Никто не двинулся.

Плавильная печь за домом гудела ровно, с глубоким дыханием, и багровый свет проходил между штабелями угля, ложился на мокрую землю, цеплялся за края трубных обрезков возле стены и добирался до Берты рваными бликами, отчего зубило в её руке то вспыхивало, то снова становилось чёрным. Ступени Закалки я за ней не почувствовал, хотя в такой мешанине жара, дыма и людских следов вполне мог пропустить самую первую, едва сформировавшуюся, зато ремесло читалось сразу: корпус чуть подан вперёд, правый локоть свободен, левая ладонь держится возле пояса, словно там привычно лежит подбой, и само зубило она сжимала глубоко усадив рукоять в ладонь, как человек, который работал этим инструментом много лет, срывал кожу до крови, заматывал пальцы тряпицей и продолжал бить, пока шов не закрывался.

Ци шевельнулась во мне привычным кругом и тут же осталась под кожей. Давить здесь было нельзя, да и драться, собственно, было не с кем и незачем: передо мной стояла отчаявшаяся женщина, которая очень старалась казаться опасной, явно понимала разницу между нами и всё равно сделала один короткий шаг вперёд, заслонив собой проход к дому. Страх выдавал её дыханием, слишком частым для человека, державшего зубило столь спокойно, а ещё плечом, которое приподнялось после моего взгляда и так и осталось наверху. Ну что ты собиралась делать, Берта? Ударить меня в грудь? В горло? Или просто выиграть несколько мгновений, пока тот, кто лежит внутри, успеет сделать… что именно?

Алекс бросил на меня быстрый взгляд и остался возле столба, сложив руки на груди; его лицо выглядело усталым после целого дня в Заречье, однако глаза внимательно следили за женщиной и дверью дома. Ульф держался позади, прижимая Пыха к груди, и огненная мышь выглядывала между его пальцами, вытянув усы к запаху топки.

— Мы добрые, — тихо сообщил Ульф.

Пых подтвердил коротким писком.

Берта посмотрела на них, затем снова на меня, и угол её рта дёрнулся.

— Все добрые, покуда про двор говорить не начинают, ну? — Голос поднялся, сорвался на хрип и ударился о железную обшивку дома. — За этим пришёл? За двором, как прочие?

— Да, — ответил я. — За двором.

Усмехнулась она так, словно именно этого и ждала, хотя глаза сразу наполнились влагой. Берта зло провела запястьем по лицу, размазав по щеке полосу угольной пыли, и вскинула зубило выше.

— Тогда пошли прочь отсюда, падальщики. Мало вам пустых домов по всему городу, вы сюда за чужой кровью пришли, с книгами своими, с монетой, с разговорами правильными. Пошли, сказала!

— Мы можем уйти, — произнёс я спокойно. — Прямо сейчас развернёмся и больше к тебе не придём. Двор этот мне нравится, только дело, в общем, пустое: найдём другой, купим, перестроим горн, поставим наковальню. Проблема останется у тебя, Берта, потому что двор Виго всё равно заберут, и произойдёт это быстро.

Зубило дрогнуло.

— Что значит быстро? — спросила она жёстко. — Месяц у меня есть. До конца лета месяц, за месяц я найду деньги, долг уложу, возражение удержу.

— Месяца нет.

Она замерла, будто услышала не слова, а треск лопнувшего листа над головой.

— Как?

Я сделал один шаг. Берта отступила бы, наверное, если бы за спиной оставалось свободное место, только там начинался проход к дому, и она удержалась, сильнее вдавив каблуки в сырую землю.

— Цех уже раскручивает дело коротким путём. Они собирают подписи мастеров, которые засвидетельствуют смерть Виго, и снова пошли по Медному Ряду.

— Они уже ходили, — процедила Берта. — Зимой ходили. Никто им тогда не подписал.

— Знаю. В этот раз надавили крепче. Крепина знаешь?

Она медленно опустила подбородок.

