Эйра поднялась задолго до первого боя Часов, и, когда я открыл глаза, она уже стояла у окна полностью одетая, затягивая широкий кожаный пояс поверх рабочей рубахи. Ставни были приоткрыты, между ними лежала полоска предрассветного света, на фоне которой её пальцы двигались уверенно и привычно: поправили пряжку, проверили ножны короткого ножа, прошлись по собранным волосам и заново затянули шнурок, удерживающий светлую связку на затылке. Затем Эйра села на табурет, подтянула к себе сапоги и принялась за шнуровку. Я лежал под одеялом и смотрел, чувствуя между нами ту самую вчерашнюю гладкую вежливость, как поверхность хорошо выведенной пластины, под которой глаз уже ничего различить не может. Она заметила мой взгляд, замерла с ремешком в пальцах, едва улыбнулась и закончила затягивать узел.

— К Ильзе? — спросил я.

— Да. Она велела прийти до первого боя, чтобы успеть подать бумаги вместе с утренней почтой Дома Цехов.

Эйра поднялась и снова подошла к окну. За ставнями медленно светлело, где-то внизу смотритель отодвигал засов, и дверь отозвалась стоном. Я отбросил одеяло, сел на краю кровати и потёр лицо ладонями. Взгляд сам нашёл сундук у стены. Вчера Эйра спрятала туда сложенный лист с тёмной полосой печати, судя по всему принесенный от человека, к которому её отправила Ильза. Вопрос уже стоял у меня на языке, оставалось только выпустить его наружу, после чего утро наверняка получило бы иное течени, но я промолчал.

Эйра обернулась от окна.

— Увидимся вечером?

— Увидимся. Если вернёмся поздно — не переживай.

Она кивнула, постояла ещё мгновение, словно ожидала продолжения, затем подошла ближе и коснулась губами моей щеки. Прикосновение вышло коротким и осторожным. Затем отпрянула и подошла к сундуку, открыла его и достала бумагу. Затем направилась к двери. У двери вновь снова улыбнулась, уже одной стороной рта, накинула плащ и вышла. Шаги прошли по коридору, стихли на лестнице, потом внизу скрипнула дверь.

Я посидел на кровати, глядя на закрытый сундук, после чего оделся и спустился в общую залу.

Торн уже собирался уходить. Он сидел за длинным столом, затягивая ремень на культе, рядом лежал кусок хлеба с сыром и кружка остывшего отвара. Вид у него за последние сутки изменился так заметно, что это наверняка увидели все: плечи расправились, взгляд обрёл прежнюю цепкость, движения стали собранными, и даже одежду он поправлял с той придирчивостью, которая возвращается к человеку вместе с ощущением цели. Вчерашний разговор о руке перестал быть пустым утешением, сегодня у Торна имелся адрес мастера, путь через Улицу Свечей и конкретная работа, которую предстояло начать с воскового слепка. Алекс ел кашу и поглядывал на него поверх миски, Ульф держал ладони вокруг кружки с тёплым молоком, Пых сидел на его плече и сонно трещал, уткнувшись мордой в светлые волосы великана.

— Если Дитмар закончит со мной раньше полудня, попробую отыскать вас в Заречье, — сказал Торн, поднимаясь. — Возле Кожевенного моста людей много, однако троих пришлых с огненной мышью заметить можно издалека.

— Там мы друг друга потеряем, дружище, — отозвался я, придвигая к себе хлеб. — Заречье раскинулось вдоль Морры на добрую версту, а после контор мы уйдём за следом состава и можем оказаться у самых плавилен за Валом. Сделай лучше другое. Загляни к Крепину, скажи, что пришёл от меня, и посмотри на его малую наковальню. Если рука попросит молота, возьми ручник и начни привыкать к левой. Старик обрадуется живому мастеру во дворе, его мальчишки увидят полезное, да и тебе день пойдёт на пользу.

Торн задумался, глядя на свою левую ладонь. Пальцы медленно согнулись, словно уже обхватывали рукоять. Он поднял глаза и коротко кивнул, затем закинул плащ на плечо, помахал нам здоровой рукой и направился к выходу. Возле двери Торн остановился, проверил перевязь ещё раз, затем вышел на улицу.

Я проводил его взглядом и почувствовал облегчение: в Соль-Арк он въехал человеком, который на вопрос о ремесле сумел выговорить лишь то, что помогает мне во всём, теперь же сам шёл к резчику за новой кистью, после чего собирался встать у чужой наковальни и заново учить собственную руку.

Из кухни появилась кухарка, та самая ширококостная женщина с красными ладонями и вечно сбившимся чепцом. В одной руке она держала большую румяную булку, в другой — вторую, завёрнутую в чистое полотно. При виде Ульфа её лицо расцвело, и шаг сделался такой лёгкий, словно пол под ней внезапно выровняли.

— Вот тебе обещанная, голубчик, прямо из печи, — объявила она, положив булку перед великаном. — Эту съешь сейчас, покуда корочка поёт, вторую возьмёшь с собой, в дороге человек голода подстеречь вовремя никогда не может.

Она протянула свёрток, потрепала Ульфа по волосам и задержала ладонь у него на макушке чуть дольше обычного. Ульф широко улыбнулся.

— Спасибо, Марта. Утром в доме вкусно пахнет, потому что Марта печёт хорошо.

Кухарка просияла так ярко, что предрассветная лампа рядом с ней показалась тусклой, вытерла руки о передник и покачала головой.

— Ешь уж, мастер похвальный. От добрых слов булка сама себя не съест.

Она развернулась, прошла к кухне, качнув широкими бёдрами, и скрылась за дверью, оставив после себя запах горячего теста. Я посмотрел на Ульфа.

— Ого, старина. Гляжу, ты уже успел узнать её имя.

— Марта добрая, — сообщил он с достоинством и приподнял булку обеими руками, показывая нам золотистую корочку. — Марта кормит вкусно и даёт Пыху печёные семечки, когда смотритель уходит считать комнаты.

Пых мгновенно проснулся, сорвался с плеча, вцепился в край булки передними лапами и вырвал кусок размером с собственную голову. Ульф ахнул. Огненная мышь отскочила к дальнему краю стола, прижала добычу к груди и принялась жевать с такой поспешностью, будто за ней гнался весь Дом Сильных.

— Пых! Я бы тебе дал. Воровать нехорошо, даже когда булка пахнет вкусно. Теперь жуй медленно, подавишься, и Алекс будет ругаться на Ульфа за то что Ульф балует!

Пых повернулся к нему боком, прикрыл хлеб хвостом и продолжил есть. Я улыбнулся и налил себе компота.

