В общей зале «Трёх Балок» стояла предрассветная тишина, наполненная редким потрескиванием дров в кухонной печи, скрипом точильного камня и запахом отвара, который Алекс оставил мне с вечера, сопроводив кружку долгим объяснением о правильном состоянии ума перед важной работой. Состав оказался горьким, на языке оставлял привкус сухой травы, а спустя несколько глотков расходился по телу мелкими иголочками, заставляя пальцы ощущать каждую неровность на глиняной кружке. Бодрил он превосходно, настроение тоже поднимал, и я с удовольствием наблюдал за Ульфом, который сидел за соседним столом и торжественно правил на бруске мой любимый кузнечный молоток. Великан работал сосредоточенно, держа инструмент возле лица, и время от времени поднимал его к лампе, чтобы рассмотреть поверхность бойка. Сложно было представить, какую помощь могла принести доводка молоту, чьи кромки я сам вывел ещё на Иль-Ферро, но Ульф явно проводил привычный ритуал, смысл которого жил отдельно от нужд металла.
— Перед большой работой инструмент должен знать, что его любят, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Тогда молот радуется и приносит удачу. Ульф всегда так делает перед трудным днём. Один раз поленился, и в тот день уронил клещи в бочку с водой, а после сам туда залез доставать. Значит, молот заранее предупреждал, только Ульф его плохо слушал.
— Уверен, сегодня он останется доволен, — сказал я и допил отвар, после чего иголочки под кожей стали ощутимее, словно Алекс всыпал в кружку растёртый морозный перец. — Ты его уже минут двадцать уговариваешь.
— Удача любит, когда с ней разговаривают долго.
Он снова провёл боёк по камню и удовлетворённо кивнул, а из кухни в эту минуту донёсся протяжный шорох, будто кто-то неторопливо просыпался в мешке с угольной трухой. Пых выбрался из остывшей золы под печью, остановился возле порога и отряхнулся. По залу разлетелось серое облако, из которого показались два блестящих глаза и светящийся кончик хвоста. Шкурка зверька целиком покрылась пеплом, отчего он напоминал старую мышь, прожившую долгую жизнь возле холодного очага и разом утратившую весь свой огненный блеск. Пых посмотрел на нас, пискнул и гордо двинулся к столу, оставляя за собой след маленьких лап.
Ульф ахнул с таким ужасом, словно увидел близкого друга после обвала, подхватил зверька обеими ладонями и понёс к лохани, где кухарка с вечера оставила воду. Пых видно понял замысел возле самого борта и попытался вырваться, великан удержал его бережно, погрузил в воду и принялся смывать пепел пальцами. Шипение заполнило кухню. Поверхность воды забурлила, пар поднялся к потолку и пополз по коридору, а внутри мутного облака слышался возмущённый треск существа, чьё достоинство оскорбили публичным купанием. Через несколько мгновений Пых вылетел из лохани багровым комком, приземлился на скамью и раздул шерсть. Вода испарилась с него разом. Новая волна пара накрыла даже стойку смотрителя, который как раз спустился с верхнего этажа и открыл книгу постояльцев.
Смотритель долго глядел на мокрые следы возле лохани, затем перевёл взгляд на Ульфа и взял перо.
— Вы там чем заняты с самого утра?
— Пых купается, — радостно сообщил великан. — Пых стал серым, Ульф вернул ему красивый цвет.
— Вижу, — отозвался смотритель и зачеркнул в книге одну строку, после чего вписал рядом новую. — Как раз добавляю положение о духовных тварях. Отдельная плата за пар в общей зале, отдельная за золу на полу. Ежели зверь начнёт купаться ежедневно, заведу для него собственный счёт.
Пых встряхнулся и выпустил сноп искр.
Я рассмеялся, и смотритель всё-таки улыбнулся краем рта, хотя сразу спрятал улыбку в книге. Остальные ещё спали по комнатам, дом медленно наполнялся утренними звуками, а впереди ждал день у горна. Мысль о пробной работе отзывалась азартом. Двенадцать дверных петель казались задачей простой, почти домашней, и именно поэтому мне хотелось выполнить её безупречно. Клинок мог поразить зрителя сложностью формы, артефакт заставлял человека заранее ждать чуда, дверная петля проживала жизнь в тени створки и доказывала мастерство годами бесшумного хода. Мне почему-то до дрожи хотелось, чтобы люди Дома Цехов увидели меня именно за такой работой. Бумаги уже признали моё право жить в Соль-Арке, Дом Сильных измерил ступень, Брок с Лейвом подтвердили заслуги. Сегодня город должен был посмотреть на мои руки.