— Крепин…

— К нему пришли сегодня утром. Бумага уже у него, срок дали до конца недели. Он пока думает. Сколько продержится, я не знаю, и, если честно, надежды на хороший исход у меня мало: подпишет, видимо. Может, завтра, может, в последний день, тут я гадать не хочу.

— Крепин, — повторила она себе под нос.

Грудь у неё заходила ходуном, зубило медленно опустилось к бедру, и в эти несколько мгновений я, кажется, впервые увидел перед собой всю дорогу, которую она прошла, хотя деталей по-прежнему не знал. Проданный инструмент. Пряжка, вынесенная на чужой прилавок. Медяки, собранные по дворам в мешки, где каждый звенел чьей-то зимней нуждой. Бумага, купленная за всё, до чего смогли дотянуться руки, и вопросы о частичной выплате, отправленные через посредника, потому что самой показываться возле конторы было опасно. А теперь цех обходил её возражение одним листом и чужим клеймом.

— Цех получит двор, — продолжил я. — Ты ведь уже всё продала, Берта. Всё, что имелось, и кое-что из того, с чем люди обычно расстаются перед самой голодной зимой. Так?

Она подняла глаза. Ярость ещё держалась в них, только теперь за ней проступила такая усталость, что зубило в её руке сделалось особенно нелепым и страшным.

И тогда из дома донёсся кашель.

Приглушённый стеной, глубокий, захлёбывающийся, он продолжался долго, с короткими попытками втянуть воздух, после которых начинался снова. Берта бросила взгляд на дверь и мгновенно вернула его ко мне.

Вот оно.

— Он болен? — спросил я.

— Тебе какое дело?

— Берта… — подал голос Мартен.

— Тебя не спрашивала, старик.

Мартен опустил голову, сжал рашпиль и остался возле навеса. Алекс оттолкнулся от столба, сделал несколько шагов вперёд и остановился рядом со мной, вслушиваясь уже не в нас, а в звуки за кирпичной стеной. Кашель внутри оборвался, затем раздалось хриплое дыхание.

— Отсюда чувствуется вытяжка белого осовца, — сказал Алекс тихо, почти буднично. — Ещё жжёная раковина, дубильный отстой, горький корень для подавления жара и сладковатый запах старой крови. Горшки меняете по ночам, иначе к утру у него леденеют ступни. Он там?

Берта посмотрела на него так, как затравленный зверь смотрит на протянутую руку, уже зная и палку, и силок, и боль от всякой человеческой близости.

— Цех своё получит, — произнёс я после паузы. — Монеты у тебя кончились. Возражение само по себе двор не спасёт, если двое мастеров подпишут смерть. Долг весь ты тоже уже не выкупишь. Ты зашла в тупик и сама это понимаешь.

— Не надо балакать со мной так, будто знаешь меня, незнакомец, — сказала она.

Я замолчал.

Что тут ещё можно было сказать? Предложить сделку аккуратно, завести разговор о законной уступке, сперва разузнать, насколько она связана с Виго и где лежит подлинник векселя? Вроде логично. Так я и ходил по столице с первого дня: находил шов, искал точку, подводил человека к решению, оставляя ему ощущение собственного выбора. Получалось часто. Иногда даже красиво получалось, чего уж там. Хотя красиво — не всегда значит правильно, тут я, кажется, и сам не до конца разобрался.

«Была уверена, что ты пойдёшь прямее».

Голос Эйры всплыл в памяти неожиданно ясным, вместе с её потухшим взглядом за столом и листом с тёмной печатью, который она утром унесла к Ильзе. Я тогда решил, что разберусь позже. Как всегда, значит. Потом поговорю, потом спрошу, потом найду правильные слова. А сейчас опять стоял перед человеком и перебирал обходные пути, словно простая правда обязательно нуждалась в хитром чертеже.

Ладно.

— Слушай, Берта, — сказал я. — Я не столичный.

Она нахмурилась.

— Это по речи слышно.

