Бумага с чужой пометкой лежала у меня под рубахой, и Алекс, шедший рядом, уже раскрыл рот, когда я коротко качнул головой и повёл взглядом по галерее, где ещё топтались мастеровые, а двое служек несли мимо нас корзину с остывшими петлями. Он видно понял сразу, сжал губы и убрал вопрос обратно. Торн посмотрел на меня и молча кивнул. Ульф оглянулся на всех по очереди с видом человека, который чувствует общее настроение, хотя врятли понимал причину, а Пых у него на плече сложил усы и перестал трещать.

— Дома всё разберём, — сказал я негромко. — Здесь стены могут слушать лучше людей.

Медный Ряд провожал нас обычным полуденным шумом. Где-то за оградой звенел молоток жестянщика, у лавки замочника спорили о цене, мальчишка тащил ведро с водой и расплёскивал половину на мостовую, а над крышами тянулся угольный дым, лежавший в воздухе плотной серой полосой. Ульф нёс мешок с инструментом, откуда торчала рукоять молотка, отполированная им до блеска сегодня утром. Металл бойка так и остался чистым. Великан ни разу за всю дорогу не переложил мешок на другое плечо, будто нёс не железо, а что-то, требующее особой бережности.

Эйра шла чуть впереди меня, и я довольно быстро понял, что она не смотрит по сторонам. Обычно она замечала всё подряд: как поставлена решётка на окне, как выведен угол кровли, где мастер поленился и посадил скобу не туда. Теперь взгляд её был устремлен под ноги и никуда оттуда не поднимался. Я догнал её и пошёл рядом.

— Ты как? — спросил я. — Из-за слов старшины?

Она не ответила. Торн позади нас отстал на несколько шагов, увёл Ульфа в сторону к лавке с ремнями и принялся рассматривать пряжки с таким видом, словно всю жизнь мечтал о хорошей пряжке.

— Скажи, — попросил я. — Не держи внутри. Я рядом и приму любой ответ.

Эйра вздохнула и посмотрела на меня. В светлых глазах стояло что-то тяжёлое, ещё не оформившееся в слова.

— Мне нужно всё обдумать, — сказала она. — Пока не знаю, что сказать. Или не хочу говорить.

— Понял.

Я улыбнулся, а она подошла ближе, коснулась плечом моего плеча.

— Не обижайся. Поговорим чуть позже, ладно?

Кивнул ей, и мы двинулись дальше.

Возле «Трёх Балок» из дверей вылетел мальчишка лет двенадцати, едва не врезался в Ульфа, отскочил от него как от стены, буркнул что-то невнятное и понёсся вниз по улице, придерживая под мышкой свёрнутый лист. Великан проводил его взглядом и почесал затылок.

— Быстрый какой. Ульф в его годы тоже быстро бегал. Потом вырос и стал бегать медленно, зато научился бить молотом сильно.

В общей зале смотритель поднялся из-за стойки прежде, чем мы дошли до середины помещения, и растянул губы в улыбке, которая у него обычно появлялась при виде оплаченного счёта.

— Мастер Кай! Слыхал, слыхал. Девять частей из десяти, вот как. У нас в Поясе такое не всякий год случается, а у пришлого человека и вовсе редкость превеликая. Дозвольте поздравить.

Алекс остановился посреди залы и посмотрел на него с сухим интересом.

— Мы вышли из Дома Цехов меньше часа назад и шли сюда прямым путём. Стало быть, у вас тут свой быстрый доносчик имеется, раз городские вести поспевают вперёд самих людей.

Смотритель немедленно опустил глаза в книгу постояльцев и перевернул страницу с крайней сосредоточенностью человека, который проверяет запись месячной давности.

— Обязанность моя такова, чтоб знать о постояльцах прежде, чем они сами расскажут, — пробормотал он, затем поднял голову и обвёл нас взглядом, будто спохватившись. — Только вы дурного не мыслите. Не ради слежки оно делается, а чтоб угодить вовремя, похвалить, где следует, услугу оказать, покуда о ней не попросили. Да и чем ещё смотрителю развлекаться, коли всю жизнь под одной крышей сидит?

Он усмехнулся криво, но в этой кривизне было больше правды, чем во всей предыдущей речи.

— Благодарю за поздравление, — сказал я. — Дозволите занять стол в зале? Нам бы посидеть подольше.

— Всегда в вашем распоряжении! — Смотритель ожил и хлопнул ладонью по стойке. — Подать чего изволите?

Я оглянулся на своих. Алекс пожал плечами. Торн сказал, что выпил бы чего-нибудь. Ульф объявил, что голоден, и Пых немедленно поддержал его трескучим писком, из чего следовало, что зверёк голоден не меньше.

— Похлёбки бы, — сказала Эйра.

— И мне похлёбки. Ему тоже, — я показал на Ульфа, — только вдвое.

Алекс от еды всё-таки отказался.

Мы заняли длинный стол у очага, где дрова прогорели до тёмно-красного слоя и тепло шло мягкой волной. Я сел спиной к стене, положил на столешницу сложенный лист и разгладил его ладонью.

— Вот бумага, которую сунул мне Тимофей у выхода. Наше прошение. Читайте по очереди, теперь можно обстоятельно.

