Утро в «Трёх Балках» вышло тихим, и я дал всем спокойно доесть первую миску, прежде чем заговорил.

— Слушайте меня внимательно, потому что я хочу разложить вслух то, что вчера собрал по кускам, — начал я, отодвинув хлеб к краю столешницы. — Виго пропал пять месяцев назад. Похорон никто не видел. Могилы никто не покажет. Погребального гвоздя ему не ковали, а в Медном Ряду за этим следят так, что старик Крепин помнит поимённо всех, кому эти гвозди делали за сорок лет. Слухи ходят в три стороны и между собой не сходятся: одни говорят, схоронили тихо за счёт цеха, другие уверяют, что увезли на родину под Арденхольм, третьи вовсе рукой машут и переводят разговор на погоду. Крепинстоял с ним у одной наковальни, а на прямой вопрос про похороны у него голос переменился, и он полез рассказывать мне про подковы с таким усердием, будто от подков зависела его жизнь. И последнее. К воротам этого двора пятый месяц ходит человек в капюшоне, встаёт в десяти шагах, стоит, глядит и уходит. Ходить он начал ровно с той недели, когда мастера не стало.

Торн перестал жевать. Алекс держал кружку обеими руками и смотрел на меня поверх неё с внимательным выражением. Эйра не поднимала глаз от миски.

— Понимаете, к чему я веду? — продолжил я. — Здесь ничего не сходится. Либо кто-то очень крепко темнит и делает это давно, либо в основании всей истории лежит такая вещь, до которой мы с вами своим умом пока просто не дотягиваемся.

Кухарка подошла с кувшином и молча долила компота тем, у кого опустело.

— Благодарю, — сказал Алекс, и я невольно задержал на нём взгляд, потому что этим утром рыжий выглядел до странности довольным жизнью, пил уже второй стакан и щурился на лампу с видом человека, у которого впереди прекрасный день.

Кухарка тем временем повернулась к Ульфу и посмотрела на него так, что у неё едва не запели брови.

— А тебе, голубчик, принести чего? Кашки добавить али чего послаще?

— Булку! — объявил Ульф с полной серьёзностью человека, которого спросили о деле всей жизни.

— Булку! — обрадовалась она. — Это у меня есть, это у меня завсегда, я мигом, ты сиди, сиди, голубчик.

Она уплыла на кухню, и за столом повисла короткая пауза, в течение которой все смотрели на Ульфа. Тот сидел, положив кулаки на стол, и ждал булку с чистым сердцем, ничего вокруг себя не замечая. Третий раз за неделю, и это уже как-то трудно списать на совпадение. В столице на нашего великана заглядываются, и, судя по всему, всерьёз.

— Так вот, — сказал я, возвращаясь. — Мы всё это время бегали, суетились, кланялись, подавали прошения и просили двор у Дома Цехов. А двор, похоже, вовсе не цеховое имущество. Двор — это чей-то дом, и у этого дома, судя по всему, есть живой хозяин. Получается, мы просили не у того человека и просили не о том.

Торн наконец проглотил кусок и качнул головой.

— Складно у тебя выходит, северянин, только можно и по-другому все сложить. Человек разорился, всё у него выгребли до последних клещей, жены нет, детей нет, работы нет. Такой собирает котомку и уходит туда, откуда пришёл. Дорога до Арденхольма долгая, а сил у него после всего этого немного. Помер в пути от хвори, или у обочины его прибрали, или замёрз по весенней распутице в чужой деревне, где его никто в лицо не знал. Тогда ни могилы в городе, ни гвоздя, ни слухов внятных, потому что и вправду никто ничего не видел. И двор всё равно отойдёт цеху за долг, потому как мёртвый за себя не заступится.

— Может, и так, — согласился я.

— А я считаю по-другому, — сухо сказал Алекс и поставил кружку. — Допустим, Виго жив, и кому-то выгодно, чтобы город считал иначе. Тогда молчит не один человек. Один человек в Медном Ряду такое не удержит и месяца, слишком много глаз. Значит, за молчанием стоит цех целиком либо его верхушка. И вот отсюда очень простое следствие. К Ланцо с этим лезть нельзя. Ты соискатель третьего нижнего разряда, за тобой год стояния и лимит в пять серебряных. Одно неверное слово в цеховой приёмной, и ты перестанешь быть соискателем и станешь человеком, который обвиняет Совет Старшин в сокрытии мастера. Дальше тебя размажут по уставу и будут правы по каждой букве. Пока мы ничего не знаем наверняка, нам нельзя показывать, что мы вообще что-то вынюхиваем.

Кухарка вернулась с булкой, положила её перед Ульфом и, уходя, потрепала великана по волосам. Пых немедленно взлетел ему на плечо и затрещал в спину удаляющейся женщине с таким возмущением, что искры посыпались на скамью.