К первому бою Часов все собрались внизу. Алекс осмотрел меня с подозрительностью лекаря, который пытается определить действие собственного состава по выражению лица пациента, и удовлетворённо кивнул, услышав про иголочки под кожей. Эйра проверила мешок с инструментами и задержала ладонь на рукояти молотка, отполированной Ульфом почти до блеска. Торн перевязал культю свежей полосой ткани и укрепил поверх неё ремень, помогавший удерживать плечо при долгой ходьбе. Смотритель выдал нам ранний завтрак, после чего мы вышли в прохладное утро Медного Ряда.
Дом Цехов нашли по каменному фронтону, над которым возвышался молот, окружённый соединёнными инструментами. Здание занимало почти целый квартал и смотрело на улицу высокими окнами, расположенными так, чтобы человек снаружи видел свет и угадывал движение внутри, сохраняя полное неведение о происходящем за стёклами. Главный вход открывался под широкой аркой. По обе стороны стояли каменные фигуры мастеров, державших свои изделия перед грудью, а ступени за века истёрлись посередине до выемок. К зданию уже тянулись люди. Кто-то нёс свёртки с пробными изделиями, иной прижимал к груди бумаги, возле ворот спорили двое подмастерьев в одинаковых кожаных передниках.
Я вспомнил слова Вейта о прошении на двор Виго и остановился перед входом.
— Сперва занесём бумагу. Раз уж пришли лично, пусть попробуют отправить её при нас.
Прошение мы составили вечером всей группой. Алекс добился точного описания отдельной вытяжки, Эйра настояла на упоминании кузнечного горна, а Торн заставил внести состояние каменного основания. Получившийся лист выглядел обстоятельно и занимал почти две страницы, хотя по сути содержал простую просьбу отдать нам пустующий двор.
В приёмной сидел худой писец с вытянутой шеей и кожей сухого оттенка. Перед ним лежала книга входящих прошений. Он принял лист двумя пальцами, прочёл имя и сразу поднял на меня глаза.
— Мастер Кай из Верескового Оплота?
— Он самый. Прошение касается двора оружейника Виго. Мне советовали подать его лично через приёмную Совета Старшин.
Писец моргнул. Кончики ушей у него порозовели.
— Я Тимофей Сухарев, младший секретарь цехового присутствия, — произнёс он с достоинством, которое плохо сочеталось с покрасневшими ушами. — Прошение принято сегодняшним числом. После рассмотрения заявитель получит ответ установленным порядком.
Он вписал строку в книгу и поставил рядом время, обозначенное последним боем Часов. А еще не мог до конца понять что услышал. Тимофей Сухарев? Действительно такое имя⁉ Сколько находился уже в этом мире, а за все время никогда не слышал имен которые были бы точно такими же как наши, русские… те самые откуда я родом. Пока я был в некой прострации, невольно следил за пером, дождался, когда песок ляжет на чернила, и кивнул.
— Благодарю, э-э, Тимофей. Теперь нам бы во Двор Проб.
Глядел на него и в голове постепенно складывалось, Сухарев, Тимофей, стало быть это тот самый о котором мне говорил этот господин Вейт той ночью. Тимка Сухарь. Сухарь как раз вышел из-за стола и сам повёл нас через боковой коридор. По дороге он объяснил, что испытания проводятся во внутреннем дворе, куда допускаются горожане, если хватает места на зрительских ступенях. Сегодняшняя проба уже успела привлечь мастеровых Медного Ряда. Весть о пришлом кузнеце Верхнего списка разошлась быстро, а история про оружие, убившее Морского Владыку, прибавила к обычному любопытству вкус далёкой легенды.
Коридор вывел нас под открытую галерею. За арками лежал широкий прямоугольный двор, по трём сторонам окружённый каменными ступенями. Четвертую занимал помост где ступени были более ухоженными и застеленными, и я предположил что там и восседает совет Старшин. В середине стоял показательный горн под отдельным навесом, рядом находилась наковальня, а дальше виднелась деревянная рама, видимо для проверки изделий. Медные трубы для отвода дыма поднимались вдоль стены и соединялись под крышей с общей вытяжкой. Камень под ногами потемнел от окалины, сохранив следы прошлых испытаний. Место напоминало небольшое ристалище, где оружием служило ремесло, а исход определялся качеством работы.
Зрители уже занимали ступени. Мастеровые сидели ближе к помосту, подмастерья толпились у стен, а простые горожане выбирали места повыше. Кто-то указал на меня, шёпот прошёл по рядам и вскоре превратился в отдельные голоса.