— Тем лучше, меньше придётся объяснять. Я этих ублюдков наверху сам терпеть не могу, прямо так и скажу. Видел, как они держат провинции бумагой, видел, что делают с простым людом, когда им нужен налог, солдат или удобный виновник. Дом Цехов работает по тому же принципу: кладёт человека в огонь, закрывает заслонку и потом учит его правильно дышать. Мне нужен двор, хороший и крепкий, где можно поставить настоящее дело и стать заметным. Знаешь, зачем мне требуется, чтобы наверху услышали моё имя?

Берта впервые застыла без готового ответа. Зубило оставалось возле бедра, рука уже будто устала его держать, и всё же она не разжала пальцев.

— Двор Виго мне по нраву, — продолжил я. — Горн сложен с умом, наковальня сидит на живой скале, место под второе ремесло уже есть. Деньги у меня тоже есть. Если Виго лежит в этом доме и ещё способен выразить свою волю, я закрою весь его долг, вместе с тем, что цех успел сверху насчитать за подати и присмотр. После этого двор вернётся владельцу. Затем я куплю его у Виго за достойную цену. Сорок золотых сверх расчёта.

Берта смотрела на меня, и по её лицу медленно проходило понимание, которому она пока кажется запрещала становиться надеждой.

— Долг уже перевалил за сорок, — произнесла она едва слышно.

— Знаю. Сорок с лишним уйдёт на него. Ещё сорок получит Виго за двор. Из этих денег вернёшь себе то, что вложила, оплатишь лечение и останешься с запасом, достаточным, чтобы снова взять инструмент. Мастерская там будет такая, что её заметят в Короне. А почему мне это нужно, Берта, лучше пока не спрашивай.

Она чуть прищурилась.

— Ты задумал чего-то… против… — Голос сделался тише, и последнее слово почти потерялось в гуле печи. — Против тех, кто наверху?

— Дальше молчи, если поняла хотя бы половину.

Дыхание у неё снова сбилось. Берта долго смотрела на меня, потом на Алекса, задержалась на Ульфе, который всё это время стоял позади и гладил Пыха одним пальцем. Огненная мышь пискнула.

С неба упала первая капля и разбилась о железный лист возле моей ноги. Следующая ударила Берту по щеке, оставив чистую дорожку в угольной пыли, затем дождь зашуршал по кровле навеса, застучал по трубным обрезкам и за считаные мгновения наполнил двор ровным шумом. Вода потянулась с угольных штабелей чёрными ручьями, багровый свет топки расплылся по мокрой земле.

Мы стояли под дождём молча.

Из дома снова донёсся кашель, теперь сильнее прежнего. В конце послышался хрип, затем что-то глухо ударило о дерево. Алекс сразу повернулся к двери.

— Когда он последний раз ел твёрдую пищу?

Берта открыла рот, однако ответить не смогла.

— Скажи ты уже, — устало проговорил Мартен. — Сил моих нет каждую ночь горшки таскать.

Я посмотрел на дверь, на обмазанный железом дом, затем на женщину, которая продала всё ради долговой бумаги и держала больного вдали от Пояса. Почему она вообще не вывела Виго к цеховому присутствию раньше? Если мастер жив, возражение вроде как удерживало двор за ним. Достаточно было просто показаться, вроде бы. Вот только живой должник без денег немедленно получал требование о расчёте, после чего имущество уходило с молотка в тот же день, и право присмотра становилось обычным взысканием. Пока Виго считался пропавшим, двор оставался цел. Его болезнь давала надежду на выздоровление, бумага покупала время, Берта собирала монету, меняла горшки и ждала утра, в которое он встанет.

— Ты спрятала его, потому что появление живого Виго запускало немедленный расчёт, — произнёс я. — Долг оплатить было нечем, двор продали бы сразу. Пока он числился пропавшим, цех не мог распоряжаться мастерской целиком, а ты надеялась поставить его на ноги и найти остаток денег. Так?

Берта молчала.

Ну, значит, попал.

Глаза её снова наполнились слезами, и теперь она уже не вытирала их. Дождь стекал по лицу, вода капала с седой пряди, пальцы вокруг зубила понемногу разжимались.

— Пусти их, — раздался из дома слабый мужской голос.