— Пых, — укоризненно сказал Ульф. — Булка большая. Тебе тоже будет.

Я обвёл стол взглядом.

Внутри у меня сидело странное чувство, к которому я приглядывался со вчерашнего вечера. Никакой тяжести. Никакого раздражения от того, что дверь захлопнули у меня перед носом. Азарт, самый настоящий, тот самый, мальчишеский, когда сидишь над задачкой и знаешь, что решение где-то рядом, надо только правильно повернуть. Меня это удивляло. Раньше я бы уже злился на потраченные дни. Может, это последствие того, что я перестал относиться ко всему как к дороге, которую нужно во что бы то ни стало пройти до конца, и начал получать удовольствие от самого движения. Кто его знает.

— Ты чего молчишь? — спросил Алекс. — У тебя там явно что-то крутится, я по глазам вижу. Выкладывай уже.

— Я хочу знать одну вещь, — сказал я. — Жив он или мёртв. И, самое главное, есть ли в этом городе хоть одна бумага, которая подтверждает его смерть. Если официально он мёртв, ладно, тогда всё понятно, тогда двор действительно уходит за долг и разговор окончен. А вот если смерть человека нигде не заверена, если её просто нет ни в одной книге, тогда это совсем другая история и рычаги там совсем другие.

— Погляжу, ты решил играть по законам этого города, — усмехнулся Алекс.

— Я хочу попробовать, — усмехнулся я в ответ.

— Зачем? — тихо спросила Эйра.

— Зачем? — переспросил я.

— Да. — Она подняла глаза, и в них стояло что-то, чего я утром за завтраком никак не ожидал увидеть. — Не думала, что ты станешь этим заниматься. Была уверена, что ты пойдёшь прямее.

За столом сделалось тихо. Торн опустил взгляд в миску, Алекс аккуратно поставил кружку на стол, и даже Ульф перестал жевать.

От неё шёл холодок, и я его отчётливо чувствовал, а вместе с холодком и злость, свёрнутую туго и придавленную сверху выдержкой. Мне было понятно, что дело здесь вовсе не во дворе Виго. Обижаться или оправдываться я не собирался. Вопрос она задала хороший, и на такой вопрос стоит ответить честно.

— Я не знаю, — сказал я и улыбнулся.

Эйра посмотрела на меня, ничего не понимая.

— Правда не знаю. Я просто хочу этим заняться. Хочу довести дело до конца, а если не доведу, то и жалеть не стану. У меня внутри есть чувство, что это стоит сделать, потому что мы понятия не имеем, что нам это принесёт помимо двора. Иногда за такими историями лежит совсем не то, за чем ты в них полез.

Она долго молчала, глядя на меня, потом опустила глаза, посидела так несколько мгновений и подняла их снова. Взгляд у неё стал яснее.

— Я поняла, — сказала она. — Я просто немного потерялась тут, вот и всё.

Голос звучал ровно, но потухше, и я запомнил это себе на потом.

— Тогда нам нужен план, — сказал я громче. — Кто чем сегодня занимается?

Алекс допил компот и промокнул губы.

— Я хочу пройти по травным лавкам. Сверху донизу, от Подола до Короны, если меня туда пустят.

— Пустят, — сказал я. — С постоянной грамотой и через Белые Врата пройдёшь без провожатого.

Алекс кивнул с явным удовольствием.

Я посмотрел на Эйру. Она опустила глаза и заговорила негромко.

— Ты сказал, чтобы пробу я себе выбивала сама. Что всё сама. Вот я и решила. — Она подняла голову. — Хочу пойти к Ильзе.

— Ты всё-таки решила к ней в найм? — нахмурился Торн.

— Нет. — Эйра откинулась на спинку и качнула головой. — Я хочу с ней сойтись поближе. Она женщина, она мастер и она в Совете Старшин, и ко мне она расположена, хоть и говорит гадости. Я хочу с ней поговорить и попросить, чтобы она поручилась за меня и добилась для меня отдельной пробы.

Я смотрел на неё и улыбался, потому что был этому по-настоящему рад. Она сделала первый шаг сама, без моей руки под локтем, и шаг был куда нужно. Холодок, который я поймал минуту назад, никуда не делся, и он меня беспокоил, потому что походил на то, как человек тихо отходит на полшага в сторону. Но сейчас важнее другое.

— Хорошо, — сказал я. — Ульф, Торн, вы со мной. Мне не помешают лишние руки и вторая голова.

— Идём, — кивнул Торн.

— Ульф, Кай и Торн пойдут гулять! — обрадовался великан.