— Вон тот молодой, видишь? Про него говорили.
— Усы у него где? Мастер с острова должен быть старым.
— Это у тебя мастерство в усах. Потому и вышло жидкое.
Кто-то рассмеялся. Дальше женщина громко сообщила соседке, что видела нашу группу на Кожевенном съезде. Я повернул голову и узнал Терцию. Вдова стояла возле прохода, возвышаясь над сидящими мастерицами, и показывала на Ульфа ладонью.
— Здоровый — ихний! Я его чуть замуж позавчера не выдала. Хороший мужик, хозяйственный, огненная мышь при нём имеется. Свадьба сорвалась из-за горна, запомните мои слова: ремесло семейную жизнь губит прежде брачной ночи!
Ульф помахал ей рукой. Терция ответила так радостно, словно их родство уже состоялось.
Возле рабочего поля этот Тимфоей Сухарь остановился и раскрыл регистрационный лист. Представлять мастерскую мог один кузнец. Остальные получали положение подручных, причём отдельно назначался человек на мехи. Эйра слушала с неподвижным лицом. Когда писец записал её подмастерьем при мастере, линия рта стала жёстче.
Торн стоял рядом и тихо произнёс:
— Это одна строка в чужой книге. Своё имя ты ещё поставишь на железе, и тогда писцу придётся подгонять книгу специально под тебя.
Эйра посмотрела на него и коротко кивнула. Я уловил в его голосе участие, выходившее за границы обычной поддержки спутника, и прежний разговор в проулке сразу вернулся в память. Вопрос между нами был закрыт прямым словом. Чувство Торна продолжало жить собственной жизнью и проявлялось в том, как внимательно он замечал каждое движение Эйры. Мне захотелось подойти к ней, коснуться плеча и напомнить, что сегодняшний лист ничего не решает, а Сухарь уже позвал меня показывать рабочий инструмент.
Ульф торжественно развязал мешок. Писец взглянул на молоток и качнул головой.
— Личный инструмент во Дворе Проб запрещён. Условия должны оставаться равными для всех. Пользоваться будете цеховым.
Ульф медленно опустил молоток обратно. На лице великана появилось такое разочарование, словно у него отняли целую жизнь.
Под навесом лежали общие молоты. Один оказался тяжелее нужного, его боёк расплющился по краям и звенел глухо. У второго рукоять рассохлась возле клина. Я выбрал третий, самый лёгкий, и почувствовал под пальцами рыхлость металла на рабочей поверхности. Горн тоже принадлежал к старому типу с прямой камерой, которая теряла жар при любом изменении наддува. Возле стены стояли корзины с углём. Верхний слой отсырел, куски оставляли на ладони тёмную речную пыль.
Всё это уже случалось со мной на Иль-Ферро. Тогда испорченный горн и сырьё должны были привести работу к провалу, а за подменой стоял человек, желавший убрать меня с испытания. Здесь я надеялся условия были одинаковыми для каждого соискателя.
Ульф ещё раз посмотрел в мешок.
— Значит, Ульф зря точил. Удачи сегодня не будет.
— Удачу мне приносишь ты, — ответил я, улыбнувшись.
Лицо великана просияло.
— Тогда удача большая. Ульф пришёл целиком.
Сухарь подошёл ближе, держа свиток с условиями. Я поднял кусок сырого угля и спросил:
— Тимофей, прошу простить, так проводят каждую пробу или сегодняшний день получил особый порядок?
Он снова покраснел и ответил после короткой заминки:
— Устав един для всякого соискателя. Цеховой уголь выдаётся из общей кучи. Инструмент тоже общий. Старшины считают, что мастерство должно проявляться при равных обстоятельствах.
— Ответ принят. Продолжим.
Сухарь вышел к середине двора. Голоса на ступенях стихли, и писец торжественно огласил моё имя, происхождение и заявленное ремесло. После этого прозвучало условие, отсутствовавшее в письме.
— Пробную работу надлежит вести без вливания Ци, дабы Совет судил руку мастера и качество его кузнечного навыка. Любой энергетический след в изделии повлечёт прекращение испытания. Соискателю предоставляется право устроить своё стояние в течение четверти часа, после чего старшина объявит начало.
Последняя фраза дала решение раньше, чем раздражение успело набрать силу. Видимо оно означало, что у меня есть время на подготовку.
— Пользуюсь правом устроить стояние, — сообщил я. — Прошу отмерить положенное время.