— Ну что, Ульф, пойдёшь сегодня с нами? В Заречье будет тесно, грязно и наверняка суетно. Можешь остаться здесь, помочь смотрителю с ящиками или пострагать рыбок.

Ульф сразу покачал головой.

— Ульф пойдёт с Каем. Каю с Ульфом будет спокойнее, потому что там много незнакомых людей, мостов и воды. Алекс тоже пойдёт, только Алекс тонкий, его толпа может сбить с ног…

— Спасибо, старина. С тобой мне и вправду спокойнее.

Пых доел украденный кусок, облизал передние лапы, пробежал по столу и нырнул Ульфу за ворот, откуда наружу высунулся только короткий светящийся хвост. Великан бережно поправил рубаху, чтобы зверьку хватало воздуха, затем взялся за булку уже обеими руками.

Алекс тем временем придвинул к себе пустую тарелку и ногтем начертил на столешнице воображаемую линию маршрута. Делал он это уверенно, рассуждая о Заречье так, словно годами закупал там сырьё и сейчас собирался проверить давних поставщиков.

Я посмотрел на него внимательнее. В Башне Целителей Алекс двигался так, словно любая дверь принадлежала чужому хозяину и за каждой полагалось сперва получить разрешение. В Соль-Арке он уже сам выбирал, куда войти, кому задать вопрос и на какой полке однажды будут стоять его сосуды. Даже осунувшееся лицо выглядело моложе, когда он говорил о деле.

— Ты поменялся, — сказал я.

Алекс доел последний кусок, замер с ложкой возле тарелки и поднял глаза.

— Серьёзно? Сам ничего такого за собой не приметил.

— Воспрял весь. Я тебя таким за пять лет ни разу не видел. Соль-Арк будто пришёлся тебе по вкусу: ходишь по лавкам, считаешь товар, договариваешься с аптекарями, теперь уже прокладываешь путь через Заречье с видом хозяина, который решил расширить поставки.

Алекс нахмурился, обдумывая услышанное.

— Каким же именно я стал по-твоему?

— Энергичным. Даже счастливым временами.

Он отвёл взгляд к очагу и повёл плечами.

— Я всегда хотел увидеть столицу. Здесь алхимия живёт в каждом квартале, пусть половина людей продаёт чужую работу под дорогой печатью. Покупателей хватает, сырьё идёт со всего королевства, а за хорошее решение готовы платить. Мне по душе место, где редкий состав способен прокормить человека, вместо того чтобы лежать в коробе и ждать единственного больного на три деревни.

— Я рад, Алекс. Правда рад, что тебе здесь нравится.

Он промолчал. Только что лицо у него было живым, в глазах держался интерес, теперь взгляд опустился к столешнице, а пальцы с въевшимися пятнами медленно сомкнулись вокруг ложки.

— В чём дело? — спросил я.

Алекс посмотрел на Ульфа. Великан шептал что-то Пыху за воротом, объясняя, что вторую булку развернут возле моста и поделят по справедливости. Рыжий снова опустил глаза.

— Сам толком не знаю, — произнёс он растерянно. — Просто подумал о том, что будет дальше.

Я придвинулся ближе. Алекс поднял голову, и в его взгляде впервые появилось чувство, которое прежде рядом с ним почти не встречалось: страх перед будущим, успевшим приобрести желанные очертания. Мы пришли сюда ради Сердца Владыки и человека, который собирался втянуть его силу в свои меридианы. Алекс говорил о короле тем голосом, каким поминал всадников, уничтоживших Край Пены. Вся наша дорога упиралась в Теодорика. Теперь столица дала Алексу возможность представить собственный двор, покупателей, полки с составами, людей, которые станут приходить к нему по имени. После королевского обряда или его смерти — всё это могло исчезнуть вместе с нами.

Алекс спрятал глаза, словно его уличили в слабости.

Я снова глянул на Ульфа. Он был своим до глубины, слышал настроение лучше многих умников и принимал чужую боль целиком, только разговор о короле, мести и жизни после неё требовал другого часа.

— Эй, — тихо сказал я Алексу. — Пока об этом не думай.

Лекарь продолжал смотреть в стол.

— Легко сказать.

— Всё равно пока не думай. До этого дня нам ещё нужно добраться. Когда доберёмся, решим, что делать после.

Он медленно кивнул и тяжело поднял голову.

Ульф перестал шептаться с Пыхом и посмотрел на него.

— Алекс грустный.

Рыжий усмехнулся.

— Только что был весёлым, теперь вот грустный. С людьми такое случается, Ульф.

— Ульфу нравится весёлый Алекс. Когда Алекс весёлый, от него тепло идёт, как от маленького огонька. Пых тоже тёплый, только Пых кусается и ворует булку.

Алекс рассмеялся, запрокинув голову, и смех вышел лёгким, почти мальчишеским. Я снова поймал себя на удивлении. Ульф удовлетворённо кивнул, словно именно такого результата и добивался, а Пых высунул морду из-за ворота и недовольно треснул.

— Ну так что, — спросил Алекс, поднявшись из-за стола, — пойдём по делам, пока я снова весёлый и готов пожертвовать этим редким состоянием ради дубильной жижи?

— Пойдём. Сначала зайдём в конторы возле Кожевенного моста и возьмём след долговой бумаги. Оттуда ты поведёшь нас к тому составу, о котором толковал вчера. Путь закончим у кожевников и найдём Джулию.

Я произнёс это спокойно, запоминая порядок.

Из Пояса мы спускались вместе с пробуждающимся городом. Улицы сперва шли между каменными домами, где хозяева открывали ставни и выставляли товар на выносные столы, затем дома стали ниже, верхние этажи нависли над проходами, а мостовая под ногами покрылась тёмными влажными пятнами. Через несколько кварталов исчезли стеклянные окна. Канавки вдоль стен расширились, в воде поплыли щепки и серые хлопья, от которых поднимался жирный блеск. Воздух менялся постепенно, набирая сырость от близкой Морры, и вместе с сыростью приходили новые звуки: удар водяных колёс, скрип осей, визг пилы, которую тянуло вверх и вниз невидимое течение.

Подол встретил нас тесным движением. Возы шли почти вплотную, колёса попадали в старые желоба на мостовой и катились по ним, словно по направляющим. В одном везли связки дубильной коры, уложенные выше головы возчика, следующий тянул бочки с известью, обвязанные мокрыми верёвками, дальше два мальчишки толкали ручную тележку с мешками костяной муки. Над улицей висел пар от открытых котлов, оседал на стенах и стекал по кирпичу. Между колёсами бегали собаки, сборщики тряпья шарили палками в сточных канавах, лодочники возле спуска к воде выкрикивали цену перевоза, стараясь перекричать мельничные колёса.