Берта резко обернулась. Зубило выпало, ударилось о землю и осталось возле её сапога.

— Виго…

Колени у неё подломились. Она опустилась прямо в грязь, глядя на дверь, и несколько мгновений, кажется, вообще не понимала, где находится. Мартен бросил рашпиль, подбежал и подхватил её под руки.

— Берта, ну чего ты, давай поднимайся, слышишь? В грязи сидеть надумала, дурная женщина, да помоги же себе хоть малость.

Он поднял её, прижал к плечу и повёл к дому, а у порога обернулся к нам, махнув свободной рукой.

— Чего встали? Заходите уже, коли дошли.

Алекс двинулся первым.

— Я осмотрю его, — бросил он на ходу. — Сделаю всё, что ещё можно.

Ульф поспешил следом, прикрывая Пыха ладонью от дождя, а я задержался возле навеса и оглянулся на проход между угольными штабелями.

Там стоял человек.

Далеко, почти слившись с железной стеной соседней плавильни, он казался частью сумерек, которую свет топки случайно наделил человеческими очертаниями. Средний рост. Плащ, цвет которого в темноте угадывать было бессмысленно. Левая рука занята каким-то свёртком у груди, правая свободно опущена вдоль тела.

Господин Вейт. Видимо, он.

Расстояние оставалось приличным, вроде бы, дождь глушил голоса, печь гудела — хотя хороший практик, если постарается, и сквозь это услышит большую часть разговора, а Вейт, думается, умел такие вещи куда лучше, чем показывал. Внутри неприятно ёкнуло. Потом. Всё потом, ладно? Сейчас в доме лежал человек, чья жизнь стала сроком для чужой бумаги.

Я выдохнул и шагнул через порог.

Комната оказалась единственной. Низкий потолок почернел возле печной трубы, стены были выбелены когда-то давно и теперь проступали серым кирпичом там, где сырость съела покрытие. Возле окна стоял стол, собранный из старых досок; в углу громоздился сундук с продавленной крышкой, у двери висела одежда. Бедность здесь поддерживали в таком порядке, который требовал ежедневного упрямства: тряпки на лежанке были выстираны, бурые пятна всё равно въелись в ткань, пол подметён, посуда расставлена по размеру, и в комнате не нашлось ни одной вещи, брошенной куда придётся.

Кузнечного инструмента тоже не было. И всё же на узкой полке над столом лежал молот.

Хороший ручник, тяжёлый, с ровным бойком и потемневшей рукоятью, отполированной многими годами работы. Берта могла выручить за него несколько серебряных, в Заречье такой инструмент ушёл бы за час, только молот остался здесь, один среди пустых стен, словно хозяин дома ещё собирался подняться и взять его.

У дальней стены стояла лежанка. Под ней темнели толстостенные жаровые горшки, ещё один располагался в изголовье, обмазанный составом цвета старой коры. От сосудов шло мягкое тепло с запахом раковины и трав. На одеяле лежал огромный костяк человека, которого болезнь успела высушить, сохранив прежний размер плеч и рук: кожа отливала воском, борода росла клочьями по впалым щекам, а кисти всё ещё оставались почти вдвое крупнее обычных, с узловатыми пальцами и глубокими следами старых ожогов. Дышал Виго мелко, быстро, каждый вдох едва поднимал одеяло над грудью.

Мы остановились у порога.

Мартен усадил Берту на низкую скамью возле кровати. Она закрыла лицо ладонями, и по дрожи плеч невозможно было понять, плачет она или просто пытается снова научиться дышать. Алекс замер чуть впереди, уже глядя на больного тем внимательным взглядом, при котором окружающие переставали для него существовать. Ульф остался у двери, пригнув голову под притолокой; Пых выглянул с его плеча и погасил шерсть до тускло-рыжего цвета.

Тишина затянулась.

Виго перевёл взгляд с одного лица на другое, задержался на мне и с усилием пошевелил губами.

— Слышал… всё…

— Тогда повторять не буду, — ответил я.