Сухарь взглянул на помост. Кто-то из старшин шевельнул рукой, по всей видимости разрешая, и писец перевернул песочные часы.
Я подошёл к угольным корзинам и начал перебирать содержимое. Система откликалась на каждый кусок короткими строками, хотя нужды в подсказках почти не возникало. Хороший уголь оставался плотным под пальцами и отзывался чистым звуком при лёгком ударе. Сырой звучал глухо, его внутренние поры уже вобрали речную влагу и должны были отнять у горна тепло.
[Объект: Древесный уголь.]
[Влажность: 18%.]
[Тепловая отдача снижена.]
Я отложил кусок и взял следующий. Ульф понял задачу без объяснений, принёс другую корзину и поставил возле меня. Торн некоторое время наблюдал, потом подошёл.
— Дай помогу. Породу я слышу лучше дерева, только пустота внутри везде говорит похожим голосом.
Я способен был завершить отбор сам. Но мне показалось, что для Торна это дело значило больше сэкономленного времени. После потери кисти парень искал новое место возле работы и каждый раз оживал, когда находил применение собственному чутью.
— Бери ту корзину. Хорошее складывай у горна, сомнительное оставляй здесь.
Торн опустился на корточки, брал куски левой рукой и постукивал ими о каменный край. Первые движения выходили медленными, затем видимо его слух поймал закономерность. Глухой уголь летел обратно. Плотные куски складывались возле ног Ульфа. Лицо Торна постепенно менялось, сосредоточенность вытесняла привычную мрачность, а плечи расправились.
На ступенях сперва посмеивались.
— Уголь выбирает, глядите.
— До полудня двенадцать кусков найдёт.
Шутки затихли, когда возле горна выросла ровная куча, а отбракованный уголь при проверке рассыпался от лёгкого нажима. Несколько мастеровых наклонились вперёд.
— Этот пепельный и вправду слышит.
— Погляди, каждый глухой в сторону кладёт. Ни разу пока не спутал.
Перед самым истечением времени Торн подал мне последний кусок и провёл ладонью по собранной куче.
— Ты сам хорошо выбрал бы. Моя помощь тебе особой нужды не принесла. Благодарен, что дал дело.
Я сжал его плечо.
— Принесла. В одиночку пришлось бы торопиться.
Он кивнул и отошёл с выражением человека, который впервые за долгое время закончил работу целиком.
Пока песок продолжал сыпаться, я осмотрел наковальню. Лицевая плоскость уходила вниз возле дальнего края, рог сохранял приемлемую форму, а под основанием лежала старая деревянная колода и чистого отклика ждать от неё не приходилось. Я выбрал участок возле пятки, где металл сохранил плотность, затем проверил клещи и попросил Эйру встать рядом. Ульф занял место у мехов. Цеховой подмастерье, приставленный следить за наддувом, показал ему длину рабочего хода и предупредил, что старая кожа плохо держит резкий рывок.
На помост поднялся человек, которого я сразу признал старшиной по тому, как изменилось внимание двора. Он был крупным красивым в каком то смысле стариком с ухоженной седой бородой, разделённой возле подбородка и уложенной на дорогой кафтан. На пальцах блестели перстни. Руки выглядели гладкими, словно кузнечный жар давно перестал касаться их кожи. Это явно был он. Гвидо Ланцо держался с мягким достоинством человека, привыкшего говорить последним. Взгляд при этом оставался внимательным. Он очевидно видел рабочее поле целиком и задерживался на мелочах дольше, чем показывало доброжелательное лицо.
— Мастер Кай, — произнёс он, и голос его легко прошёл через двор. — Дом Цехов приветствует ваше желание присоединиться к ремесленному сословию Соль-Арка. Проба проста и известна всякому кузнецу. Вам надлежит изготовить дюжину дверных петель, пригодных к установке на одну створку и позволяющих заменить любую деталь другой без дополнительной пригонки. Совет станет судить точность вашей руки. Приступайте.
Я кивнул старшинам и повернулся к горну.
Ульф качнул мехи. Воздух вошёл в уголь, из глубины поднялось первое красное свечение. Отобранное топливо всё равно хранило влагу, поэтому жар набирался медленно и временами плевался искрами. Я уложил внутрь стальную полосу и стал ждать, следя за цветом. Работа начиналась с расчёта всей дюжины. Каждая петля должна была получить одинаковую длину плеча, совпадающий загиб под ось и отверстия, расположенные по одному шаблону. Ошибка в первых движениях размножалась двенадцать раз и к концу превращалась в явный разнобой.