Впереди, за крышами последнего ряда складов, открылась Морра. Река шла широко и быстро, несла тёмную воду с белыми рваными гребнями, разбивавшимися о каменные быки моста. Кожевенный мост лежал поперёк течения. Его настил подняли высоко над водой, опоры одели в серый камень, а по краям тянулись перила из толстых брусьев, истёртых ладонями и тележными боками. Два встречных воза расходились на нём впритирку. Погонщики ругались, колёса грохотали, под копытами плескалась жижа, которую никто уже не отличал от речной воды.

За мостом начиналось Заречье.

С западного берега оно казалось длинным низким пожаром. Белёсый пар стлался над крышами, местами его протыкали чёрные трубы, из которых тянулся дым. Ближе к воде вращались колёса мельниц, тяжёлые лопасти входили в Морру и поднимались, роняя целые пласты воды. За ними виднелись лесопильные дворы с высокими штабелями брёвен. Дальше теснились крыши дубилен, между которыми поднимались рамы с натянутыми кожами, похожими издали на выцветшие паруса. Земля и стены имели один ржаво-бурый оттенок, только возле красилен по камням шли яркие потёки, и один слив окрашивал прибрежную воду в синий цвет.

Запах ударил ещё на подходе к мосту.

Сперва в нос вошла кислая дубильная жижа, следом горло обожгла известь из зольников, затем откуда-то снизу потянуло варёной костью. Алекс вскинул рукав и прижал ткань к лицу. Так он прошёл первые сто шагов, щурясь и дыша ртом, после чего вдруг опустил руку и начал втягивать воздух.

— Ради дела я готов терпеть многое, — проговорил он гнусаво.

— О чём ты?

— Запахи здесь отвратительные, зато среди них попадаются интересные экземпляры. Вон оттуда тянет муравьиной протравой, дальше работает щёлочной котёл, возле реки кто-то сушит белый осовец рядом с дубильной корой. Я жертвую удобством и пытаюсь понять, где начинается след нужного состава.

Я положил ладонь ему между лопаток и хлопнул. Алекс качнулся вперёд, бросил на меня сердитый взгляд, затем снова принюхался с выражением мученика, добровольно взошедшего на помост ради алхимического знания.

Чем ближе мы подходили к воде, тем яснее становилось движение товаров. Возы с Заречья тянули на запад кору и бочки, тележки везли кожу, люди несли корзины с костяной мукой, плотно закрытые мешковиной. Обратный поток выглядел почти пустым. К восточному берегу возвращались порожние телеги, подёнщики и писцы с сумками под плащами. Товар поднимался в Пояс, деньги уходили навстречу ему через книги и долговые бумаги, оседавшие в конторах у мостового схода. На сотне шагов настила город показывал весь свой обмен, хотя монет почти никто наружу не доставал.

У въезда на мост стояла будка с навесом. Двое простых мужиков в промасленных куртках собирали мостовой медяк с телег и пропускали пеших после короткого взгляда на обувь и руки. За ними держались четверо стражников с короткими копьями. Один носил синий кафтан, давно потерявший первоначальный цвет, остальные были одеты кто во что, и только одинаковые кожаные перевязи показывали принадлежность к страже. Чуть в стороне, возле каменного столба, стояли двое практиков. Их Ци ощущалась плотно и спокойно: у одного четвёртая ступень, второй добрался до пятой. Они следили за толпой с вниманием людей, которых держали здесь ради редких случаев, когда обычных копий уже мало.

Я положил на мокрую доску три медяка. Сборщик сгреб монеты, лениво посмотрел на Ульфа, задержал взгляд на моих руках и попросил поглядеть на бирку. Металлическая пластина Верхнего списка появилась у меня на ладони. Мужик сразу выпрямился и махнул проходить.

Один из практиков повернул голову.

— Гляди-ка, из Верхнего списка.

Я убрал бирку и двинулся дальше. Алекс нагнал меня через несколько шагов.

— Жетончик-то работает, смотри. Даже в этой грязи узнают.

— Пока работает нормально. Главное, чтобы однажды он не сработал против нас.

— Угу, — отозвался Алекс и спрятал руки в рукава.

На середине моста я почувствовал Ци.

В Поясе её приходилось собирать тонкими нитями. Триста тысяч человек столетиями втягивали энергию в дыхание, ремесло и собственные тела, камень удерживал остатки, очаги сжигали их, а улицы оставались пустыми, словно давно отработанная шахта. Над Моррой пространство жило. Вода несла мягкую Инь-Ци, текучую и холодную, мельничные колёса поднимали её вместе с брызгами, после чего поток расходился по мокрому дереву и каменным опорам. Рядом держалась тяжёлая Земля от речного ила, глубже ощущались слабые металлические отголоски, принесённые водой из предгорий. Даже Огонь присутствовал в дыме дальних плавилен, рассеянный и грязный, пригодный для усвоения лишь после очистки.

Я замедлил шаг и посмотрел вниз, туда, где течение билось о бык и закручивалось воронкой. Место подходило для Древнего Духовного Камня. Поглощать кристалл можно было и в комнате «Трёх Балок»: мой Костный Очаг втягивал бы энергию, меридианы принимали её, Очаг Равновесия разделял холодную и огненную составляющие. В закрытом доме весь процесс ложился на внутренний резерв. Камень отдавал бы плотную Ци рывками, тело тратило бы собственную силу на их усмирение, а восстановление между толчками растягивалось бы. Здесь внешний поток подхватывал бы движение, снимал часть давления с каналов и заполнял разрежение вокруг тела. Вода помогла бы удерживать Инь, дым дальних горнов поддержал бы Огонь, а Земля из речного ила дала бы Костному Очагу опору. При такой среде кристалл усваивался бы ровнее, и риск внутреннего ожога падал.

Я запомнил каменную площадку возле третьего быка, к которой вела служебная лестница с западного берега. Ночью там наверняка пусто. Если удастся договориться с мостовой стражей или пройти после смены, можно будет провести первую долгую сессию.

За мостом запах сделался гуще. Настил спускался к берегу, где вода шла по желобам под дворы. Справа работала костеварня. Через распахнутые ворота виднелся огромный чёрный котёл, под которым горел низкий огонь, двое работников переворачивали в мутной жидкости крупные кости. У стены лежала куча суставных головок. Из трубы валил жирный дым.

