи. Мехи, ремни, рукавицы и перевязи для инструмента придётся заказывать в любом случае. Пускай заказ уйдёт человеку, которого мы уже знаем.

Алекс посмотрел на сухие чаны, перевёл взгляд на провисшую кровлю и задумчиво потёр пятно на пальце.

— Разумность такого решения ещё предстоит проверить, но твои мотивы мне ясны, и возражать я не стану.

Джулия вернулась через несколько минут. Глаза у неё покраснели, лицо было умыто, возле висков остались влажные следы. Ребёнок успокоился и лежал на руках, сытый и сонный, возле губ блестела капля молока. Джулия заметила её, вытерла большим пальцем и снова села.

Некоторое время все молчали.

— Как его зовут? — спросил я.

— Тонио.

Ульф распахнул глаза.

— Тонио! — воскликнул он так радостно, что ребёнок вздрогнул и посмотрел на него. — Красивый Тонио! Маленький, а имя большое, как у папки Джулии!

Она тихо рассмеялась. Смех возник неожиданно, лёгкий и молодой, и лицо сразу стало другим. Грубость отступила, карие глаза потеплели.

— Чудной у вас приятель, — сказала Джулия.

— Ещё какой, — сухо подтвердил Алекс.

Он прищурился, глядя на малыша. Тонио моргнул, потёр кулачком нос и коротко кашлянул. Алекс наклонил голову, послушал дыхание, затем протянул руку и осторожно коснулся кожи под ухом.

— Давно у него после кормления живот твердеет?

Джулия перестала улыбаться.

— Откуда вы знаете?

— По дыханию. И кожа возле рта бледнеет после молока, под глазами появляется слабая синяя тень, а ладони у него горячее ступней. По ночам плачет, поджимает ноги, иногда его рвёт створоженным молоком. После этого несколько часов лежит тихий и слабый.

Она уставилась на Алекса.

— Всё так. Я носила его к лекарю на Мокрой стороне, потом ходила в Пояс, отдала серебряный за приём. Один сказал, что зубы идут, другой велел кормить чаще. Ему иногда делается хуже, и я уже боюсь давать грудь, хотя от другой еды он кричит ещё сильнее. Вы кто такой?

Алекс махнул рукой.

— Я лекарь, и этого хватит. У ребёнка слабая печёночная теплота, молоко усваивается рывками, после чего холодная часть остаётся в кишках и вызывает спазм. С возрастом тело может выправиться само, но несколько тяжёлых приступов успеют ослабить его раньше. Я сделаю порошок. Будете разводить щепоть в тёплой воде и давать перед каждым вторым кормлением. Читать умеете?

Джулия опустила глаза к столу. Щёки покраснели.

— Буквы знаю по вывескам. Письмо за меня муж писал.

— Значит, обойдёмся без записки. Я покажу меру на ногте, повторите при мне трижды, пока рука не запомнит.

Алекс поставил короб на стол, открыл застёжки и начал доставать свёртки. В воздухе поверх запаха кожи появилась горькая трава. Джулия следила за его пальцами с надеждой, которой словно боялась дать полную волю.

— Вы нас поймите правильно, — сказал я. — Мы пришли передать весть и заодно решаем свои дела. Обещать, что сейчас устроим всю вашу жизнь, я не стану. Человеку порой требуется человек рядом, и сегодня дороги сошлись удачно. В ближайшее время мы открываем кузнечную мастерскую в Поясе. Для работы понадобится кожа, и мне нужен мастер, способный сделать всё под мерку. Меховые складки, приводные ремни, накладки на рукояти, защитные передники, рукавицы и перевязи под инструмент. Справитесь?

Джулия моргнула.

— Всё разом хотите заказать?

— Всё, что потребуется для полного двора. Оплату дам вперёд, чтобы вы выделили время под наш заказ и закупили хорошее сырьё.

Она почесала висок свободной рукой и оглянулась на пустые рамы, словно ожидала увидеть там подтверждение услышанному.

— Справлюсь, коли сроки человеческие дадите. Для мехов хребтина нужна, плотная, без надрезов у края; на ремни возьму кожу моложе и вытяну по волокну. Рукавицы лучше сделать с двойной ладонью, кузнецы их за месяц прожигают, когда берут дешёвые. Мерки сниму сама. Память у меня крепкая, муж всегда говорил, что один раз увижу посадку — через год повторю. Только сырьё нынче дорогое, за хорошую шкуру требуют монету сразу, а у меня…

Она запнулась, посмотрела на сухие чаны и продолжила уже деловым тоном:

— У меня часть двора заложена Мозелю. После исчезновения мужа пришлось занимать на кору и еду. Мелкую монету зимой отсюда выгребли почти всю, даже у людей, которые прежде медяк за поясом годами носили.