— Сдаётся мне, у Кая на сегодня припасено что-то помимо прогулки, — сказал Торн и посмотрел на меня из-под бровей. — Что задумал, северянин?

Я поднялся из-за стола.

— Пойдём проверять, умер человек или нет.

* * *

Кладбищенский Взвоз лежит за Старой Стеной, к северо-востоку, там, где земля идёт вверх пологой спиной и город заканчивается сам собой. Мы вышли через Овчинные ворота и с полчаса шли по дороге, разбитой телегами до состояния каменной каши, мимо загонов, откуда тянуло тёплой скотиной, мимо лавок, торгующих погребальным полотном и дешёвыми свечами, мимо баб, продававших с рук чёрные ленты и сухие венки из бессмертника. Народу навстречу попадалось немного, и почти все шли молча.

Три городских погоста поднимаются по склону уступами, обнесённые низкой каменной оградой, за которой стоят надгробные плиты и вкопанные стоймя тёсаные столбы с высеченными на них знаками ремесла. Крестов здесь нет и никогда не было. У кузнеца на столбе рубят молот, у бочара — обруч, у писца — гусиное перо, и, проходя вдоль ограды, можно прочитать всю трудовую жизнь квартала по столбам, как читают опись. Трава между ними выщипана дочиста, а земля утоптана до блеска, потому что ходят по этой земле каждый день.

Пахло известью. Она лежала белыми полосами вдоль дорожек и в свежих ямах, её мешками возили сюда с самого низа, и от этого запаха в горле оставался сухой меловой привкус, от которого хотелось сплюнуть. Дальше, за третьим погостом, темнел приземистый вход в Костницу, куда переносят кости с переполненных участков, оттуда тянуло холодом даже на солнце.

Про то, где ведут учёт, я узнал ещё вчера, у Крепина. Старик, обрадовавшись, что разговор ушёл с опасного места, охотно рассказал мне, что всякого покойника в Соль-Арке вписывают в погостную книгу, что книгу эту держат в Приказной Избе на Взвозе, что без выписки оттуда нельзя ни наследство принять, ни вдове вторично выйти замуж, и что сидит там писарь, у которого от людей осталась одна фамилия в столбик.

Изба стояла у входа на средний погост, сложенная из тех же серых блоков, что и весь казённый квартал, с узкими окнами под кровлей и тяжёлой дверью, обитой полосами. Мы остановились перед ней.

— Ульфу тут не нравится, — сказал вдруг великан.

Я обернулся. Он стоял, вжав голову в плечи, и медленно поводил глазами вдоль ограды, задерживаясь на пустых местах между столбами.

— Много мёртвых, — сказал он. — Стоят и глядят.

По спине у меня прошёл холодок.

— Ульф. — Я подошёл ближе. — Ты сейчас шутишь или ты правда кого-то видишь?

— Ульф видит, — ответил он просто. — Ульф всегда видел. И Брика видел, и тётку Герду, и мужиков оплотских. Они не злые. — Он помолчал и добавил тише: — Но тут и злые есть.

Я посмотрел на Торна. Тот пожал плечом.

— Кто его знает, — сказал он. — Проверить всё равно нечем. Мне дед являлся, когда я помирать надумал, и я до сих пор не скажу, был он или мне его голова показала. Разницы я в тот час не нашёл.

— Ладно, — сказал я. — Пошли.

Внутри было сумрачно и прохладно. Стойка из тёмного дерева перегораживала комнату во всю ширину, а за стойкой от пола до потолка стояли полки, на полках лежали книги, тяжёлые, в кожаных переплётах, с проставленными на корешках годами. Их было столько, что сосчитать я даже не пытался, и каждая из них я так понял была доверху набита именами людей, которые когда-то ели хлеб, ругались с соседями и думали, что времени у них ещё много.

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, сухой, с длинными белыми пальцами и лицом такого оттенка, будто его хозяин последние лет тридцать выходил на солнце только по крайней надобности. Ворот у него был застёгнут под горло. На стене за его спиной висела дощечка с надписью «ПРИКАЗНАЯ ИЗБА ПОГОСТНОГО УЧЁТА», а ниже кто-то приколол листок с расписанием часов приёма, выцветший до нечитаемости. Он поднял на нас глаза и не изменился в лице.

— Доброго дня, почтенный, — сказал я.

— Аврелий Свеча, писарь при погостной книге, — отозвался он ровным голосом человека, которому произносить это приходится по сорок раз на дню. — Чем могу.

— Мне нужны сведения о погребении. Мастер-оружейник из Медного Ряда, Виго, сын Ортвина, по прозванию Молчун. Пропал в конце зимы.

Аврелий смотрел на меня несколько мгновений, потом поднялся, взял с полки книгу, положил её на стойку и раскрыл, придерживая страницы ладонью.