Первым взял Алекс. Он читал долго, хотя строк там было три с половиной, потом повернул лист к свету и провёл ногтем по чужой дате.

— Отложено до разрешения имущественного спора, — произнёс он. — Разберём по словам. Спор существует, раз о нём пишут. Спор зарегистрирован, раз пометка легла в бумагу, а не в чей-то разговор. Значит, у двора есть вторая сторона, у которой имеется право, признаваемое цеховым присутствием хотя бы отчасти. И вот что я хочу отметить особо: Ланцо не солгал, а умолчал. Слово можно обернуть, вывернуть, объяснить занятостью и уставом, а вот умолчание однажды всплывает целиком и бьёт по тому, кто молчал. Он мутит воду, и это первое, за что мы можем зацепиться.

Торн взял лист следующим, посмотрел на него и вернул мне.

— Читать я толком не умею, только суть понял по вашим лицам. Выходит, пустоты в этом дворе всё-таки есть. Просто они не в породе, а в самом существе дела с долгом.

Ульф оторвался от края стола, куда таскал крошки для Пыха, и высказался коротко.

— Дом с хозяином! Хозяина найти надо и спросить. Хозяева любят, когда спрашивают, а не когда за спиной шепчутся. Спросим по-доброму, объясним, что нам горн нужен. Двор наш будет.

Эйра молчала. Она сидела, положив ладони на стол, и смотрела в огонь. Я отложил бумагу.

— Не всё так просто, старина. Прикрыли дело все таки крепко, и, думается мне, устроено у них там все серьёзно. Так, с ходу, не подойти.

Молчание держалось недолго. Эйра подняла на меня глаза, и я почувствовал, что она наконец решилась.

— Хочешь что-то сказать?

— Нам именно этот двор нужен? — Голос её звучал ровно. — Может, поищем ещё. Не кажется тебе, что мы зацепились как раз за то, что создаёт нам больше всего трудностей?

За словами стояло явно другое, я это слышал. Так бывает, когда человек берёт настоящую мысль, обкатывает её и выкладывает наружу другой стороной, только чистой и удобной.

— Ты ведь не это хочешь сказать.

— Именно это. — Она чуть подобралась. — Нам теперь и Ци у горна нельзя, и ко двору этому прицепились. Соль-Арк огромный, Кай. Правда огромный. Давай подумаем про другое место, быстрее поставим кузню и быстрее приступим к делу.

Слова были правильные. Каждое по отдельности звучало точно, но всё вместе почему-то не складывалось.

Кухарка принесла еду, и мы замолчали, пока она расставляла миски. Похлёбка дымилась, хлеб был утренний, ещё мягкий, к нему прилагался кувшин слабого пива. Кухарка пожелала нам доброго аппетита, задержала взгляд на Ульфе на два лишних мгновения с явным интересом и ушла на кухню, вытирая руки о передник.

— Похоже, старина, на тебя нынче в этом городе спрос огромный, — заметил Алекс, глядя ей вслед. — Вдова на Кожевенном съезде, теперь вот здешняя.

Ульф нахмурился и посмотрел на него с искренним недоумением.

— На Ульфа спрос? — Потом лицо его прояснилось, и он широко улыбнулся. — Это потому что Ульф хороший молотобоец. И мехи качает хорошо, сегодня все видели.

Мы переглянулись.

— Да, — согласился Алекс. — Именно поэтому.

Смеялись все, и напряжение за столом наконец отпустило. Мы ели, пили, говорили о ерунде: о том, что уголь в цеховых корзинах никуда не годится, о том, как Пых утром вылез из золы серым, как Терция кричала со ступеней про сорванную свадьбу. К прошлому разговору я не возвращался и чувствовал, что сейчас этого делать не надо.

Когда миски опустели, Эйра поднялась и сказала, что выйдет подышать. Я досидел ещё немного, поймал взгляд Торна, который посмотрел на дверь, потом на меня, и молча пожал плечами. Тогда я встал и вышел следом.

Задний двор гостевого дома был невелик и зажат между глухой стеной соседнего склада и низкой оградой из потемневших досок, набитых внахлёст. У стены стояла поленница в человеческий рост, аккуратно сложенная и укрытая сверху куском старой кровельной дранки. Рядом торчала беседка, сколоченная кем-то давно и без особого старания: два столба ушли в землю неравномерно, из-за чего вся постройка кренилась к ограде, а решётчатые стенки затянуло сухими плетями хмеля. В дальнем углу лежали пустые бочки и стояло корыто с дождевой водой, по которой плавали жёлтые листья. Под ногами хрустела угольная крошка вперемешку с щепой.

Эйра стояла у поленницы, положив ладонь на верхний ряд поленьев, а глаза её были прикрыты. Я подошёл и встал рядом. Она видно услышала шаги, открыла глаза, бросила на меня короткий взгляд и уставилась на небо.

— Теперь можешь сказать, — произнёс я. — Если при всех не хотела.

Она собиралась долго. Посмотрела в сторону ограды, потом на бочки, потом опять на серое небо между скатами крыш, вздохнула.

— Ты тут ни при чём, — сказала она. — Это ты сразу должен знать. Дело вообще не в тебе.