Полоса дошла до густого вишнёвого оттенка. Я вынул её, положил на наковальню и ударил.
Молот отозвался плохо. Рыхлый боёк принял часть силы внутрь собственной деформации, а колода погасила остальное. Металл сдвинулся слабее ожидаемого. Я поправил положение и повторил удар, добавив мощи. Край полосы расплющился шире расчёта. Пришлось сводить лишнее к середине и заново выравнивать плоскость.
Первые несколько минут ушли на поиск привычного ритма, который всё время разваливался. Молот хотел вести себя иначе. Наковальня возвращала звук с запозданием. Металл остывал возле кромки быстрее, поскольку горн давал рваный нагрев. Я вытянул плечо, пробил отверстия и свернул проушину вокруг оправки. Петля лежала на ладони вполне пригодным изделием, но внутреннее чувство уже говорило о недостатках наравне с Системой.
[Создано: Дверная петля цехового образца.]
[Качество: 68% (Хорошее).]
[Отклонение ширины плеча: 2,1 мм.]
[Причина дефекта: потеря ударного импульса вследствие рыхлой структуры бойка.]
[Совместимость с заданным образцом: 81%.]
Я положил петлю на край стола. Среди зрителей прошёл шёпот.
— Запорол, гляди. Ширина ушла.
— Говорили, восьмая ступень.
— Ступенью петлю к двери приколотишь?
— Он вроде артефакты на кузнечном острове ковал.
— Ты откуда знаешь?
— Вчера в трактире слышал.
Их голоса лезли в голову, потому что говорили о том же, что я видел сам. Без своего инструмента рука давала результат ниже желаемого. Крепин сидел в первом ряду и заметно побледнел, сжав пальцами край фартука. Ильза щурилась, рассматривая петлю издали. А вот Ланцо впервые за утро выразил удовлетворение. Оно было тихим и почти отеческим, словно старший мастер увидел знакомую ошибку самоуверенного молодого кузнеца и уже приготовил подходящий урок.
Я оставил изделие лежать отдельно и снова взял молот. Продолжать прежним способом означало размножить первую ошибку. Металл честнее людей: он прямо показывал, что ему мешает. Устав мог объяснять плохой инструмент равенством условий, — в любом случае боёк съедал удар и оставлял след на заготовке.
Система развернула подробную сводку.
[Анализ рабочего процесса завершён.]
[Потеря передаваемого импульса: 23%.]
[Разброс деформации поверхности: 11%.]
[Рекомендуемая коррекция: сократить длину замаха.]
[Рекомендуемая коррекция: увеличить частоту касаний.]
[Расчётная точность после адаптации: 87–93%.]
Я медленно прокрутил молот в ладони. Хороший инструмент позволял вкладывать форму несколькими уверенными ударами. Здесь требовалось работать мельче, прислушиваясь к каждому изменению поверхности.
Эйра стояла возле стола и видно тоже самое поняла.
— Замах короче, — сказала она тихо. — И бей чаще. На Гряде такой боёк заставили бы мельчить до самого вечера. Здесь это как раз нужный путь.
Я кивнул.
Вторая заготовка легла на наковальню. Теперь молот поднимался всего на ладонь. Удары шли один за другим, лёгкие и частые, каждый сдвигал металл совсем немного. Рыхлый боёк перестал определять результат, поскольку я больше не требовал от него полного движения за один раз. Заготовка вытягивалась ровно. Кромки сохраняли толщину, а проушина обернулась вокруг оправки без перекоса.
[Качество: 79% (Отличное).]
Третья дала восемьдесят четыре. Следующая поднялась до восьмидесяти шести. Пятая достигла восьмидесяти восьми. Я перестал смотреть на зрителей, и их голоса постепенно слились с общим шумом двора. Плохой инструмент начал приносить злую радость. Он заставлял замечать то, что хороший молот скрывал удобством. Каждое касание имело собственный смысл, и рука училась распределять работу между десятками малых движений.
Ульф тоже поймал ритм. Сначала он следовал указаниям цехового подмастерья и вёл мехи осторожно. Потом заметил, как жар проваливается после каждого открытия горна, и увеличил ход. Старая кожа натянулась, воздух пошёл ровной струёй, а отобранный уголь загудел чистым высоким звуком. Ульф улыбнулся и заработал всем телом. Горн разгорелся до яркого жёлтого сердца.
Приставленный подмастерье несколько раз попытался вмешаться.
— Ход слишком длинный. Эти мехи так вести нельзя. Они рассчитаны иначе.