Он прикрыл глаза. Дыхание прошло несколькими короткими толчками, затем губы снова разомкнулись.

— Значит… Крепин…

Я промолчал.

— Не виню, — выговорил Виго. — У старика… своих бед… по горло.

Взгляд медленно скользнул к Берте.

— Берта.

Она не отняла рук от лица.

— Берта…

Женщина опустила ладони. Лицо её словно окаменело, только губы дрожали. Она поднялась, подошла к лежанке и опустилась на колени, затем провела ладонью по его щеке и тихо шмыгнула носом.

Алекс наклонился ко мне.

— Всё очень плохо, — прошептал он.

— Помочь трудно?

Рыжий посмотрел на грудь Виго, прислушался и едва заметно качнул головой.

— Тут уже почти нечем помогать. Конец близко.

Виго пошевелился, устраивая голову удобнее, и указал взглядом на скамью у стены.

— Садитесь.

Я кивнул своим. Мартен принёс табурет из-под стола, Алекс сел, Ульф осторожно опустился на край широкой лавки у порога, проверив её сперва ладонью. Я устроился последним, ближе к лежанке.

— Кто таков? — спросил Виго.

— Кай.

— Северное имя.

— Да.

— У меня тоже… считай, земляк.

— Можно и так сказать.

Он вгляделся внимательнее.

— Откуда?

— Из Каменного Предела.

Виго едва заметно усмехнулся.

— А-а… дикарь.

В этом слове не было злости, лишь старая подколка человека, который сам родился в северных лесах и всё же считал земли выше Арденхольма краем мира. Я тоже усмехнулся.

— Ага. Именно что так.

Виго кашлянул, сразу попытался подавить новый приступ, однако грудь сжалась, и несколько мгновений он бился за воздух. Берта приподняла его голову, Мартен подал сложенную ткань. Когда кашель прошёл, на тряпице осталось тёмное пятно. Виго отвернул лицо и некоторое время просто дышал. Затем вновь повернулся ко мне.

— Кузнец? — спросил он, разглядывая мои руки.

— Кузнец.

— Слышал… как ты там балакал. Про Корону… советников… прочих ублюдков в палатах.

— Значит, стены тут тонкие.

— Или слух у меня… пока добрый. — Виго прикрыл глаза и снова открыл их. — Двор уже не мой, считай?

Я помедлил.

— Дожмут скоро. Уверен.

Берта стиснула край одеяла.

— И деньги… твои… — Виго повернул голову к ней. — Улетят вслед за моррскими голошеями. Я ведь говорил… не надо.

— Я думала, ты встанешь, — произнесла она, и голос сразу надломился. — Думала, смогу ещё дотянуть, собрать остаток, провести тебя через мост. Ты же весной сам сидел. Ты ел тогда. Я думала…

— Дурочка, — выдохнул Виго с улыбкой.

Она тихо рассмеялась сквозь слёзы, прижалась лбом к его руке и продолжила гладить щёку. В комнате снова осталось одно тяжёлое дыхание.

Через некоторое время Виго посмотрел на Алекса.

— А ты кто?

Рыжий поднялся.

— Алекс. Лекарь.

— Хороший?

— Хочется думать, что да.

На лице Алекса на одно короткое мгновение проступило сомнение, такое знакомое после пяти лет, в течение которых он каждый день пытался восстановить мои каналы и каждый вечер находил новую причину считать сделанное недостаточным. Потом выражение исчезло, пальцы уже расстёгивали короб.

— Не жилец я уже, поди? — спросил Виго.

Алекс подошёл ближе.

— Позволите осмотреть?

— Ага. Чего уж теперь стесняться.

Алекс откинул край одеяла и осторожно положил ладонь на грудь больного, сперва возле ключицы, потом ниже, задерживая пальцы на каждом вдохе. Он попросил Виго повернуть голову, заглянул в глаза, коснулся кожи под нижним веком, после чего открыл ступни и долго держал ладони на пятках. Кожа там выглядела серой, ногти посинели, и даже жаровые сосуды уже почти не передавали ногам тепло.