Я подался вперёд.

— Кто выгреб?

— Женщина одна ходила по берегу. Давала за товар монетой, скупала медь и серебро у всякого, кто соглашался. Сама тоже всё распродала, говорят. Инструмент унесла к менялам, приданое разнесла по дворам, даже праздничную пряжку отдала за полцены. Потом стала покупать мелочь мешками. Людям писала прошения, если кто грамоты не знал, за это брала медяком либо вовсе ничего. Грамотная, из ремесленных. Таких сразу видно: бумагу держит уверенно, а рука всё равно ищет работу.

— Погоди, — сказал я. — Эта женщина чем ещё здесь известна? Имя её знаешь?

Джулия нахмурилась, перебирая воспоминания.

— Имени никто толком не слышал. В Пояс она наведывается часто, всегда через Кожевенный мост, капюшон держит низко. Невысокая, плечи крепкие, шаг короткий. Лицо видела один раз: кожа смуглая, возле правой брови белый шрам, волосы тёмные с ранней сединой. Соседи зовут её Клёпаной Вдовой. Прежде она вроде котлы чинила возле Рудной пристани, потом работала у оружейников с клёпкой и мелкой оснасткой. Зимой всё бросила и начала собирать монету. Одни говорят, за мужа платит, другие поминают старого мастера из Медного Ряда. Правды здесь никто наружу не кладёт.

Женщина из ремесленной среды, грамотная, собравшая мелким серебром и медью треть долга Виго. Клёпаная Вдова. Невысокая, крепкая, в капюшоне, часто ходит в Пояс. Картина впервые получила человеческий силуэт.

Ульф вдруг потянул меня за рукав.

— Кай, во дворе дядя стоит.

Я повернул голову. У калитки никого не было. За пустой рамой шевелилась кожа, дальше проходила женщина с ведром. Земля возле ограды оставалась пустой.

— Где?

Ульф показал пальцем к рабочему чану, возле которого лежала деревянная лопатка.

— Там. Стоит и глядит на маленького Тонио. Плачет.

Его собственные глаза снова наполнились слезами. Джулия переводила взгляд с указанного места на великана и растерянно прижимала ребёнка к груди.

— Чего это он? Кто там стоит? — спросила она.

Я смотрел на пустое место возле чана. Если Ульф видел правду, муж Джулии уже вернулся в этот двор другим путём, остановился рядом с женой и сыном, а его имя до сих пор блуждало между потерянными бумагами Палаты обозов. Сказать об этом сейчас означало разбить её последнюю надежду словами, которым я сам пока не мог дать доказательства. Молчание легло тяжёлым грузом, и я принял его.

— Ульф иногда чувствует тех, кто дорог людям, — сказал я. — Сам он ещё толком не понимает, как это происходит.

Великан закрыл лицо ладонью и тихо всхлипнул. Пых выбрался на плечо, прижался к его щеке и погасил свечение, превратившись в тускло-рыжего зверька.

Дар проявлялся всё отчётливее. Брик, мёртвые на погосте, лежащие тени возле костеварен, теперь человек в этом дворе, смотрящий на собственного ребёнка. Почему раньше Ульф почти не говорил об увиденном? Возможно, Соль-Арк с его древними основаниями и тысячами смертей усиливал способность, которая прежде оставалась тихой. Возможно, сам Ульф изменился за годы рядом с Ци, артефактами и духовными существами. Ответа пока не было. Зато появлялась ответственность, от которой уже никуда не уйти. Одно неверное слово могло разрушить чужую жизнь.

Алекс закончил смешивать порошок, растёр его в маленькой каменной чашке и разделил на тонкие свёртки, затем высыпал одну щепоть себе на ноготь.

— Смотрите внимательно, Джулия. Вот столько на половину малого стакана тёплой воды. Перед вторым кормлением. Если ребёнок уснул, будить ради состава не требуется. Через три дня живот станет мягче, плач после еды сократится. При рвоте дважды подряд придёте в «Три Балки» в Постоялом Ряду и спросите Алекса. Денег за это сейчас не беру, позже сочтёмся кожей для лекарского короба.

Джулия повторила меру трижды, каждый раз точно. Алекс остался доволен и убрал чашку.

Она сидела перед нами уже совсем другим человеком. Жёсткость в глазах сохранилась, но теперь за ней появилось тепло; плечи опустились, дыхание стало свободнее. Несколько минут назад мы являлись чужаками возле калитки, сейчас на столе лежал будущий заказ, рядом стояло лекарство для её сына, а через нас к ней пришёл голос отца с другого края закрытой войной дороги.