Ульф выслушал его, проверил шов на коже и продолжил. Подмастерье обиженно отошёл к стене.
— Так неправильно, — я услышал, как сообщил он окружающим. — Горн к такому наддуву не приспособлен. Мехи этого не умеют.
— В руках верзилы, видать, научились, — ответил кто-то со ступеней.
Смех вышел тревожным, потому что трубы над горном начали гудеть. Ульф сиял. Пых носился вдоль кучки угля и прыгал через выпавшие искры, словно испытание устроили ради его развлечения. Один раз он попытался утащить светящийся кусок, Ульф поймал его взглядом и строго произнёс имя. Зверёк положил уголь на место и сделал вид, будто просто проверял.
Шестая петля получила девяносто один процент. Седьмая поднялась до девяноста двух. Рука полностью приняла чужой молот, и его рыхлость стала частью ритма. Я заранее чувствовал, сколько силы исчезнет в бойке, а слух ловил ответ наковальни прежде, чем металл успевал лечь под следующий удар. Восьмая вышла на девяносто три.
К последним трём образец начал мешать. Взгляд всё время возвращался к нему и заставлял проверять уже понятную форму. Я отложил шаблон, закрыл глаза на несколько мгновений и услышал рабочее поле целиком. Мехи дышали за спиной. Уголь пел под струёй воздуха. Наковальня отзывалась через дерево глухим звоном, в котором всё-таки сохранялась точная граница между правильным ударом и лишним.
Мастер всю жизнь учился доверять чутью, хотя само чутьё плохо поддавалось словам. Оно существовало как внутренняя тяга, которая вела руку к верному месту и подсказывала мгновение остановки. В состоянии полного доверия работа начинала двигаться сама, оставляя человеку следующий удар и ближайший изгиб. Мне стало легко. Весь двор исчез за звуком молота. Никакого дозволения в эту минуту не существовало. Двор Виго тоже ушёл из мыслей. Остался нагретый металл, который раскрывал форму под пальцами.
Девятая петля легла рядом с остальными.
[Качество: 94% (Превосходное).]
Десятая получила девяносто пять. Одиннадцатая вышла на девяносто шесть. Последнюю я ковал, почти не глядя на стол, сверяя ширину плеча подушечками пальцев и слушая движение оправки внутри проушины. Когда металл остыл, двенадцать петель лежали ровным рядом. Первая отличалась едва заметно, остальные выглядели частями одной длинной работы, разрезанной на равные звенья.
Я положил молот и ощутил приятную тяжесть в предплечье. Отвар Алекса давно растворился в теле. Теперь бодрость шла от самой работы.
Сухарь объявил завершение пробы. К столу вышел невысокий мужчина с широкими кистями, на которых два пальца правой руки навсегда согнулись подобием клещей. Писец представил его как Бертрана Клеща, старшину медников и назначенного оценщика точных соединений. Клещ не удостоил зрителей взглядом. Он взял первую петлю, провёл ногтем вдоль края и проверил проушину калиброванной осью. Затем перешёл к следующей. Каждое изделие он поворачивал одинаковым движением, будто слушая скольжение металла.
Двор постепенно затих. Бертран переставлял петли местами, выбирал любую ось и соединял случайные половины. После этого он закрепил одну пару на пробной раме. Деревянная створка пошла легко и закрылась без звука. Клещ снял детали, установил другие и повторил проверку.
Ланцо наблюдал с неподвижным лицом. Ильза держала руки на груди. Крепин уже дышал свободнее, хотя продолжал следить за каждым движением оценщика.
Бертран закончил и вышел к середине двора.
— Дюжина взаимозаменяема. Ось идёт плотно, люфт остаётся в пределах хорошей столичной работы. Створка встаёт без перекоса и сохраняет бесшумный ход при замене любой пары. Первое изделие уступает остальным по точности, его недостаток с лихвой покрывается уровнем последующей работы. Средняя оценка пробы — девять частей из десяти.
По ступеням прошёл возбуждённый гул. Следом поднялся массивный мужчина в бронничьем переднике. Его живот выдавался вперёд, а голос звучал так мощно, словно большую часть жизни он перекрикивал листовую сталь. Сухарь назвал его Тобиасом Мехом, старшиной бронников.
— Я видел похожую пробу много лет назад, когда двор Виго ещё числился за покойным хозяином, — сказал Тобиас, обращаясь ко всему двору. — Виго тогда тоже собрал петли в одну створку и заслужил место в Медном Ряду. Его работа вышла слабее нынешней. Проба мастера Кая выполнена на столичном уровне. Я признаю это без оговорок.