— Тогда в чём?

Дышала она тяжело, будто внутри что-то поднималось и требовало прохода.

— Я уже проходила это дважды. — Голос стал ниже. — На Гряде и на Иль-Ферро. Когда на тебя глядят не как на мастера, а глядят на то, что ты девка. Даже там, где женщина у горна не редкость, всё равно оно есть. Ты работаешь вдвое, а спрашивают с тебя как с половины. А если и не в том дело, тогда просто потому, что своего клейма у тебя нет. У Арно я ведь тоже работала не на себя. Ковала под его клеймом, и всё, что выходило из-под моего молота, носило чужое имя.

Она сняла ладонь с поленницы.

— Я думала, третьего раза не будет. Потому что теперь есть ты, и мы делаем дело вместе, на равных. А вышло, что я теперь «женщина, прибывшая вместе с ним». Раньше меня просто не пускали, Кай. Теперь меня приписали к тебе. На бумаге.

Я молчал, переваривая услышанное.

Что тут скажешь. Я ведь и сам думал, что здесь будет по-другому. Понятия не имел, что в этом городе всем правят уставы, приложения и пометки на полях, а живая работа стоит ровно столько, сколько ей отмерит человек с гладкими руками и перстнями. И вот мы здесь. Я чувствовал, что мне нужно быть здесь. А Эйра? Чего хочет она, я, если по совести, даже не знал. Она просто пошла за мной. Выбрала дорогу, на которой все повороты выбираю я, и доверилась. От этой мысли внутри поднималось разом и лёгкое чувство вины, и какая-то тяжесть, которую нельзя было ни на кого переложить.

Я почти сказал: добьюсь тебе отдельной пробы. Слова уже стояли на языке, готовые, тёплые и удобные для нас обоих. И тут я вспомнил Дом Сильных, писца, трижды переспрашивавшего, кто допустил её к горну на Штормовой Гряде, и себя самого, стоявшего в двадцати шагах с биркой Верхнего списка и желанием подойти. Тогда я остался на месте. Помощь такого рода отняла бы у неё именно то, за что она дралась всю жизнь, и превратила бы её победу в милость, полученную через мужчину.

Вот оно же и сейчас.

Она со мной, да. И меньше всего ей нужно, чтобы я впрягался вместо неё. Я готов был сделать это в любую минуту, готов был идти к Ланцо, к Ильзе, к самому Совету. Только просить об этом должна была она.

— Пробу себе выбьешь ты, — сказал я. — Поняла?

Эйра сначала не смотрела на меня. Потом медленно, осторожно повернула голову. Сглотнула. В глазах у неё крутилась какая-то мысль, и я видел, как она её ловит и не может ухватить.

— Моё дело — чтобы у тебя был горн, где готовиться можно, и второй поручитель, когда придёт время. Остальное чужими руками не делается. — Я помолчал. — Ты крепкая. У тебя рука вернее моей на тонкой работе, и слух есть, и искра. Дар. Сама справишься.

— Я? — Она смотрела на меня почти растерянно. — Девочка с Гряды. Здесь, в столице.

В её глазах стояла растерянность, но рядом с ней шевелилась и надежда. Она будто ждала, чтобы я сказал это ещё раз. Я не стал говорить сразу. Шагнул ближе, коснулся пальцами её подбородка и поднял её лицо к своему.

— Ты. Я всегда рядом и помогу, чем скажешь. Только этот путь ты хочешь пройти сама, и меньше всего мне хочется тебе в этом мешать.

Она смотрела на меня несколько мгновений, потом опустила взгляд.

Дверь чёрного хода стукнула, и во двор вышла та самая курносая помощница с ведром, увидела нас и застыла на пороге.

— Ой… Опять вы. — Она прижала ведро к боку и залилась краской до самых ушей. — Да что ж я всё так не вовремя-то, а. Я быстренько, я мигом.

Эйра улыбнулась. Я усмехнулся. Девка засеменила к корыту, выплеснула воду мимо на добрую треть, подхватила ведро и умчалась обратно, ни разу не подняв головы.

Эйра посмотрела на меня и кивнула.

— Спасибо.

Она ещё помолчала, глядя на закрывшуюся дверь, потом заговорила снова, и голос звучал уже деловито.

— Есть ещё одно. Лимит в пять серебряных на меня не распространяется, потому что у меня вообще нет разряда. Я могу работать только под твоим клеймом. — Она подняла на меня глаза. — И я хочу за это плату. Честную, как если бы пришла в найм со стороны. Пока не получу свой разряд.

— Хорошо.

Дело было не в деньгах, и мы оба это знали. Двадцать золотых я отдал Торну, Эйре с Ульфом отсыпал ещё на Иль-Ферро, и нужды в жалованье у неё сейчас не имелось никакой.

— Кстати. — Я вспомнил, как Ильза спускалась со ступеней и трогала её локоть. — Тогда, после испытания. Ильза тебе что-то сказала.

Эйра вздрогнула и посмотрела на меня.

— Ты заметил?

Я кивнул. Она помолчала будто собираясь.

— Сказала: приходи через два дня. Одна.

— Придёшь?

— Вот поэтому я и не хотела пока говорить. — Она отвела взгляд. — Думаю.