Ульф замедлил шаг.

Улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел во двор костеварни, затем перевёл взгляд на соседнее здание и крепче прижал ладонь к груди, придерживая Пыха.

— Здесь мёртвых много, — сказал он. — Они лежат. Совсем тихо лежат.

Я продолжил идти рядом и промолчал. На погосте мёртвые у него стояли и смотрели, здесь лежали. Значит, увиденное им подчинялось какому-то правилу, в нём существовали положения, состояния и, возможно, различия между теми, кто сохранил себя, и теми, от кого остался один след. Костеварни получали сырьё с боен, однако среди костей у стены попадались явно слишком тонкие для скота. Возможно, сюда свозили останки из старых могил, из лечебниц или из общей ямы, после чего вываривали жир и перемалывали кость в муку.

Я посмотрел на Ульфа. Он шёл с опущенной головой, осторожно обходя места, где для остальных лежала пустая мостовая. Если всё это происходило взаправду, его способность могла однажды привести нас к человеку, которого уже никто живым найти не сумеет. Через мёртвых можно проверять смерть, отыскивать место гибели, спрашивать о пропавших. Я понятия не имел, слышит ли Ульф слова, видит ли лица, способен ли отличить древний след от свежего и вообще правда это все или вымысел, но мысль о том, что рядом со мной много лет жил человек с таким даром и считал его обычной частью мира, вызывала растерянность. Разговор требовался долгий, спокойный, без чужих ушей и попытки сразу превратить увиденное им в полезный инструмент.

Пых высунул морду из-за ворота, тихо пискнул и потёрся об Ульфову шею. Великан погладил его одним пальцем, после чего шаг стал ровнее.

Возле восточного схода толпа уплотнилась. Здесь встречались мостовые носильщики, писцы и хозяева дворов, пришедшие получить деньги за отправленный товар. Одни держали дощечки с цифрами, другие прижимали к груди футляры, третьи спорили прямо на ходу, перекрикивая плеск колёс. Над дверями висели маленькие знаки менял: ладонь с монетой, два сцепленных кольца, раскрытая книга, весы с одной пустой чашей. Люди входили по одному и выходили быстро, пряча бумаги глубже под одежду. Возле решётчатых окошек стояли короткие очереди, где богатый приказчик мог оказаться плечом к плечу с кожевником, чьи руки навсегда пропитались бурой краской.

Конторы занимали почти сотню шагов вдоль западного схода Заречья. Восемь или десять низких дверей теснились одна возле другой, каждая была окована железом и имела узкое окошко с решёткой. Названий почти нигде не писали. Вместо вывесок висели знаки, понятные здешним людям, а за решётками темнели полки с книгами. Я ожидал увидеть богатые палаты, охрану в дорогих кафтанах и хозяев с перстнями. Но настоящая власть сидела в тесной комнате за щелью, водила пером по строке и могла одной записью удерживать чужой дом пять месяцев.

Алекс остановился рядом.

— Меняльные конторы, значит, — произнёс я тихо.

— То, без чего здесь ничего уже не движется. Кора попадает на телегу раньше, долг появляется ещё раньше, а тот, кто записал долг, получает власть над обоими берегами. Вот она, настоящая сила.

Ульф нахмурился и оглядел двери.

— А что такое меняльная контора?

Мы с Алексом повернулись к нему. Пых глубже спрятался за ворот, оставив наружу два блестящих глаза.

Я подумал немного.

— Представь, старина, что человеку нужен новый молот, а денег у него сегодня мало. Здесь ему дают монеты и записывают, сколько он должен вернуть после работы. Потом человек трудится, приносит долг обратно, и за это платит сверху.

Алекс подхватил, показывая на закрытую решётку:

— А если человек долг вернуть не сумел, бумагу продают другому хозяину. Новый хозяин получает право ждать плату, требовать имущество или мешать распоряжаться двором. Бумага ходит между людьми и всё это время помнит, кто кому обязан.

Ульф поразмыслил, затем медленно кивнул.

— Значит тут продают надежду!

Алекс посмотрел на меня. Я усмехнулся.

— Лучше мы всё равно не объясним.

Ульф указал на ближайшую дверь со знаком раскрытой книги.

— Тогда спросим там, кто купил надежду для Виго.

Мы направились к решётчатому оконцу.

Очередь возле первой двери двигалась быстро, потому что людей внутрь почти не пускали. Над решётчатым окошком висела медная пластина с именем Лукаса Мозеля, а ниже мелкими буквами значилось, что контора ведёт учёт обязательств ремесленных дворов. Перед нами кожевник передал в щель свёрнутую бумагу вместе с холщовым мешочком, дождался короткого звона пересчитываемой монеты и отошёл, пряча полученную дощечку за пазуху. Я занял его место и постучал по решётке.

Заслонка отъехала всего на ладонь. За ней показалось молодое лицо приказчика с белёсыми ресницами и воспалёнными от книжной пыли глазами.

— По какому делу?

— Ищем обязательство оружейника Виго из Медного Ряда. Цех передал долг стороннему держателю около трёх месяцев назад, а возражение по делу ушло отсюда в Приказную Избу погостного учёта. Нам нужно имя человека, подавшего бумагу.

Приказчик посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на Ульфа, загородившего половину очереди, и потянул заслонку обратно.

— Про чужие бумаги здесь не сказывают. Обращайтесь к держателю, коли знаете держателя, либо приносите распоряжение суда с печатью.

— За полезную услугу я готов заплатить.

Заслонка остановилась. Молодой человек снова показал лицо, и теперь в нём проступило раздражение.

— Вы предлагаете мне плату за то, чтобы я чесал языком о деле, доверенном конторе. За подобную услугу Лукасу Мозелю хватит одного дня, чтобы выставить меня за дверь, а держателю бумаги хватит одной ночи, чтобы язык мой перестал помещаться во рту. Серебро ваше оставьте при себе, мастер. Оно пригодится, когда станете покупать сведения у того, кому собственное место без надобности.

Заслонка закрылась, ударив по раме с неожиданно громким стуком. Человек позади нас кашлянул и переступил ближе, давая понять, что разговор окончен. Мы отошли к следующей двери, над которой висела жестяная ладонь с зажатой монетой.

— Строгий, — заметил Ульф. — Ульф бы язык резать никому не стал. Без языка кушать трудно.