— Зима, — сказал он, ведя пальцем по столбцу. — Осенью у нас урожай. Летом мор, зимой холод, а по весне утопленники. Городу всегда есть чем нас занять.

Ульф за моей спиной шумно вздохнул.

Писарь перевернул несколько страниц, потом ещё несколько, потом взял со стойки другую книгу, потоньше, и прошёлся по ней тем же движением.

— Медный Ряд, — сказал он. — Медный Ряд у меня на конец зимы даёт девять записей. Жестянщик, двое детей у замочника, вдова гончара, старик без ремесла, трое из общей ямы после февральских холодов и подмастерье, задавленный телегой. Виго среди них не значится.

— Может, за счёт цеха?

— Погребение за счёт цеха идёт отдельной строкой с пометой о плательщике, и строка эта всё равно моя. — Он захлопнул книгу. — У меня нет вашего мастера. Ни за счёт цеха, ни за счёт родни, ни в общей яме, ни на дальнем поле для безымянных. Мёртвых в этом городе прячут скверно, молодой человек. Мёртвый требует ямы, яма требует землекопа, землекоп требует платы, а плату записываю я.

— То есть он жив, — сказал я.

— То есть он не похоронен, — поправил Аврелий с совершенно каменным лицом. — Это разные вещи, и путать их у меня в избе не принято.

Торн хмыкнул.

— Тогда где он значится? — спросил я. — Если человека нет ни среди живых, ни среди мёртвых, город обычно куда-нибудь его да записывает.

Писарь одобрительно наклонил голову, будто я угадал слово в загадке.

— Есть вторая книга. — Он вытянул с нижней полки том поменьше, с завязками. — Сюда я вношу прошения о признании безвестно отсутствующим. По вашему мастеру такое прошение есть. Подано Домом Цехов около четырёх месяцев тому.

У меня внутри что-то мягко щёлкнуло, как ось, вставшая в проушину.

— Растолкуйте порядок, почтенный. Я в столице человек новый.

— Порядок простой. — Аврелий развязал тесёмки. — Когда человек исчезает и о нём нет вестей, всякое заинтересованное лицо подаёт прошение. По городскому уложению безвестно отсутствующего признают умершим по истечении назначенного срока. Есть и короткая дорога: если двое мастеров с клеймом дадут свидетельство о смерти под свою ответственность, срок не выжидают и признают сразу.

— Двое мастеров с клеймом, — повторил я.

— Именно так. — Он поднял на меня глаза. — Свидетельства такого в деле нет. Никто не подписался.

Я подумал о Крепине, у которого вчера задрожали руки, и о том, как быстро он заговорил про решётки для сточных канавок.

— Дальше?

— Дальше в бумаге стоит помета о встречном возражении, поданном сторонним лицом. — Аврелий развернул книгу и провёл ногтем под строкой. — Возражение прошение не отменяет, оно его держит. Оттого ваше дело и висит уже пятый месяц под именем имущественного спора.

— А узнать, кем возражение подано, можно?

Писарь молча раскрыл книгу шире и придвинул её ко мне, показав ладонью на разворот. Я посмотрел и в первое мгновение ничего не понял, потому что страница была совершенно чистая. Потом дошло чего писарь видно хочет.

Я достал кошель и положил на белый лист десять медяков.

Аврелий окинул монеты взглядом, поднял его на меня, потом перевёл на Торна, потом на Ульфа, который смотрел на всё это с открытым интересом. Судя по лицу, деньги показались писарю скромными. Тем не менее книгу он закрыл, и медяки исчезли внутри неё бесследно.

— Возражение подано держателем долгового обязательства, — сказал он. — Имени в моей выписке нет и быть не может, оттого что долг мою избу никак не касается, я ведаю мёртвыми. Скажу вам другое, и скажу как человек, который двадцать шесть лет глядит на входящие бумаги. Долговые обязательства заверяют в меняльных конторах. Тех, что берутся заверять бумагу по разорившемуся мастеру, в городе немного, и все они сидят за Моррой, в Заречье, возле Кожевенного моста. Оттуда ко мне такие возражения и приходят, все до единого, с одной и той же стороны реки.

Заречье. Туда же ушёл человек в капюшоне, когда Нино видел его в последний раз.

— Стало быть, — сказал я медленно, — если возражения перестанут поступать, человека признают умершим. Я верно понимаю логику?

— Не совсем. — Аврелий сложил руки на стойке. — Возражение подаётся единожды и стоит само по себе, каждый месяц его подтверждать не надобно. Снять его может либо тот, кто подал, либо суд по истечении срока. И вот тут для вас главное.

Он замолчал.