Я сделал шаг к ней.

— Там найм, и у меня найм. Одно и то же, только здесь мы вместе.

Она не ответила, и я понял, что внутри у неё сейчас всё сбилось, и любые мои слова лягут не туда, куда мне бы хотелось. Лезть дальше смысла не было.

— Пойду, — сказал я. — Мне тоже нужно всё обдумать.

— Хорошо, — отозвалась Эйра.

Вечером мы сошлись втроём. Эйра легла раньше обычного, Ульф ушёл к себе и, судя по знакомому звуку, опять строгал рыбку — он занимался этим каждый вечер с самой Бухты, строгал на шлюпе в шторм, строгал в повозке между Валь-Ардором и границей, и я подозревал, что запас плавника у него не иссякнет никогда.

Смотритель оставил нам лампу и кувшин. Я высыпал на стол горсть медяков, Алекс подтащил ближе тарелку с хлебной коркой, и мы принялись раскладывать наше будущее по столешнице.

— Начнём с Тихого проулка, — сказал я, отодвигая три монеты в левый угол. — Допустим, с соседями разберёмся. Ремесло там не запрещено, писец этот отставной может писать сколько влезет, будем попадаться и объясняться. Ремо просил за полгода вперёд. Восемнадцать серебряных в месяц выходит, значит, сто восемь за полугодие. Деньги есть, это вообще не вопрос.

— Вопрос в том, что дальше, — заметил Алекс.

— Дальше уголь. — Я передвинул ещё несколько медяков. — Вейт назвал вдову Салму на Рудной пристани. От пяти мер сразу, со ссылкой на Крепина, выходит на треть дешевле Медного Ряда. В Ряду мера доброго угля идёт по пятьдесят-шестьдесят медяков. Значит, у Салмы будет тридцать с небольшим.

Торн левой рукой пододвинул к нашей куче хлебную корку.

— На один горн при работе от рассвета до темна уходит примерно две меры в день. Это если печь не студить и держать ровно. Значит, шестьдесят мер в месяц.

— Шестьдесят по тридцать с половиной, — Алекс прикинул в уме, — Двадцать один серебрянный. В Ряду вышло бы двадцать семь где то. Экономия невелика.

— Невелика на одном горне, — сказал я. — А если горнов будет три и работа пойдёт в две смены, разница за год покроет половину аренды. Считай дальше. Металл.

Тут пришлось думать дольше. Слиток доброго передела стоил в столице от серебряного до двух, и на такой стали петли делать было расточительством. Лом с Рынка Всякого шёл дешевле втрое, и в нём попадалась дрянь, зато мы умели её разбирать.

— Из хорошего слитка выходит четыре пары петель, — рассуждал я вслух, двигая медяки. — Пара петель на створку идёт в Ряду за пятнадцать-двадцать медяков, если работа честная. Значит, слиток за полтора серебряных превращается в шесть-восемь серебряных готового изделия. Металла на первый месяц возьмём мер двадцать лома и десяток слитков передела на то, что требует чистой стали. Это около двадцати серебряных.

— И на всё это ты имеешь право продавать вещи не дороже пяти серебряных за штуку, — сказал Алекс.

— Вот именно. — Я отодвинулся от стола. — Смотри, что тут выходит. Мне запретили дорогое изделие. Не запретили работать много. Дверные петли, оконные запоры, колодезные вороты, скобы, решётки на сточные канавки, подковы. Я всю дорогу по Поясу смотрел на это железо: город на триста тысяч душ жрёт мелочь тоннами. Каждая новая дверь — пара петель. Каждый ставень — запор. Каждая канавка — решётка. И оно ломается, снашивается, теряется.

— Клинок ты делать не можешь, — заметил Торн.

— Добротный не могу, он идёт от двадцати пяти серебряных. — Я подвинул к нему монету. — А короткий засапожник из простого железа, без выделки, без дола, с деревянной рукоятью, стоит три-четыре. Это в пределе. Самый низкий сорт оружия мне разрешён.

Торн посмотрел на разложенные медяки и левой рукой поправил перевязь.

— Втроём потянем больше, чем ты считаешь. Переучусь на левую, дело нехитрое, только клещи держать кому-то надо будет.

— Наймём. — Я кивнул. — Двоих молотобойцев из тех, кто в Ряду без места сидит, поставим ещё две наковальни. Ульф на мехах один заменяет троих. Если развести работу по переделам, как в Замке, чтобы один тянул полосу, второй пробивал, третий сворачивал проушину, мы за месяц сделаем столько, что…

— Столько, что вы это никогда не продадите, — сказал Алекс. — Пока имени нет.

— Дело времени.

Я откинулся к стене и посмотрел на монеты.

— Ланцо думает, что посадил меня на мелочь. А мелочи в городе на триста тысяч душ нужно больше, чем дорогих клинков. Пять серебряных — это ограничение цены. Не количества.

Алекс всё это выслушал молча, и я повернулся к нему.

— Что скажешь?

Он придвинул лампу ближе, и свет лёг ему на лицо снизу, обозначив тени под глазами.

— Скажу трезво. Год мелочи — это год без Ци у горна, без сложных заказов, без имени, которое стоило бы произносить в Короне. — Он понизил голос. — И главное, это год без Патрициев. Ты за этим сюда ехал? Чтобы ковать скобы?