Вторая контора носила имя Гуды Скупой, выведенное белой краской на чёрном косяке. За решёткой сидела женщина лет пятидесяти, тяжёлая в плечах, с собранными под платком седыми волосами. Кожа на её руках до локтей сохранила бурый оттенок, ногти были короткими и плоскими, а на запястьях темнели старые следы от щёлока. Перед тем как сесть за книги, Гуда, если это была все таки она, наверняка много лет стояла у дубильных чанов, и прежнее ремесло въелось в неё глубже любой краски. Я подумал о том, что карьеру она сделала занятную: начинала среди мокрых шкур, а теперь держала бумаги на тех, кто продолжал таскать шкуры мимо её окна.

— Гуда Скупая? — спросил я.

— Ей и останусь, пока смерть другое имя не даст, — ответила женщина, продолжая водить костяной палочкой по строкам. — Говори. Очередь за тобой растёт.

Я повторил историю Виго и попросил указать контору, через которую прошло возражение. Гуда выслушала, провела ногтем под последней записью и только после этого подняла голову.

— К делу ты отношения не имеешь. Долг принадлежит своему держателю, двор живёт по цеховому присмотру. Скажу тебе лишнее слово, после чего получу неприятности сразу с обоих берегов. Выходит скверный заработок.

Я помолчал, разглядывая её лицо. Серебро здесь уже отвергли. Оставалось придать собственной просьбе такой вес, чтобы молчание показалось ей опаснее разговора.

— Я пришёл в столицу по делу, известному Серому Дому, и нахожусь в Верхнем списке, — произнёс я спокойно. — Дознаватель лично вёл моё дело, а оседлая грамота выдана по ходатайству Железного Кулака. Мне требуется мастерская, где разрешена работа с плотными потоками Ци. Виго остаётся единственным человеком, способным распорядиться подходящим двором, поэтому его судьба касается уже моего ремесла. Помощь конторы будет оценена по достоинству людьми, которые ценят быстро выполненную работу.

Гуда отложила палочку, прислонилась к спинке стула и оглядела меня с такой основательностью, словно решала, сколько доброй кожи выйдет из принесённой туши.

— Серый Дом сюда ходит, милок. Ходит, задаёт вопросы, ставит печати, потом поднимается обратно по лестницам. Я остаюсь возле этого окна и каждый день встречаю людей, которых его печати сделали только беднее. Корона висит над городом уже много веков, а мои книги кормят меня сегодня. Восьмая ступень тоже хорошая вещь, пока человек стоит посреди площади и вокруг хватает места. Здесь у меня решётка, закон и десятки держателей, которые принесут бумаги в другую контору, едва прослышат, что Гуда продаёт чужие имена за красивые слова. Деньги мне и так платят, а ваши могут испортить всё дело целиком.

Она взяла палочку и снова опустила глаза к книге. Я почувствовал, как привычный шов, которым мне удавалось вскрывать столичную бюрократию, уходит из-под пальцев. В Поясе чиновник боялся упоминания Серого Дома, квартальный любил звон серебра, цеховой писец оглядывался на собственное место. За Моррой же люди жили возле денег и ежедневно видели, как власть приходит к ним просителем. Моя ступень оставалась записью на металлической бирке, пока я стоял перед решёткой, а обещанная благодарность Короны звучала здесь пустым векселем.

Алекс подошёл ближе и положил ладонь на край оконца.

— Почтенная Гуда, мы поняли вас и от чужой бумаги отстанем. Я всё равно хотел задать один вопрос по собственному делу, если позволите. Мне нужен поставщик крепкой дубильной вытяжки, которая проходит второй отстой без известковой мути. В Поясе такую продают втрое дороже, причём переливают из здешних бочек. Я собираюсь работать с составами для пропитки жаровых сосудов и хочу вести закупку прямо от двора. Кто сейчас ссужает кожевникам под осеннюю кору и принимает часть расчёта готовой вытяжкой?

Костяная палочка застыла над строкой. Гуда снова подняла глаза, теперь уже на Алекса.

— Второй отстой тебе для чего? В жаровую пропитку идёт первый, он крепче.

— Первый тянет соль из плохо промытой кожи и даёт осадок при нагреве. Для обычного клея это терпимо, в сосуде возле печи осадок пойдёт пузырями. Мне нужна вытяжка после холодного отстоя, причём кора должна лежать меньше года. Старое сырьё темнеет и забивает запах состава, а я работаю носом.

Гуда опёрлась локтями о стол.

— Кору нынче держит двор братьев Руг, только сами они вытяжку делают грязно и воду берут ниже красильного слива. Возьми сырьё у них, отвези к вдове Пелле на Мокрой стороне и скажи, чтобы ставила в верхнем чане. Пелла платит за кору после продажи кожи, поэтому зимой сидит в долгах, а к лету у неё лучшие бочки на всём берегу. Ссуду ей ведёт контора Мозеля, того самого, где вам только что заслонкой по носу дали. В делах он сухарь, зато меру пишет честно.

Алекс кивнул с таким видом, будто получил именно тот ответ, за которым пришёл.

— Благодарю. Тогда ещё уточню: Пелла отдаёт вытяжку по весу сырья или по готовой мере? Если по сырью, вода ляжет на покупателя, и цена получится дурная.

— По готовой мере, коли принесёшь свою тару и дождёшься, пока старшая дочь перемешает чан. — Гуда прищурилась, разглядывая его пятнистые пальцы. — Ты про кожевенное говоришь так, будто сам у мездрильного стола вырос, а руки у тебя травами пропитаны. Лекарь, что ли?

Алекс улыбнулся.

— Угадали. Алхимик и лекарь. Заречье для моего ремесла ценнее половины чистых лавок Короны, хотя наверху об этом предпочитают вспоминать только при расчёте прибыли.

Гуда усмехнулась, и глубокая складка возле рта разгладилась.

— Слышишь, рыжий, мне уже нравится, как ты смотришь на этот берег. Большинство приходит сюда с рукавом у носа, берёт наше сырьё и потом рассказывает покупателю, будто состав родился в саду под солнечным светом. Ты хотя бы понимаешь, откуда ноги растут. Ладно, помогу тебе ради будущей торговли, а твоему приятелю — за компанию.

Она повернула голову в сторону ряда дверей и показала костяной палочкой на узкую контору со знаком двух скрещённых перьев.

— Такие бумаги ведёт Эмиль Вица. Он один здесь берёт чужой цеховой долг, потому что верит в бумагу даже тогда, когда её хозяина уже считают покойником. С ним говорите осторожно: Вица слышит будущую прибыль раньше, чем человек успевает придумать собственное предложение.

Её взгляд скользнул по мне и снова вернулся к Алексу.