Толпа заговорила громче. Крепин закрыл глаза и выдохнул. Ульф обнял Пыха, словно победа принадлежала им обоим. Эйра улыбнулась мне открыто, и от этой улыбки удовлетворение стало полнее.
Ильза спустилась со ступеней, взяла одну петлю и осмотрела шов.
— Кривовато, — сообщила она привычным тоном.
Несколько человек рядом рассмеялись. Ильза подняла глаза на Ланцо.
— Виго провалил первые три. Ему понадобилось больше времени, чтобы собрать руку. Здесь мастер справился после первой. С оценкой соглашусь.
Гвидо Ланцо поднялся. Гул ослаб, затем двор погрузился в тишину, словно его слово являлось частью испытания и все знали положенный порядок. Старшина медленно оглядел рабочее поле. Его взгляд прошёл по Ульфу возле мехов, задержался на Торне и коснулся Эйры. После этого Ланцо посмотрел на меня.
— Пробная работа принята. Совет Старшин признаёт руку мастера Кая пригодной для ремесла в Соль-Арке. Цеховое дозволение будет выдано.
Ульф радостно вскрикнул. Толпа ответила одобрительным шумом. Крепин вскочил со своего места. Даже Терция захлопала в ладоши и громко объявила соседкам, что сразу видела в нас людей хозяйственных.
Ланцо постучал перстнем по деревянному краю помоста. Двор снова затих.
— Всякий раз вижу одну картину, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Люди радуются прежде главного слова. Потом приходит условие, которое смазывает восторг. Сегодня я уверен оно подействует особенно сильно, но устав всё равно останется уставом.
Он слегка подался вперёд.
— Мастеру Каю назначается третий нижний разряд. Это положение мастера, допущенного к простому изделию.
Среди зрителей послышались понимающие голоса. Кто-то произнёс, что пришлому человеку дали хороший первый шаг.
— Отметка о работе с плотными потоками в дозволение пока не войдёт, — продолжил Ланцо. — Совет наблюдал пробу, проведённую обычной рукой. Умение мастера управлять Ци внутри металла требует отдельного свидетельства, которое назначается после освоения городского порядка.
Тёплое удовлетворение начало остывать.
— Привратное стояние продлится один полный год. В течение этого срока мастер вправе принимать заказы стоимостью до пяти серебряных. По завершении года Совет рассмотрит книгу работ и назначит следующую пробу.
Эйра стояла рядом со мной, и я будто уже предчувствовал, какое условие может прозвучать последним.
— В дозволение будет внесён один мастер. Женщина, прибывшая вместе с ним, может числиться работницей при кузне. Право ставить собственное клеймо возникает после отдельной пробы и поручительства, поданного на её имя.
Я посмотрел на Эйру, её лицо на вид осталось спокойным, даже слишком спокойным. Светлые глаза застыли, и только пальцы медленно сжались возле шва кожаного наруча. Одной фразой Ланцо превратил кузнеца, прошедшего Нижний Круг Иль-Ферро, в работницу при мужчине.
Зрители заговорили. В их словах звучало принятие привычного порядка. Пришлые получили дозволение. Третий разряд считался победой. Год стояния проходили все чужаки. Женщине полагалась собственная процедура. Каждое условие имело объяснение, отполированное десятилетиями повторения.
Я ждал соревновая и получил её. Здесь били бумагой, сопровождая удар вежливым поклоном.
Металл честнее людей — он прямо показывал влияние сырого угля на ковку, но устав объявлял о заботе и затягивал ремень с доброжелательной улыбкой.
Когда голоса стихли, я поклонился Совету.
— Благодарю старшин за оказанную честь. Стать мастером Соль-Арка означает войти в ремесло, которое поколения людей поднимали ежедневной работой. Сегодня дверные петли показали мне, насколько широким остаётся путь даже у простого изделия. Я приму назначенный порядок и буду доказывать своё право работой.
Речь прозвучала ровно. Открытый спор сейчас мог бы закрыть двери окончательно. Дом Цехов держал двор Виго и выдавал дозволение. Ланцо как показалось сильно любил порядок, поэтому получил от меня слова, подтверждавшие мою готовность жить внутри порядка. По другому сейчас было нельзя.
Старшина ответил благосклонным кивком.
Зрители начали расходиться. Крепин спустился к нам и принялся уверять Ульфа, что мехи никогда прежде не звучали так хорошо. Ильза подошла к Эйре, несколько мгновений смотрела ей в лицо и молча коснулась пальцами её локтя. Затем сказала что-то тихо, чего я не услышал.