Я промолчал.

— Пока ты будешь ковать, всё закончится, — продолжил Алекс ещё тише. — Обряд доведут до конца, ядро войдёт в старика, он помолодеет, и после этого подобраться к нему станет вдесятеро труднее. А вся история растянется на десятилетия. И ещё одно. Мы говорили про алхимию и кузню под одной крышей. Изделие, где твой металл нужен моему составу, а мой состав твоему металлу. Так вот, по здешним уставам алхимику проще. У меня цех другой, у меня нет старшины, который двадцать два года не держал клещей. Если ты сядешь на мелочь на год, я за этот год уйду выше, чем ты. И наши дороги разойдутся. Ты этого хочешь?

Я вздохнул и долго смотрел на разложенные по столу медяки.

Нет. Не этого.

Он был прав, и правота его резала неприятно, потому что я услышал себя со стороны. Я весь вечер увлечённо считал скобы и радовался тому, как ловко можно развернуть чужое ограничение себе на пользу. Топорно думаю. Взял правила, которые мне выдали, и принялся честно играть внутри них, как школьник, довольный тем, что нашёл лазейку в задачнике. А любую систему можно разложить. У любой есть швы, есть места, где устав держится на одном человеке, а человек держится на одном замалчивании.

Я поднял глаза.

— Ты прав, Алекс. Значит, год надо сокращать. Значит, двор Виго и полный разряд, с отметкой о работе с плотными потоками. Значит, придётся спорить и драться.

— Или искать другой путь к тому же, — сказал Алекс.

— Или другой двор, — добавил Торн.

Я усмехнулся.

— И ты туда же.

— А что, — Торн пожал плечом. — Ведь правда может найтись. Город огромный. Мы три двора глядели, а их тут сотни.

— Не знаю. — Я потёр лицо ладонью. — Сам не понимаю, почему не могу отпустить двор этого Виго.

Я посмотрел на обоих.

— Вы ведь тоже это почувствовали? Мы там четверти часа не пробыли, а уже расставляли столы и выбирали место под закалочную ванну. Будто оно уже наше, просто ещё не случилось.

Алекс и Торн переглянулись.

— Было такое, — признал Алекс. — Только это ерунда, Кай. Это называется зацепиться. А цепляние рождает одно разочарование, и ты это знаешь лучше меня.

Знаю.

Он говорил моими же словами, теми самыми, которые я нашёл в себе после ночи в мастерской старого бронника, когда отпустил нить, тянувшуюся к чужой вершине. Тогда мне казалось, что дело закрыто навсегда. Теперь вместо величия у меня появился двор с хорошим горном и наковальней на живой скале, и держался я за него ничуть не слабее.

— Скорее всего, так и есть, — сказал я. — И всё-таки сдаваться рано. Дайте мне время. Пусть всё созреет, а мы посмотрим, правильно ли почувствовали.

— Спешить не стоит, — согласился Торн.

— Как знать, как знать, — протянул Алекс и подвинул медяки обратно ко мне.

* * *

Утром я пошёл к Крепину один.

Двор нашёлся по рассохшейся бочке у ворот. Створки стояли распахнутыми, и, не доходя десятка шагов, я остановился в тени соседней стены и некоторое время просто смотрел.

Старик работал у малой наковальни. Двое мальчишек крутились рядом: один качал мехи, второй подтаскивал заготовки и складывал готовое в ящик. Работали ловко, без суеты, видно было, что порядок у них отлажен годами. Только вот оба они то и дело замирали и смотрели, как Крепин ведёт полосу, как поворачивает её клещами, как без замера ловит нужный изгиб. Смотрели жадно. И ни один не спросил ни о чём. А старик подавал короткие команды: подай, отнеси, поддай воздуху, — и ни разу не позвал ни одного из них к наковальне.

Я прошёл во двор.

— Кай! — Крепин увидел меня, воткнул полосу в бак с водой и заковылял навстречу, вытирая руки о фартук. — Пришёл! Сынок, я ж вчера весь вечер про твою пробу говорил, старуха моя уже гонит меня из-за стола, дескать, надоел. А мехи-то, мехи! Верзила твой такое с ними вытворял, что я думал — трубы над двором вылетят. Так качать умели годов сорок назад, а нынче все берегут кожу пуще работы. Да ты садись, чего стоишь-то. А ну, пацаны! Дуйте к хозяйке, пусть отвару вынесет два.

Мальчишки сорвались с места, и я сел на низкую скамью у стены. Крепин опустился рядом, разложив натруженные руки на коленях.

— Ну, с чем пожаловал? Чем старика порадуешь?

— Для начала просто навестить хотел, — сказал я. — В столице у меня людей близких пока нет. Ничего, если я стану иногда захаживать без всякого дела? Поглядеть, как работаете, поговорить.

Старик посмотрел на меня с недоумением.

— Без дела?

— Я пять лет прожил в рыбацкой деревне на побережье. Там на закате мужики садились на перевёрнутую лодку и говорили ни о чём часа по два. Я к этому крепко прикипел. — Я пожал плечами. — А от вас чую, что можно так же. Просто так.