— Вы очень нам помогли, почтенная Гуда, — сказал он и склонил голову с той учтивостью, которую, должно быть, перенял ещё в Башне Целителей. — Когда придёт время закупать вытяжки, я вспомню каждое ваше слово.

— Иди уже. Разболтаешь кому про мои разговоры — найду по запаху трав, хоть в Короне спрячешься.

Мы отошли от окна, пропуская вперёд подёнщика с узелком монет. Я шагал рядом с Алексом и некоторое время молчал, всё ещё прокручивая случившееся.

— Хорошая работа, — сказал я наконец. — Ты за несколько минут добился того, чего мне не дали ни деньги, ни Верхний список. Как ключ подобрал?

— Ты ведь заметил её руки.

— Бывшая кожевница. Лет двадцать у чанов простояла.

— Вот и ответ. Люди охотно говорят о деле, которое знают до боли в пальцах, а прежнее ремесло с возрастом становится ещё дороже. Особенно когда нынешние посетители видят перед собой одну контору и забывают человека, который когда-то таскал мокрые шкуры.

— Ностальгия, значит.

— Она самая. Гуда сидит за книгами, хотя до сих пор слышит по запаху, сколько кора лежала в воде. Мне оставалось показать, что этот язык я тоже понимаю.

Я хлопнул его по плечу.

— Урок принимаю. Отличная работа, старик. Пойдём к Вице, пока Гуда не передумала считать нас своими.

Контора Эмиля Вицы стояла через четыре двери. Над входом висела тёмная дощечка, где серебряной краской вывели имя хозяина и приписали: «обязательства, переуступка, доверенный расчёт». Дверь выглядела крепче соседних, возле косяка имелось второе оконце на высоте колена, через которое, видимо, принимали запечатанные сумки. Очереди здесь не было. Люди проходили мимо чуть быстрее, а один кожевник, увидев знак перьев, сплюнул в канаву и перешёл на другую сторону прохода.

— Может, ты и с этим поговоришь? — предложил я. — У тебя сегодня хорошо выходит выторговывать сведения.

Алекс качнул головой.

— У Гуды ключом стала старая кожевня. Я всего лишь использовал наблюдение, которому научился, глядя, как ты склоняешь людей к разговору. Теперь очередь возвращается к тебе.

— Удобно устроился.

— Умный человек всегда удобно устраивается возле сильного, — сухо заметил Алекс. — Ты ведь пять лет терпел меня рядом и до сих пор не выгнал.

Я толкнул дверь. Она отворилась бесшумно, и мы вошли в узкую приёмную, отделённую от кабинета дубовой перегородкой. Здесь пахло воском и сухой бумагой. За решёткой сидел старик в тёмном кафтане, тщательно застёгнутом до горла. Волосы он зачёсывал назад, бороду подстригал ровно по линии подбородка, а ногти его среди грязной слободы выглядели так чисто, словно каждое утро их чистил отдельный слуга. На столе лежала одна раскрытая книга, возле неё стояли песочница и весы под стеклянным колпаком.

Старик закончил строку, промокнул перо и только после этого посмотрел на нас.

— Эмиль Вица. Вы по делу?

— По будущему делу, если всё сложится удачно, — сказал я. — Меня зовут Кай, это Алекс и Ульф. Мы открываем в Поясе кузнечно-алхимический двор, поэтому скоро нам понадобятся люди, способные вести обязательства по поставкам. Металл в столице дорог, сырьё для составов ходит через несколько рук, а ждать расчёта до окончания заказа порой приходится месяцами. Нам сказали, что вы занимаетесь переуступкой цеховых долгов и умеете находить выгоду там, где другие видят одну пустую бумагу.

Вица оглядел одежду, руки и бирку, край которой виднелся возле моей груди. Взгляд задержался на пятнах Алекса, затем перешёл к Ульфу. Тот стоял смирно, держа свёрток с булкой обеими руками, и выглядел самым надёжным поручителем из всех возможных.

— Какой капитал вы собираетесь пускать в дело?

— Достаточный для хорошего двора в Медном Ряду и его оснащения. После открытия мастерской часть заказов будет связана с Короной. Нам потребуются отсрочки по редким материалам, а со временем мы сами сможем выкупать обязательства мастеровых, чью работу сочтём полезной.

Вица прикрыл книгу. Интерес появился в движении его пальцев: они сложились домиком возле песочницы.

— Вы уже присмотрели подходящего человека с долгом?

— Оружейник Виго. Его обязательство Дом Цехов переуступил стороннему держателю, после чего тот подал возражение против признания должника умершим. Двор остаётся под присмотром. Я хочу найти Виго и разобраться с долгом так, чтобы расчёт прошёл законно. Если нынешний держатель пожелает продать бумагу либо согласится на иную сделку, оформление проведём через вашу контору.

Вица выслушал и постучал ногтем по стеклянному колпаку весов.

— Имени держателя вы от меня не получите. Закон запрещает раскрывать доверенную запись постороннему лицу, совесть в моём возрасте тоже приобрела привычку просыпаться вовремя. При этом вокруг имени лежат обстоятельства, доступные для разговора, если будущий клиент понимает цену сведениям и сохранит название моей конторы при себе до заключения сделки.

Я достал серебряную монету и положил в выдвижной лоток. Вица подтянул его к себе, проверил монету на весах и убрал в ящик стола.

— Когда выйдете на держателя и сумеете договориться, вернётесь сюда, — произнёс он. — Я оформлю уступку либо погашение, сниму копии для цехового присутствия и проведу расписку через Палату Учёта. До этого дня обо мне в разговорах вокруг Виго лучше не упоминать.

— Естественно.

Старик провёл ладонью по закрытой книге.

— Долг Дом Цехов уступил с большой скидкой. Покупатель отдал около трети записанной суммы, поскольку взыскание считалось почти безнадёжным. Виго исчез, его смерть оставалась без свидетельства, а двор сохранялся за должником по праву присмотра. Такая бумага растёт на процентах и радует глаз в книге, хотя превратить её в живые деньги можно лишь при появлении самого мастера. Люди видели перед собой обязательство на сорок с лишним золотых, которое могло пролежать до их собственной могилы, и потому верили в него слабо.

— Держатель заплатил треть сразу? — спросил Алекс.

— Сразу. Оплату принесли мелким серебром, причём меди там хватило на отдельный мешок. Двое моих приказчиков считали монету около двух часов, поскольку деньги собирались понемногу и долго лежали в разных местах. Так платит человек, который вложил в бумагу всё, до чего сумел дотянуться.

Вица открыл книгу, нашёл страницу и прикрыл нужную строку ладонью.