— Ночью дыхание останавливается? — спросил Алекс у Берты.

— Иногда. Он будто забывает вдохнуть, потом дёргается и хватает воздух.

— Крови стало больше давно?

— Недели две. Может, чуть меньше. Сперва только прожилки были, теперь тряпку меняю каждое утро.

— Когда в последний раз ел что-нибудь твёрдое?

— Позавчера размочила хлеб в отваре, он проглотил несколько ложек. Сегодня только воду пил и немного настоя.

Алекс провёл пальцами по рёбрам, попросил Виго глубоко вдохнуть, хотя тот сумел втянуть совсем немного воздуха, затем прислонил ухо к груди и слушал долго, перемещаясь от одного бока к другому. В комнате никто не говорил. Даже Пых притих на плече Ульфа и следил за лекарем блестящими глазами.

Наконец Алекс выпрямился, прикрыл больного одеялом и посмотрел ему в лицо.

— Дней осталось мало. Насколько мало, точно не скажу: сердце пока держится, грудной жар почти угас, дыхание уходит быстрее с каждой ночью. Несколько лет назад с болезнью ещё можно было спорить. Теперь спорить уже нечем. Я сниму боль и проясню голову, смогу поддержать тело для одного дела, если оно вам действительно нужно. Времени я дать уже не сумею.

Берта сидела на коленях с каменным лицом, положив ладонь на плечо Виго.

Он смотрел в потолок. Глаза медленно двигались, задерживались на тёмной балке, на пятне копоти возле трубы, на свете топки, проходившем через щель ставен, словно вместо бедной комнаты перед ним шли места и лица целой прожитой жизни. Потом Виго повернул голову к Берте.

— Не думал я… что после жены полюбить смогу. Слышишь, Клёпка?

Её губы разошлись, но голос не вышел.

— Не думал, — продолжил он после нескольких вдохов. — А вышло. И пусть так. Билась до последнего ты, я знаю. Только ежели мастерскую сейчас заберут, помру я всё равно без неё. Теперь позволь и мне решить, как надо.

Берта медленно перевела на него взгляд.

— Я помру, Клёпка. Тебе жить ещё.

Она покачала головой, сперва едва заметно, потом быстрее.

— Не хочу я. Не хочу без тебя. Будешь, слышишь? Будешь ещё. Лекарь сказал, может поддержать, он лекарь хороший, видно же. Мы найдём другой состав, горшки сильнее сделаем, весна прошла, и лето пройдёт…

Виго поднял руку и взял её за лицо огромной ладонью. Пальцы легли на висок, большой палец стёр слезу возле носа.

— Позволь мужицкий поступок сделать… хоть под конец дней.

Она закрыла глаза, затем опустила голову на край лежанки и спрятала лицо в одеяле. Виго гладил её по волосам, пока хватало силы.

Потом посмотрел на меня.

— Долг выкупишь, значит? Весь?

— Весь.

— А ежели потом двор тебе не продам? Устав знаешь. Деньги принести должен я сам. Ежели не доживу до продажи, всё твоё золото пропадёт.

— Знаю, чем рискую. Думается, вы поступите по совести. А как доставить вас в Дом Цехов, мы придумаем.

Я посмотрел на Алекса. Тот поджал губы, отвёл взгляд к жаровым горшкам и после паузы произнёс:

— Способ есть. Постараюсь.

Виго снова повернулся ко мне.

— Значит, моими руками закроешь долг, потом ещё сорок дашь за двор?

— Да. Деньги есть, мастерская нужна. Места лучше я в Соль-Арке пока не видел.

— Хороший там горн, — прошептал Виго. — Сам клал. Землю выбирал до каменной плиты, трижды заднюю стену перекладывал, пока дым правильно не пошёл. Наковальня лучшая в Ряду. Ансельм ругался, когда я её на живую скалу посадил, говорил, расколет основание зимой… не расколола. Печка меня переживёт, говорил я. Видишь… угадал.

На мгновение в его глазах появилось спокойное удовольствие мастера, чья работа оказалась долговечнее собственного тела.