Я вздохнул, потому что сведения были, конечно, полезные, и всё-таки чего-то в них не хватало.

— Может статься, есть ещё что-то, что нам полезно было бы знать, — сказал я.

Писарь смотрел на меня глазами, в которых не отражалось решительно ничего.

— Я там у вас пустую страничку приметил, — сказал я. — Откроете?

Аврелий неторопливо оглядел комнату, дверь и узкие окна под кровлей, после чего снова раскрыл книгу. Я положил на разворот ещё десяток медяков.

— Срок по этому прошению истекает до конца лета, — сказал он, закрывая книгу. — До этого дня держателю обязательства надлежит явиться в присутствие лично и подтвердить своё требование, назвавшись и приложив подлинник. Если он не явится, возражение снимается само собой, прошение вступает в силу, и вашего Виго объявляют безвестно отсутствующим. А оттуда до строчки в моей книге ход уже короткий и лёгкий, и никто ему препятствовать не станет.

Я стоял и слушал, как у меня в голове всё это укладывается.

Тот, кто держит бумагу, пятый месяц не показывается никому на глаза. Ходит к чужим воротам в капюшоне и останавливается за десять шагов, прячась от глухого старика при водокачке. При этом до конца лета ему придётся встать перед писцом, назвать себя вслух и положить на стойку подлинник. Значит, он либо готов на это пойти и чего-то ждёт, либо пойти на это не может и тогда потеряет всё разом. Как бы то ни было, у истории появился срок, и появилось место, где этот человек рано или поздно всплывёт.

— Виго живой, — сказал вдруг Ульф.

Аврелий поднял на него взгляд.

— Ульф тут его не видел, — пояснил великан, обводя рукой пространство, будто показывал на могилы за стенами. — Совсем не видел. Он точно живой.

Писарь смотрел на Ульфа долго, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то, отдалённо похожее на растерянность.

— Почтенный Аврелий, — сказал я. — Могу я получить выписку? Простую. О том, что запись о погребении такого человека в книге отсутствует.

— Можете. — Он придвинул чистый лист и взялся за перо. — Это сведение общедоступное, его вправе запросить всякий, и денег я за него не беру. Мёртвые в этом городе принадлежат всем.

Перо заскрипело. Он посыпал строки песком, стряхнул, приложил маленькую печать и протянул мне лист.

— Благодарю вас.

Мы вышли на воздух и остановились у ограды.

— Скверная история, — сказал Торн.

— Так и есть, — согласился я.

Я стоял и смотрел на погост, на серые тёсаные столбы, поднимающиеся по склону ровными рядами, на выбитые в камне молоты, обручи и колёса. Солнце лежало на них плоско, и от каждого столба тянулась короткая тень. Где-то там, за третьим рядом, чернел вход в Костницу.

Может, Ульф и вправду их видит. Может, они и не уходят никуда, а просто стоят и ждут, пока мы перестанем шуметь. Я подумал о Брике, о том, как он тащил на кузню котелок, слишком тяжёлый для его рук, и как гордился поручениями, и как его лицо после всего выглядело спокойным, будто он просто заснул после долгого дня. Может, он и не остался в Оплоте. Может, шёл за нами всё это время, через Замок, через Костяной Яр, через море, и стоял рядом, когда я ковал эти чёртовы петли.

Грудь налилась тоской, тяжёлой и внезапной, я сам не понимал, откуда она взялась именно сейчас.

— Если он жив, — сказал я вслух про Виго, — то…

— То его можно найти, — закончил Торн.

Я посмотрел на него.

Обратно мы пошли не через Овчинные ворота, а забрали правее, к Речным, потому что оттуда дорога вела прямиком в Пояс, и всю эту дорогу я вертел в голове одно и то же, никак не находя, за какой конец браться. Выписка лежала у меня за пазухой, с маленькой печатью, и в ней чёрным по белому стояло, что человека по имени Виго в городе никто не хоронил. Она доказывала ровно то, что доказывала, а дальше упиралась в глухую стену, потому что живого человека мне эта бумага не показывала и адреса его не называла.

Улицы Пояса к полудню разошлись вовсю. Возле каждой второй двери стояли выносные столы, на которых лежал товар, и я, сам того не желая, начал по привычке цепляться взглядом за работу. У жестянщика на углу висели вёдра с закатанным краем, сделанные так ровно, что я невольно замедлил шаг. Дальше сидел точильщик с ножным приводом, и колесо у него шло без биения совсем, что в таком станке достигается только терпением хозяина. За ним шумела мастерская колёсника, где двое парней натягивали железную шину на обод, и шина села с шипением, которое означает, что мерку сняли верно.