Крепин заморгал, потом улыбнулся, потом вдруг рассмеялся — тихо и с хрипотцой.

Вернулись мальчишки, принесли две глиняные кружки. Отвар был тёмный, пах ягодой и чем-то пряным, вроде гвоздики, и оказался неожиданно вкусным.

— Хорошо, — сказал я. — Правда хорошо.

— Жены моей отвар, фирменный. Она его на смородиновом листе с корешками ставит, а какие корешки — не говорит, и мне не говорит, сорок два года не говорит.

— Передайте ей мою благодарность.

Старик кивнул и отпил из своей кружки.

— К старости-то оно вот как выходит, — заговорил он. — Особенно ценишь разговор, в котором добиваться ничего не надо. Просто так сидишь и говоришь. Молодым это без надобности, у них всякое слово куда-то ведёт.

Я усмехнулся в кружку.

— Чего смеёшься?

— Да по-честному если, сегодня я всё-таки с делом пришёл. — Я поставил отвар на скамью рядом. — Но обещаю, что впредь буду захаживать и без.

— Ах вот оно что. — Крепин сделал длинный глоток и вытер усы. — Ты знаешь, я б удивился, кабы ты в нынешнем своём положении да без дела пришёл. Человек ты с амбициями, это по тебе за версту видать, а дел у тебя тут ещё воз и маленькая тележка.

Слово зацепилось и повисло.

Амбиции. Занятно. Мне-то казалось, что я это уже отпустил и живу теперь простой работой ради самой работы. А старик посмотрел один раз и увидел ровно то, от чего я вроде бы ушёл. Ильза сказала про самоуверенность, теперь этот про амбиции. Ладно. Не сейчас.

— Согласен с вами, — сказал я. — Дел хватает. Про них и хотел спросить. Расскажите мне про Виго. Что за человек был, как жил, как в долги влез. Всё, что знаете. Мне это может пригодиться.

Крепин помолчал. Отпил ещё, потом полез в карман фартука, достал трубку, набил её неторопливо, прикурил от уголька, поднесённого на щипцах, и выпустил дым в сторону.

— Виго-то, — протянул он. — Виго я знал, как же не знать. Мы с ним лет двадцатьназад в одной мастерской бок о бок стояли, у покойного Ансельма, в Оружейном тупике ещё. Хотя нет, вру, не тридцать, а поболе. Дочка моя тогда замуж не вышла ещё, а нынче у неё старшему девятнадцать уже, вот и считай.

Он затянулся.

— Северянин он был, как и ты. Не из Предела вашего, а пониже, из-под Арденхольма где-то, там места лесные, там кузнецы на угле сидят хорошем и характер имеют упрямый. Здоровый был мужик, чернявый, с бородищей вот такой, а руки такие, что клещи в них игрушкой смотрелись. И упрямый, ох упрямый. Я, бывало, скажу: Виго, шов у тебя пойдёт, кинь ещё раз в горн. А он мне: не пойдёт, я его слышу. И ведь не шёл! Ни разу шов у него не разошёлся, а я ему двадцать лет одно и то же твердил.

Старик усмехнулся в трубку.

— Тихий был. Пить не пил почти, в кабаки не ходил, всё в мастерской торчал. Женат был, да схоронил жену, лет за десять до всей этой истории. И вот как жену схоронил, так и вовсе в работу ушёл. Двор себе взял в Медном Ряду, горн сложил своими руками. Ты видал тот горн-то?

— Видал.

— Ну вот. Он его два месяца клал. Камень возил сам, отбирал сам, кладку три раза переделывал. Я ему говорил: Виго, дурень, кто ж так делает, тебе работать надо, а ты с печкой возишься. А он: печка меня переживёт.

Крепин вдруг замолчал и посмотрел в землю.

— Ну и пережила ведь, — сказал он тише. — Стоит вон.

Он затянулся ещё раз.

— А потом заказ этот. Год назад тому. Большой заказ, партия клинков на чью-то дружину, не то в Марки, не то ещё дальше. Я толком не знал, он не хвастался. Только видел, что он стали закупил столько, сколько в жизни разом не брал. И взял её в долг, под слово цеха. Так делается, дело обычное: цех ручается, поставщик даёт металл, мастер работает, заказчик платит, долг закрывается. Все так живут.

— А заказчик не заплатил, — сказал я.

— Не заплатил. — Старик кивнул. — То ли отказался, то ли пропал, то ли не то ему сделали, — тут разное говорили. А сталь-то уже в железо ушла, клинки лежат, и никому они не нужны, потому что делались под чью-то мерку. И долг стоит. Долг, он не спрашивает, кто виноват.

— И цех забрал оснастку.

— Забрал. Всё выгребли: молоты, оправки, бак, кузнечный иструмент до последних клещей, даже дуб для рукоятей, что у него под навесом сох. Одну наковальню оставили, и то потому, что не снять её было. Она у него на живом камне сидит, клиньями бита, там скалу рубить пришлось бы. Плюнули и оставили.

Он замолчал.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше не стало его.

— На похоронах-то были? — Я поставил кружку на скамью. — Кто ещё был? Родня какая осталась?

Крепин долго держал трубку у рта, не затягиваясь.