— Бумагу ведёт женская рука. Запросы составлены одним почерком, уверенным и достаточно грамотным для человека из ремесленной среды. Сама держательница сюда не приходит, каждый раз присылает посредника. Посредник приносит запечатанный лист, ждёт ответа возле двери и уходит к Заречью.

— Она что-то спрашивала у вас? — произнёс я.

— Весной поступил запрос, допускается ли внесение долга частями от третьего лица. Я направил его в цеховое присутствие и получил ответ: порядок требует личного расчёта должника с предъявлением подлинного векселя. Частичное погашение чужой рукой законной силы не имеет. Ответ забрали через того же посредника. С тех пор новых вопросов по способу расчёта не поступало.

— Женщина пыталась найти человека, готового помочь Виго? — спросил Алекс.

Вица посмотрел на него поверх пальцев.

— За серебряный вы купили обстоятельства вокруг имени. Более ничего сообщить вам не могу.

Я подавил вздох. Имени мы так и не получили, однако серебряный принёс больше, чем две предыдущие попытки вместе. Я поблагодарил старика, повторил обещание провести будущую сделку через его контору, после чего мы вышли наружу и остановились возле перил, где над сточной канавой висел тёплый пар.

Мимо нас тащили бочку с дубильной вытяжкой. Возчик кричал, требуя освободить путь, колёса прыгали по доскам, и бурая жидкость выплёскивалась через край, оставляя на настиле дымящиеся пятна. Я дождался, пока телега пройдёт, и повернулся к Алексу.

— Знаешь, чего я теперь понять не могу? Нино описал человека в капюшоне невысоким и крепко сложенным. Крепин помнит Виго здоровяком с такими руками, что клещи в них выглядели игрушкой. Даже возраст не превратит подобного мужика в того, кто прячется возле ворот за углом. Выходит, к мастерской ходит кто-то третий.

Алекс задумчиво потёр подбородок.

— Человек после разорения способен рассохнуться сильнее, чем дерево у плохой печи. Спина сгибается, плечи уходят внутрь, одежда скрывает остаток роста. За десять лет Виго тоже мог стать иным, а Крепин рассказывает о нём через память, где друг до сих пор стоит молодым возле наковальни.

— Возможно, но разница всё равно велика.

Мы замолчали. Заречье жило вокруг с такой плотностью, что тишина существовала только между нами. С дальнего двора доносились крики работников, над мостом скрипел перегруженный воз, а над крышами кружили странные птицы, похожие очертаниями на ворон. Голые шеи изгибались над костлявыми телами, на крыльях торчали редкие жёсткие перья, и при каждом повороте стаи сверху сыпалась мелкая серая труха.

— Что это за птицы? — спросил я.

Ульф поднял голову и прижал свёрток с булкой к груди.

— Страшные. Если лечь и долго не двигаться, они спустятся и станут клевать. Сначала глаза.

Пых высунулся из-за ворота, увидел стаю и затрещал с такой яростью, что по Ульфовой рубахе пробежали искры.

Алекс долго следил за птицами, прищурившись.

— Редкий городской падальщик. Они селятся возле костеварен, где хватает тёплого пара и еды. Кажется, их зовут моррскими голошеями. В лечебных свитках упоминался их жир, только пользы от него почти нет, а добывать его желающих мало.

Одна из птиц опустилась на трубу, расправила облезлые крылья и уставилась вниз круглым белёсым глазом. Я вздохнул и снова посмотрел на ряд контор.

— Я вот о чём подумал, — сказал Алекс. — Здесь бумаги спрашивают лишь тогда, когда речь заходит о долге. Дом Цехов держит власть на том берегу, а сюда его писцы заглядывают ради сборов. Горн в Заречье можно поставить хоть завтра, нанять людей к вечеру и начать работу через день. Ланцо со своим стоянием останется в Поясе.

— И ты готов каждое утро дышать этим воздухом?

Алекс открыл рот, втянул запах костеварни и медленно закрыл его. Лицо стало пустым.

— Запах я терпеть не намерен.

— Вот и я о том же. Наш двор должен дать имя, которое услышат в Короне. Для этого ему придётся стоять наверху, иметь законное клеймо и принимать людей через ворота, возле которых заказчик не прикрывает нос рукавом. Заречье станет хорошим местом для закупки сырья, а мастерскую мы всё-таки откроем в Поясе.

Алекс посмотрел на дым над крышами, вздохнул и кивнул.

— Убедил. Пойдём дальше, пока мой нос ещё помнит, ради чего я сюда пришёл.

Мы двинулись вдоль контор к Дубильным дворам, оставляя за спиной дверь Эмиля Вицы и женскую руку, собравшую по крохам треть чужого долга.

* * *

Крепин с утра правил памятный нож, заказанный мучником для старшего сына, которому через седмицу предстояло войти в собственный дом. Работа выглядела простой: короткий клинок, широкая спинка и место под имя возле пяты. Мучник просил, чтобы нож прослужил до старости и однажды перешёл внуку. Крепин любил подобные заказы, потому что хорошая вещь заранее получала судьбу, и рука обычно сама находила нужную линию.

Сегодня пальцы дрожали уже пятую минуту.

Первая волна прошла, затем вернулась возле острия. Молоток коснулся стали боком и оставил на плоскости неглубокую вмятину. Крепин выругался себе под нос, положил инструмент и зажал заготовку клещами, однако дрожь перешла в запястье. Один мальчишка у мехов замедлил движение, второй перестал укладывать полосы и уставился на хозяина. Старик заметил их взгляды, сунул клинок в ящик с работой на правку и велел заняться углём.

Сам он вышел из-под навеса и сел на лавку возле стены. Утренний ветер прошёл по двору, остудил влажный лоб и шевельнул край фартука. Крепин разложил руки на коленях, наблюдая, как пальцы живут своей жизнью. Прежде такое случалось после долгого дня, когда приходилось держать клещи с рассвета до вечернего боя. Теперь солнце едва поднялось над кровлей.

«Отработал, значит», — подумал он.

Мысль восринилась спокойно. Смерть давно вошла в число знакомых вещей, которые ждут своего часа где-то за дверью. Но имя оставалось во внуке. Мальчишке исполнилось одиннадцать, и в этом году Крепин собирался впервые подвести его к малой наковальне, дать лёгкий молоток и показать, как металл отвечает на правильный удар. Дочь говорила про бондаря, потому что бондарное дело кормило надёжнее, однако внук всякий раз задерживался возле кузни и смотрел на огонь тем же взглядом, каким сам Крепин когда-то смотрел через плечо отца. Значит, дело продолжится. От этой мысли в груди становилось теплее, хотя нынешним утром тепло никак не могло разойтись по телу.