Забавно всё-таки устроена жизнь. Я стою посреди города, где ремесло льётся из каждого двора и каждой подворотни, где триста тысяч человек каждый день покупают, чинят и снашивают железо. Я делал вещи, которыми убили Морского Владыку и усыпили существо размером с гору. И при этом прямо сейчас у меня нет ни горна, ни наковальни, ни права взять заказ дороже пяти серебряных, и всё, что мне остаётся, это ходить по кладбищенским конторам и выпрашивать выписки у писаря с застёгнутым воротом. Странное чувство. Раньше оно бы меня разъедало, а теперь я его просто отмечал и шёл дальше, как отмечают погоду.

Торн остановился шагах в десяти впереди, у распахнутых ворот, за которыми работали в четыре руки. Я подошёл и встал рядом. Внутри двора здоровый мужик в кожаном переднике садил кувалдой по толстой полосе, а мастер держал её клещами и поворачивал, работали они молча, потому что за годы видимо у них давно всё было проговорено. Ульф ушёл дальше по улице, к лотку с сушёными яблоками, потому что Пых на его плече затрещал требовательно и настойчиво, и великан, разумеется, немедленно двинулся исполнять.

Я посмотрел на Торна сбоку и увидел его глаза. Он смотрел на кувалду.

Кувалда у него осталась в каверне под Иль-Ферро, вместе с той жизнью, где он был сильнейшим претендентом Нижнего Круга и где его называли по имени, а не «пепельным калеченым». Я об этом как-то ни разу не подумал по-настоящему, а он думал об этом, наверное, каждый день.

— Хорошо мужик бьёт, — сказал Торн, не отрывая взгляда. — Он учился в местах вроде наших. Не в самих Рудах, а где-то с похожей породой.

— С чего понял?

— По ногам сперва. — Он чуть повёл подбородком. — Он стоит широко и низко, будто под ним не двор, а мокрый настил над стволом. У равнинных стойка выше, они силу берут из плеча, а этот ведёт корпусом и роняет вес сверху, только в самом конце добавляя кистью. Так учат там, где потолок низкий и размахнуться толком негде. И замах у него короткий, гляди, он его обрубает раньше, чем следовало бы по здешней манере.

Мы постояли, слушая, как звук уходит в колоду и возвращается глухим отзвуком. Я собрался с мыслями и сказал то, что вертелось у меня со вчерашнего дня.

— Слушай. Про левую руку.

Торн повернул голову.

— Молотом ты, положим, уже не ударишь так, как бил прежде, и мы оба это понимаем, — сказал я спокойно. — А вот ручником левой ты работать сможешь, и я в этом уверен, потому что видел, как ты левой уголь перебирал и как ты им в раме камень простукивал. Рука у тебя живая и слух при тебе. Переучиваться долго и противно, я знаю. Только чем раньше начнёшь, тем меньше потеряешь.

— Мастерской у нас нет, — сказал он.

— Мастерской нет, — согласился я. — Зато есть Крепин. Двор у него работает каждый день, у него две наковальни и мальчишки, которых он к железу не подпускает. Он мне обязан, он меня зовёт заходить, и он будет только рад, если у него во дворе кто-то встанет и начнёт бить. Хочешь, я с ним поговорю. Постоишь у него недельку, набьёшь левую. А когда у нас появится свой двор, ты войдёшь туда готовым и начнёшь с первого дня.

Торн долго смотрел на работающих. Лицо у него оставалось мрачным, я по нему давно научился ничего не читать, и всё-таки видел, что он думает всерьёз, а не отмахивается.

— Я тут прикидывал кое-что, — сказал он наконец.

— Что?

Он повернулся ко мне и поднял перевязанный обрубок.

— Как думаешь, руку мне сделать можно?

— Из металла? — спросил я.

Торн не ответил сразу. Он смотрел на собственную культю с тем выражением, с каким смотрят на чужую поломку, которую вроде и надо чинить, да не поймёшь, с какого края.

— Мне не нравится, что все на неё глядят, — сказал он ровно. — Иду по улице, и каждый второй сперва на лицо, потом сюда, а потом делает вид, что не глядел. Баба у ворот отвернулась, мальчишка пальцем ткнул, стражник на заставе хмыкнул. Я себе говорю, что мне всё равно, а привыкнуть никак не выходит.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами тяжелеет. В памяти сами собой всплыли картинки, на которые я в своё время просто не обратил внимания. Солдат у частокола на пограничной заставе, буркнувший про калечного кузнеца. Писец в цеховой приёмной, задержавший взгляд на перевязи чуть дольше, чем следовало. Терция во дворе на Кожевенном съезде, назвавшая его пепельным калеченым при нём же, вслух, и я тогда только усмехнулся про себя над её манерой. Всё это шло мимо меня, потому что меня это не касалось, а его касалось каждый день по десять раз.