— Я рад, что мы вас нашли, — сказал я, поднимаясь. — Вы тоже помогли нам, хотя мы ещё ничего спросить толком не успели. За заказом вернёмся, когда определимся с двором. Я принесу размеры горна и скажу, какой ход нужен мехам. До этого времени посчитайте сырьё, труд и сроки. Цену назначайте честную для себя.

— Придумаю, — ответила Джулия и тоже поднялась. — Кожу найду. У братьев Руг брать не стану, они режут край при съёме и потом прячут надрезы под солью. За хребтиной схожу к бойне выше по течению, там старший съёмщик мужу приходился приятелем. Когда вернётесь, всё будет посчитано.

Мы попрощались и двинулись к калитке. Ульф задержался возле ребёнка, осторожно протянул огромный палец, Тонио обхватил его всей ладонью. Великан просиял сквозь слёзы.

— Маленький Тонио сильный. Держит крепко.

Мы вышли за ограду. Джулия осталась у калитки с ребёнком на руках и долго смотрела следом. В проходе между сушильными рамами Пых внезапно вспыхнул, распушился и издал резкий треск, сопровождаемый веером искр.

Я остановился.

Между двумя рядами висящих кож стояла фигура в тёмном капюшоне. Невысокая, крепко сложенная, руки прижаты к бокам, голова повёрнута в нашу сторону. Расстояние составляло шагов тридцать. Лица под капюшоном я не видел.

— Алекс, гляди, — произнёс я тихо.

Он встал рядом.

— Вижу. По описанию подходит.

Фигура развернулась и исчезла за рамой.

— Идём.

Мы ускорили шаг. Бежать здесь означало поднять крик на весь квартал, поэтому я удерживал Ци внутри каналов и двигался быстро, лавируя между чанами и людьми. Ульф шёл следом, прикрывая Пыха ладонью. За первой рамой проход разделялся. Влево тянулись верёвки с выстиранным бельём, справа двое работников катили тяжёлую бочку и заняли всю дорогу. Фигура мелькнула за их спинами, перескочила через канаву и нырнула под галерею.

Мы обошли телегу, протиснулись между стеной и чаном. На галерее женщина выбивала половик, пыль ударила в лицо. Алекс закашлялся, я увидел тёмный край плаща возле лестницы и повёл своих туда. Лестница вывела во двор, заставленный рамами с мелкими шкурами. Под ними играли дети, через проход тянули корзину с золой, над головой хлопало бельё. Фигура скользнула в узкую щель между домами.

Когда мы добрались туда, щель оказалась пустой. Впереди шли три прохода, каждый поворачивал за стену через десяток шагов. Я остановился, прислушался к Ци и развернул Зрение Творца, пытаясь уловить тепло тела или движение энергии. Заречье отвечало водой, огнём малых печей и десятками человеческих следов. Нужная нить растворилась среди них.

— Вот чёрт, — сказал я.

Алекс подошёл, тяжело дыша, и оглядел проходы.

— Ничего. Хотя мы близко, это чувствуется.

— Ты успел разглядеть её?

— Достаточно. Женщина. Руки держит по-ремесленному, кисти чуть вынесены вперёд, словно привыкла защищать пальцы от случайного удара. Плечи поставлены кузнечной работой, возле правого локтя ткань протёрта там, где рукав годами касается передника. Клёпка или мелкая ковка подходят.

— И как она связана с Виго?

— Этого пока никто из нас не знает. Женщин-кузнецов насколько знаю в Соль-Арке мало, особенно женщин, способных собрать пятнадцать золотых мелкой монетой и вести долговую бумагу через доверенного менялу.

Мы посмотрели друг на друга. В памяти всплыла сухая фигура в чёрном платье, истёртый молоток на поясе и внезапная неприязнь, появлявшаяся у неё всякий раз, когда разговор касался Эйры.

— Ильза, — произнёс я.

— Ильза? — Алекс нахмурился. — Та вредная баба, к которой Эйра ходит?

Я взглянул на него.

— Я это вслух сказал?

— Сказал. Достаточно отчётливо.

— Сам не знаю, откуда всплыло. Здесь что-то не сходится.

— При Ильзе есть двор, место в Совете и деньги мастера-оценщика. Ей незачем собирать медь по Заречью и продавать приданое.

— Сам знаю. Мысль всё равно появилась.

Алекс посмотрел на пустой проход, затем на меня.

— В этом городе мысли иногда приходят раньше сведений. Оставим её до часа, когда появится хоть одна опора.

Я вздохнул и повернул обратно.

— Ладно. Пошли. Сегодня Заречье уже дало нам достаточно.

Ульф задержался, глядя куда-то поверх моей головы, словно среди развешанного белья ему снова мерещился человек, которого остальные увидеть не могли. Затем он прижал Пыха к груди и двинулся следом.