У ворот появилась гербовая сумка.

Человек Дома Цехов вошёл без спешки, остановился возле порога и поклонился. Крепин узнал его сразу. Зимой тот сидел на этой же лавке, держал на коленях лист и говорил о порядке таким мягким голосом, что после разговора старик несколько ночей просыпался от собственного сердца.

— Доброго утра, мастер Крепин. Позволите присесть? Я проходил по Ряду и решил проведать уважаемого человека.

Челюсти у старика стиснулись. Выставить посланника за ворота означало встретить оценщика уже завтра, а вместе с оценщиком во двор пришли бы книга нарушений и память о каждом просроченном взносе. Крепин подвинулся на лавке и показал на свободное место.

— Утро доброе. Присаживайтесь, коли пришли.

Человек прошёл через двор, по пути посмотрел на кровлю и задержал взгляд на мальчишках, которые делали вид, будто заняты углём. Гербовая сумка легла возле его бедра. Некоторое время оба сидели молча.

— Отвару желаете? — спросил Крепин, выдержав положенное время.

Из дома сразу донёсся голос жены:

— Кому там ставить? Я слышу, гости пришли!

— Благодарствую, хозяйку тревожить не станем, — громко ответил посланник, после чего повернулся к старику. — Я зашёл всего на малую минуту, хотел поглядеть, как живёт человек, чьё клеймо знает весь Медный Ряд.

— Давненько вы таким желанием не горели.

Посланник пропустил намёк и кивнул в сторону мальчишек.

— Хорошие у вас помощники. Работящие. Ещё немного учения, и цена им станет высокой. Старый мастер обязан оставлять после себя крепкие руки, иначе город каждое поколение начинает ремесло заново.

Крепин посмотрел на ребят. Один возился с заслонкой горна, второй уже успел вытащить спрятанную заготовку и теперь украдкой разглядывал испорченную плоскость.

— Всё никак не займусь ими как следует. Силы берегу для внука. Дочь хочет к бондарю отдать, а я надеюсь ещё показать ему железо. Если сейчас стану вкладываться в каждого подмастерья, до родной крови может уже не хватить.

— Понимаю, — сказал человек с сумкой, и голос его наполнился участием. — Заботы тянут силу хуже тяжёлых клещей. Дом Цехов потому и существует, чтобы мастеру было на что опереться в годы, когда собственные руки начинают уставать. Ваши два квартальных взноса когда-то перенесли без пени, потому что Совет помнил сорок лет честной работы. Мальчика у мехов вписали помощником по двору, хотя оценщик имел право посчитать его лишним подмастерьем. С кровлей тоже вышли по-доброму: треснувшую балку могли внести в нарушение и дать месяц на замену, а в книге оставили обычное замечание.

Крепин слушал, глядя на противоположную стену. Каждое слово звучало правдой. В этом и заключалась самая мерзкая часть разговора.

— С внуком хлопот выйдет ещё больше, — продолжил посланник. — Место у доброго бондаря сейчас ищут многие. Мальчик ваш заслуживает мастера с именем, а такой мастер сперва спросит, из какого двора пришла семья и уважает ли общий порядок. Тяжело нынче детям входить в ремесло, когда старшие оставляют после себя спорные записи. Жалко бывает смотреть, как хороший мальчик расплачивается за чужую несговорчивость.

Крепин сжал колени ладонями, чувствуя, как дрожь возвращается в пальцы.

Ему захотелось встать, взять посланника за ворот и выставить наружу. Виго сделал бы именно так. Тобиас Мех зимой вышвырнул этого человека со двора вместе с чистым листом и велел возвращаться с караулом, если хочется второго разговора. Крепин сидел на лавке и злился на собственную спину, на просроченные взносы, на треклятую балку над навесом, которую собирался заменить второй год. Ланцо взял его крепко и держал через каждую мелочь, без которой старый человек уже не мог представить завтрашнее утро.

— Вы зачем пожаловали, уважаемый? — спросил он, продолжая глядеть перед собой. — Скажите прямо, чтобы нам курицей вокруг прикорма не ходить. Я старый, времени у меня мало, у вас, поди, тоже день расписан.

Человек рядом тихо выдохнул с улыбкой.

— За прямоту вас и ценят, мастер.

Он расстегнул гербовую сумку, достал лист и положил между ними на лавку. Плотная бумага уже несла заголовок Дома Цехов, ниже шёл ровный текст о том, что мастер Виго, сын Ортвина, умер после разорения и покинул этот мир без наследников. Внизу оставили место для имени свидетеля и клейма.

— Подписи сегодня никто не требует, — произнёс посланник. — Оставлю лист до конца седмицы. Времени немного, но его вполне хватит человеку, который помнит, сколько Дом дал его двору и семье. Однажды приходит час вернуть часть заботы общему порядку. Решите спокойно, поговорите с хозяйкой, подумайте о внуке. В конце седмицы я зайду за ответом.

Он поднялся, поправил ремень гербовой сумки и поклонился. Крепин остался сидеть. Посланник прошёл к воротам, пожелал мальчишкам крепких рук и вышел на улицу. Его шаги растворились в утреннем грохоте Медного Ряда.

— Кто приходил? — крикнула жена из дома.

— По цеховому делу, — ответил Крепин. — Ты не выходи пока.

Он дождался, когда мальчишки снова взялись за работу, поднялся с лавки и унёс лист под навес. Бумага легла на верстак возле памятного ножа. Старик смотрел на свободную строку, где предстояло поставить имя, затем открыл дальний ящик, отодвинул моток проволоки и достал маленький свёрток.

Под старой тряпицей лежал гвоздь.

Короткий, длиной в мизинец, с круглой шляпкой и ровно сведённым остриём. Крепин выковал его в ту неделю, когда по Ряду впервые поползли слухи о смерти Виго. Тогда он пришёл в кузню ночью, разжёг малый горн и сделал всё по обычаю, чтобы у друга нашлось чем начать работу на новом месте. Гвоздь ждал пятый месяц. Крышки, куда его следовало вбить, так и не появилось.

Крепин положил железо на ладонь. Перед глазами возник внук, одиннадцатилетний, серьёзный, с острыми плечами под широкой рубахой. Этой осенью мальчик должен был впервые взять молот. За дверью скрипели мехи, памятный нож лежал с испорченной плоскостью, рука снова дрожала, и гвоздь подпрыгивал на коже мелко, почти беззвучно.

Старик положил его обратно и накрыл тряпицей.