— Из металла тяжело будет, — сказал я, разглядывая перевязь. — Тут другое нужно. Лёгкое дерево, плотное и сухое, вроде того же ясеня или самшита, если его достать. Резать по слепку, чтобы форма шла от твоей же живой кисти. Металл пойдёт на тяги, на шарниры в пальцах и на крепление, если мы решим делать не глухую болванку. Дело в том, что это работа не моя. Я тебе сделаю железо, только руку человеческую должен резать тот, кто всю жизнь режет по дереву.

— Мне не надо, чтоб она хватала, — сказал Торн. — Мне надо, чтоб она была похожа. Я на неё перчатку натяну, длинную, до локтя, и всё. Пусть висит, как висела бы моя. Тогда перестанут глазеть.

Я снова посмотрел на его культю и на ремень, которым он подтягивал плечо, чтобы легче было ходить.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, я всё равно собирался к Ильзе. Двор её рядом с Крепином, они оба старики цеховые и знают в этом городе каждого, кто хоть что-то умеет делать руками. У них и спросим про плотника. Такого, чтобы резал тонко.

— Смастерить-то, положим, смастерят, — сказал Торн. — А держаться она на чём будет?

Я усмехнулся и хлопнул его по здоровому плечу.

— Дружище, у тебя под боком кузнец, который тебе сварганит любую скобу, любую пружину и любой замок, и алхимик, который умеет резать по каналам тоньше всех, кого я знаю. Обезболим, подгоним ложе по культе, наберём войлок под кожу, а если понадобится, придумаем крепление на плечевой ремень так, чтобы не тёрло и не сваливалось. Решение найдётся, тут я не сомневаюсь. Дело хорошее, и раз оно тебя грызёт, откладывать его в долгий ящик глупо. Найдём плотника.

Торн кивнул. Он ничего больше не сказал, и мы пошли дальше, дожидаясь Ульфа, который догнал нас с полной пригоршней сушёных яблок и сразу принялся объяснять Пыху, что жадничать нехорошо, а Пых слушал его, сидя на плече, и хрустел так, будто голодал неделю.

До Медного Ряда мы добрались быстро. Шёл я туда с двумя делами сразу, и второе, если по совести, беспокоило меня даже больше первого. Ильза Гримм сидела в Совете Старшин, знала цеховые порядки насквозь и ненавидела Ланцо так, что эта ненависть держалась крепче любой дружбы. Показать ей выписку и послушать, что она скажет, стоило дороже целого дня беготни по конторам. А ещё у неё сегодня должна была быть Эйра, и мне хотелось увидеть, как там всё складывается. Влезать я не собирался, я дал слово и держал его, только посмотреть в лицо и понять, что она в порядке, мне было нужно. Тот утренний холодок так и не растаял и сидел у меня где-то под ложечкой, как заноза, которую я опять называю мелкой.

Ворота у Ильзы стояли приоткрытыми. Двор её был меньше крепиновского и куда более прибранным, инструмент лежал по местам, ничего не валялось, и по одному этому виду можно было понять характер хозяйки лучше, чем по разговору. Она стояла у верстака с наконечником в руках, в том же чёрном платье и переднике, а на поясе у неё висел молоток с истёртой рукоятью.

Эйры во дворе не было.

Я задержал шаг ровно на мгновение и пошёл дальше, решив пока об этом не спрашивать. Эйра сказала утром, что идёт к Ильзе, и у неё было полдня, чтобы поменять решение или задержаться в десяти местах по дороге, так что делать выводы было рано.

— Пожаловали, — сказала Ильза, не поднимая головы. — С чем?

— Доброго дня, — сказал я и прошёл во двор, оглядываясь по сторонам, потому что чужую мастерскую я разглядываю всегда и ничего не могу с собой поделать. Торн держался чуть позади, у ворот, а Ульф со свойственной ему обстоятельностью сел на скамью у стены и принялся изучать развешенный над ней инструмент.

— Вы в этом городе человек с весом и знаете тут всех, — сказал я. — Мы люди новые, у нас знакомых на весь Соль-Арк по пальцам одной руки. Начну с малого, потому что дело простое и человеческое. Мой друг Торн, — я кивнул назад, — потерял кисть. Отчасти из-за нашего общего дела. Если бы не оно, был бы он сейчас цел.

— Ну, — сухо сказала Ильза и положила наконечник.

— Может статься, вы подскажете, есть ли в столице искусный плотник. Такой, который сумеет сделать… — Я выдержал паузу. — Руку. Так, чтобы от человеческой не отличили.