— Схоронили его? — произнёс он наконец. — Да кто ж его хоронил. Похорон не было. Просто не стало человека, и всё. А после уж стали говорить — помер да помер.

Я почувствовал, как внутри всё останавливается.

— Погодите. — Я подобрался. — Мне тут один человек говорил, что мастера Медного Ряда своих хоронят с погребальным гвоздём или с той работой, которую он лучше всего умел делать. Обычай такой. А тут, выходит, и похорон никаких не было?

Старик пожал плечами. Плечи у него дёрнулись мелко, будто ему стало зябко на утреннем солнце.

— Обычай есть, — сказал он. — Я сам гвозди ковал, и не раз. Ансельму ковал, когда его схоронили, и Марте-жестянщице ковала вся улица вскладчину, потому как своих у неё не осталось. Гвоздь-то делается простой, в мизинец длиной, шляпка круглая, без всякой хитрости, и вбивается он в крышку с той стороны, где голова лежит, чтобы мастеру было чем начать на новом месте, коли работа там найдётся. Оно, может, и глупость стариковская, только у нас в Ряду за этим следят строго, и ежели человек с клеймом уходит без гвоздя, про такое говорят потом долго.

Он повернул трубку в пальцах и посмотрел на неё так, словно впервые увидел.

— Про Виго не говорили. Ни про гвоздь, ни про яму, ни про поминки. Тут ведь как оно бывает: помер сосед, и через день у тебя баба уже знает, где копали, кто нёс, чья вдова причитала громче прочих, и почём взяли за место у стены. А тут пусто. Спросишь у одного — тот скажет, что схоронили за счёт цеха тихо, спросишь у другого — тот божится, будто увезли на родину, к своим, под Арденхольм. Третий вовсе рукой махнёт и переведёт разговор. Слухов много, только они друг с дружкой не сходятся ни одним краем, а коли слухи не сходятся, значит, никто ничего не видел своими глазами.

— И вы не видели.

— И я не видел, — согласился Крепин.

Он сделал затяжку и вдруг закашлялся, хотя дым шёл прежним ровным столбиком. Кашлял старик долго, отвернувшись, потом вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел куда-то мимо меня, в сторону ворот, где на мостовой лежала полоса солнца.

— Ты вот что, сынок. — Голос у него изменился, стал суетливым и слишком бодрым. — Ты мне лучше про подковы скажи. Подковы нынче ходко идут, а я старый дурень, всё оружейное железо держу по привычке, лежит оно у меня да ржавеет потихоньку. У возчиков-то с Рудной пристани шипы стираются за месяц, они бы брали и брали, только я не поспеваю. Мальчишки мои ещё зелены, им доверить нельзя. Вот думаю, может, тебе часть отдать, покуда у тебя своего двора нет? Работа простая, и тебе копейка, и мне спокойнее.

— Крепин.

— А ещё есть у меня заказ на решётки, — не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. — Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

— Крепин, — повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

— Не спрашивай меня больше про это, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. — Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе — видел. Как сталь он брал — видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой — крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.

— Понял, — сказал я. — Не буду.

— Ты не думай, я не со зла. — Он торопливо потянулся за кружкой, отпил и поморщился, потому что отвар успел остыть. — Я тебе добра желаю, сынок. Ты человек хороший, я это в тот же день понял, как ты за меня перед толпой встал. Только двор тот… — Крепин осёкся. — Возьми ты Тихий Проулок, о котором говорил мне. Кровля там просела, ну так кровля дело наживное, подведёшь балку за два дня и живи. И сосед этот бумажный тебе не страшен, ты человек молодой, языкатый, отбрешешься.

— Может, и возьму.

— Возьми, — повторил он с нажимом и сразу же, будто испугавшись собственного нажима, широко улыбнулся. — А отвару ещё будешь? Я велю подогреть. Старуха моя как узнает, что ты у меня сидел, а я тебя холодным поил, житья мне не даст.

Мы просидели ещё с полчаса, и всё это время говорили о подковах, о цене угля на Рудной пристани, о внуке, которого дочь собирается отдавать в ученики к бондарю, и о том, что кровельщики в столице совсем обнаглели. Старик расслабился, снова начал смеяться, и когда я поднялся уходить, тряс мне руку двумя руками и трижды повторил, чтобы заходил без всякого дела, хоть завтра.

Я шёл обратно через Медный Ряд и раскладывал услышанное.

Человек берёт заказ, влезает в долг под ручательство цеха, заказчик исчезает, долг остаётся. Цех выносит со двора всё, что можно унести, и оставляет наковальню, которую не выдрать из скалы. До этого места история звучала обыденно и объясняла сама себя. Дальше человек пропадает, похорон нет, гвоздя нет, могилы никто не помнит, слухи расходятся в три стороны, и старый мастер, друживший с ним лет двадцать, ходит вокруг этого молчания, как вокруг раскалённой поковки. А в цеховой бумаге на моё прошение стоит пометка про имущественный спор, для которого нужны две стороны.

Мёртвый в споре не участвует.