А у меня в голове уже сам собой складывался путь, один шаг тянул за собой следующий, и остановить это движение я, честно говоря, не мог, да и не особо пытался. Вексель гасится лично должником, должник вроде как ещё жив, значит расчёт можно провести законно хоть завтра — если, конечно, я ничего не путаю с этим уставом. Золото у меня есть. Цех наверняка выставит встречное требование за подати и кровлю, сумму придётся узнать утром и закрыть сразу, пока Ланцо не успел вписать что-нибудь новое. После расчёта право присмотра прекращается, двор возвращается Виго свободным от цехового долга — по крайней мере я на это рассчитывал. Дальше собственник распоряжается им сам. Купчую, значит, вести через Вицу, при свидетелях, с копией для присутствия и распиской через Палату Учёта. Успеть нужно до конца недели. И раньше смерти Виго — тут уж как получится.

Раньше смерти.

Меня едва не затошнило от самого себя. Сидел возле лежанки ещё живого человека и считал оставшиеся ему дни, как считают срок поставки металла — прикидывал часы работы палат, вспоминал расстояние до Кожевенного моста, уже видел печати на будущей бумаге. Тьфу. Всё выглядело правильно, всё требовалось сделать быстро, вот только от этой правильности легче почему-то не становилось.

— Согласен, — сказал Виго, вырвав меня из расчётов. — Двор продам. Условие одно.

Берта подняла голову.

— Какое?

— До присутствия дойду сам. Своими ногами. Чтобы по Поясу прошёл и в глаза посмотрел всем. Понесёте меня на носилках, Ланцо скажет, что мертвеца приволокли и рукой его водили по строке. Сам войду.

Он повернулся к Алексу.

— Поставишь меня на ноги на один день?

Лекарь долго смотрел на него, видимо прикидывая запас тела, остаток грудного жара и всё, что лежало в коробе. Потом медленно кивнул.

— Поставлю. На два дня, возможно, на три, если сердце примет состав ровно. Цена будет полной: это заберёт всё, что у вас осталось. После уже никакие горшки не удержат тело.

Виго снова посмотрел в потолок.

— Ничего. Все там будем. Зато пусть предки поглядят, как достойно кончаю жизнь, а не прячусь крысой в углу.

Алекс задержал на нём взгляд, затем снял верхнюю одежду, аккуратно сложил её на край стола и засучил рукава. Короб открылся с сухим щелчком, внутри показались свёртки, склянки и узкие деревянные футляры. Берта всё ещё держалась за руку Виго.

— Тогда прошу отойти, — сказал Алекс. — Мне нужно работать.

Она словно не услышала.

— Клёпка, иди, — тихо произнёс Виго. — Деньги, которые получишь, вложи в работу. Как всегда хотела.

— Не нужны мне деньги без тебя, — прошептала она.

— Иди.

Алекс подошёл ближе. Берта подняла на него потерянный взгляд, потом медленно отползла от лежанки, так и оставшись на полу, и села возле стены, не сводя глаз с Виго. Лекарь достал маленькую чашу, насыпал туда тёмный порошок и принялся подбирать следующую склянку.

— Вы пока идите, готовьте бумаги и людей, — произнёс он, растирая состав. — Здесь я управлюсь.

Я вспомнил фигуру между штабелями.

— Нет. Оставить вас одних не могу. За нами, возможно, пришёл хвост, и этот человек слышал разговор.

Алекс на мгновение остановил пестик, затем кивнул.

Я повернулся к Ульфу.

— Побудь здесь. Алекс может попросить помочь, да и Берте сейчас нужен кто-то рядом.

— Ульф будет тут, — серьёзно ответил великан. — Ульф никого плохого в дом не пустит.

Пых поднялся на задних лапах и тихо треснул.

Я встал.

— Выйду ненадолго.

Ну что, гость незваный, поговорим? Дождь за дверью уже лил сплошной стеной, гул плавильной печи смешивался с водой, а в проходе между угольными штабелями темнота стала ещё плотнее. Я шагнул наружу и прикрыл за собой дверь.