— Сейчас поговорю с Ланцо о дворе, — сказал я спутникам. — Спрошу прямо. Иногда прямой вопрос открывает короткую дорогу.
— Короткая дорога обычно приводит в яму, — едко заметил Алекс.
— Думаешь, оставить попытку?
— Попытка нужна, — твёрдо сказала Эйра. — Алекс родился с ожиданием худшего исхода и с тех пор старательно поддерживает этот свой природный дар.
Рыжий алхимик поджал губы.
— Благодаря этому природному дару вы все до сих пор живы и периодически принимаете лекарства вовремя.
Я кивнул и пошёл к выходу с помоста. Ланцо уже спускался по боковой лестнице в сопровождении Сухаря. Я догнал его возле галереи.
— Почтенный старшина, у меня остался один вопрос, который особенно беспокоит нашу мастерскую. Если вы уделите ещё минуту…
Ланцо поднял ладонь, сохранив доброжелательное выражение.
— Полагаю, знаю ваш вопрос, мастер Кай.
— Знаете?
— Двор оружейника Виго в Медном Ряду.
Я почувствовал, как внутри собирается надежда, хотя ответ уже читался в мягкости его голоса.
— Мы осмотрели помещение. Оно подходит для кузни и отдельной лаборатории. Сегодня я подал прошение лично.
— Двор находится под цеховым присмотром и в наём вам передан не будет, — ровно сказал Ланцо. — Для третьего нижнего разряда существуют подходящие помещения. Тихий Проулок располагает свободным двором. На Кожевенном съезде тоже можно устроить простую кузню. Секретарь назовёт ещё несколько мест. Простые изделия требуют скромного стояния, и лишняя площадь часто становится обузой для молодого дела.
— Двор Виго пустует уже пять месяцев. Горн исправен. Мы готовы внести плату вперёд.
— Решение Совета принято. У меня начинаются другие дела. За подробными сведениями обратитесь в секретарскую палату.
Он коротко поклонился и ушёл по коридору. Сухарь задержался на мгновение, посмотрел вслед старшине и поспешил за ним.
Я вернулся к своим. Ульф будто сразу понял ответ по моему лицу. Эйра слушала молча. Торн посмотрел в сторону помоста, где служки уже убирали петли со стола.
Вчера я уже видел себя во дворе Виго. Представлял утро в жилом доме, слышал удар наковальни, выбирал место для закалочной ванны. Ильза верно увидела гору, пришедшую просить два камешка о поручительстве. Я вошёл в Дом Цехов с уверенностью, что хорошая работа откроет нужную дверь, словно город обязан был уступить сразу после первого доказательства. Работа получила признание. Дверь осталась закрытой по форме устава.
Мы забрали инструменты и направились к выходу. Ульф нёс мешок, в котором лежал тщательно отполированный молоток, так и не коснувшийся металла. Пых устроился у него на плече и посматривал на меня с непривычной серьёзностью. За арками Двора Проб ещё обсуждали сегодняшнюю работу, когда мы проходили мимо.
— Ничего, Кай, — произнёс Ульф. — Сначала маленькая кузня. Потом большая кузня. Ульф подождёт и будет носить уголь.
— Знаю. С потоками Ци постепенно разберёмся. Для Эйры добьёмся отдельной пробы. Разряд тоже поднимем. А вот мастерская уйдёт из-под носа, и другого двора с таким горном придётся искать долго.
— Горн можно сложить новый, — сказала Эйра, хотя в её голосе всё ещё жила горечь, оставшаяся после слов Ланцо. — Наковальню тоже поставим.
— Поставим. Просто тот двор уже подходил нам целиком.
У дверей кто-то коснулся моего рукава. Я обернулся и увидел Тимку Сухаря. Писец быстро сунул мне сложенный лист, кивнул на него и сразу скрылся в боковом проходе, будто задержка возле нас могла стоить ему места.
Это оказалось наше прошение. Возле времени подачи появилась новая дата, поставленная чужой рукой. Ниже лежала короткая пометка:
«Отложено до разрешения имущественного спора.».
Я перечитал её трижды.
Имущественный спор.
Значит, Дом Цехов распоряжался двором, право на который оспаривал кто-то ещё. У мастерской Виго существовал живой хозяин, чьё имя Ланцо предпочёл оставить за пределами разговора.
Я сложил лист и убрал под рубаху.
Дело менялось. Вот только как к этому подступиться и с какого конца искать решение — я все равно пока не понимал.