Дальше снова пошёл в Медный Ряд, хотя внятно объяснить себе, зачем иду, не мог. Мне просто хотелось ещё раз постоять в том дворе. Посмотреть на кладку горна при дневном свете, положить ладонь на рог наковальни, послушать, как ложится звук под навесом. Может, я и правда цеплялся, как сказал Алекс. Может, искал то, чего не заметил в первый раз.

Нино сидел у угловой водокачки на складном стуле и грелся на солнце, положив обе руки на палку. Водоносы уже разошлись, медный ворот блестел, вокруг желоба стояли лужи. Я подошёл и достал медяк.

Старик протянул ладонь, монета исчезла в рукаве привычным движением, но на этом вдруг всё остановилось. Ключ он доставать не стал. Слезящийся глаз моргнул, второй посмотрел на меня цепко и снизу вверх.

— Второй раз пришёл, — сказал Нино.

— Пришёл.

— Двор один раз глядят, чтобы решить. — Он поскрёб ногтем набалдашник палки. — Второй раз ходят уже не двор глядеть. Второй раз ходят вопросы задавать.

— Я правда хочу посмотреть ещё раз, — сказал я. — Кое-что упустил в прошлый раз.

Нино прищурился, разглядывая меня с неторопливостью, как оценщик разглядывает подсунутое ему изделие.

— Не верю, — сообщил он и с кряхтением поднялся. — Ну да пойдём.

Мы двинулись вдоль Ряда, и я шёл на полшага позади, глядя в его сухую спину под слишком просторной курткой.

— Правильно, что не поверили, — сказал я ему в затылок.

Старик остановился и обернулся.

— У меня всего один вопрос, — продолжил я. — Виго жив? История про то, что он помер, точная? Или есть что-то, чего никто не знает?

Нино стоял и смотрел на меня. Я слышал, как за ближайшей оградой кто-то правит косу, как далеко в конце улицы проехала телега, как в водокачке булькнула вода в трубе. Молчал он долго, и мне уже начало казаться, что он сейчас развернётся и пойдёт дальше.

— Я ключ держу и водокачку смотрю, — произнёс он наконец. — Сижу тут с рассвета до вечернего боя, и от сидения этого у меня одна польза: гляжу. А кто много глядит, тот много видит, хоть и знать при том ничего не знает.

Он переложил палку из руки в руку.

— Приходит человек. Раз в месяц примерно, по-разному выходит, иной раз чаще. Капюшон накинут, лица не видать, ростом невелик, а сложен крепко. Стоит вон там. — Старик показал палкой в сторону, откуда начинался поворот к воротам Виго. — Шагах в десяти от мастерской, дальше не идёт. И стоит так, чтоб от меня подальше, за угол прячется, будто я его не примечаю. Постоит, поглядит и уйдёт. Пятый месяц так ходит.

— Когда придёт снова?

— А вот приходил уж, — сказал Нино. — Дней пять тому. Стоял, как всегда, потом ушёл вниз, к Заречью. — Он двинул плечом. — Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Только ходить он начал ровнёхонько с той поры, как мастера не стало. Дальше сам складывай в уме, коли ум есть.

Мы дошли до ворот. Нино полез было под куртку за ключом, но я остановил его.

— Не надо. Я уже получил то, за чем шёл.

Старик посмотрел на запертые створки, потом на меня, и в единственном ясном глазу мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Ну и ладно, — сказал он. — Медяк-то отработан.

Я поблагодарил и пошёл обратно.

Внутри всё складывалось в одну картину, и картина эта была скверной. Человек в капюшоне, который пятый месяц приходит к чужому двору и не подходит к воротам ближе чем на десять шагов. Который прячется от старика-смотрителя, хотя старик его давно приметил. Который не заходит внутрь, имея на то, судя по пометке в цеховой бумаге, какое-то право.

Так себя ведёт тот, кому нельзя быть увиденным. И тот, кто не может уйти совсем.

Проулок между лавкой замочника и стеной склада шёл под уклон, и в дальнем его конце, там, где кладка расступалась к улице, стоял человек в серо-коричневом плаще.

Я остановился.

Вейт держал под левой рукой свёрток, перетянутый бечёвкой, и, когда наши взгляды встретились, слегка приподнял его — так, как приподнимают шляпу при встрече со знакомым. Никакого движения навстречу он не сделал.

Свёрток этот я видел уже третий раз. Одного размера, одной формы, всегда в левой руке, всегда перетянутый одной и той же бечёвкой.

— Добрый день, — сказал я громко, и голос пошёл по пустому проулку. — Мы ведь уже познакомились. Можете подойти.

Вейт стоял.

— Стало быть, в этот раз моя очередь идти.

Я двинулся вперёд, и он позволил мне пройти шагов пять, а потом повернулся и скрылся за поворотом без спешки, ровным шагом, которым ходят по своим делам жители Пояса. Я прибавил, дошёл до угла и вышел на улицу.

Улица была пуста от лавки медника до самой водокачки. Ни плаща, ни спины, ни движения в дверных проёмах. Я развернул восприятие широко, как разворачивал его в кавернах Иль-Ферро, и прошёлся по улице, по проходам между домами, по чердачным окнам и по крышам.

Ничего. Ни следа Ци, ни отголоска, ни того тёплого пятна, которое человек оставляет в воздухе, простояв на месте хотя бы минуту.

Будто здесь никого и не было.