Ильза подняла голову, и в её лице впервые за всё наше знакомство появилось что-то живое, похожее на интерес. Она отложила тряпицу, вытерла ладони и подошла ближе, разглядывая перевязанный обрубок Торна с прямотой мастера, оценивающего заготовку. Торну это откровенно не понравилось, он напрягся всем телом, но выдержал и не отступил.

— Деньги не вопрос, — добавил я. — Заплатим честно и вперёд, если понадобится.

— Руку, говоришь. — Она наклонила голову набок. — Есть такой человек. Зовут Дитмар, по прозванию Тихая Стружка, сидит на Улице Свечей, во дворе за лавкой переплётчика, третий дом от угла, где висит доска с фигурным вензелем. Резчик. Начинал с образов для святилищ силы, а нынче половину дохода имеет с того, что делает недостающее людям. Пальцы, кисти, ступни. У нас в городе после каждой войны таких заказчиков прибавляется, а после этой прибавится вдвое. Берёт дорого и торгуется скверно, зато любит задачу под стать своим рукам. Он на позапрошлый год сделал ногу одному отставному сотнику, и тот у Собора три года ходит, и никто не догадался, покуда сам не сказал по пьяному делу.

— Как она работает? — спросил Торн тихо.

Ильза отошла к бочке, плеснула воды на лицо и на руки, вытерлась и заговорила, глядя куда-то поверх наших голов.

— Режет с живого. Снимет мерку с целой руки, слепит из воска, покажет тебе, ты скажешь, что не так, он переделает и покажет снова, и так, пока сам не успокоится. Дерево он берёт выдержанное, лежалое, ждёт его годами, и потому у него готовое не ведёт от сырости. Дитмар хмур и молчалив, ты с ним, пепельный, поладишь скорее прочих. Придёшь, скажешь, что от Гримм. Он мне обязан, я ему в трудный год ставила железо на резцы по своей цене.

— Спасибо, — сказал Торн, и я услышал в его голосе то, чего давно от него не слышал.

— Ещё что-нибудь? — спросила Ильза.

Я молча достал из-за пазухи выписку и протянул ей.

Она взяла лист, поднесла к свету и прочла, шевеля губами на казённых оборотах. Потом посмотрела бумагу на просвет, разглядывая оттиск маленькой печати, и коротко хмыкнула.

— Рука писаря, — сказала она. — Ну и что?

— Хочу понять, что вы об этом думаете, — сказал я. — Человека, за которым числится долг перед цехом, никто не хоронил. Ни цех, ни родня, ни город. По книгам он не мёртв. Вы старшина в Совете. Вы об этом знали?

Ильза постояла, глядя на меня, потом сложила выписку и вернула её мне.

— Лезешь ты куда-то, северянин, — сказала она. — Гляди, чтобы тебе руки не оторвали, как твоему калеченому.

— Не оторвут, — спокойно ответил я.

И, что интересно, произнести это оказалось легко. Не из бахвальства, я просто знал, чего стою, и знал, что за себя постоять сумею почти против любого, кого мне выставят в этом городе. Ильза что-то в моём голосе уловила, потому что глаза у неё сузились.

— Гора, — сказала она с той же сухой издёвкой, что и в прошлый раз.

Потом она села на низкий чурбак у верстака, оглядела двор, посмотрела в сторону соседской ограды, за которой у Крепина стучали молотки, и заговорила. Говорила долго, как говорят люди, которым надоело держать при себе то, о чём и так все знают.

— Слушай, покуда я в настроении, потому что второй раз я тебе это разжёвывать не стану. В нашем уложении есть одна статья, про которую вспоминают раз в десять лет, и все эти десять лет она лежит смирно. Двор мастера, за которым числится цеховой долг, не отчуждается и в наём не сдаётся, покуда мастер жив. Никак. Ни за какие деньги, ни по чьему прошению, ни при каком старшине. Цех получает право присмотра. Это значит, что он платит за двор подати, следит за кровлей, держит ключ у смотрителя и всякий уплаченный медяк вписывает во встречное требование, которое растёт себе потихоньку год за годом. Придумано было по-доброму, чтобы у разорившегося мастера был хоть какой-то угол, куда вернуться, когда он выкарабкается. Мой покойный, пусть духи ему благовалят, сам за эту статью голос подавал, когда её обновляли.

Я стоял и слушал, а у меня в голове одно за другим вставало на место.

— Вот тебе и ответ, отчего он пустует пятый месяц, — продолжила Ильза. — И отчего трое соискателей получили от ворот поворот без внятного слова. Ланцо им не отказывал по злобе, он попросту не имел права им его отдать. И тебе не имел. Он тебе про цеховой присмотр сказал?

— Сказал, что двор под цеховым присмотром и в наём не передаётся, — ответил я.

— Значит, он тебе даже не соврал. — Ильза усмехнулась одними губами. — Он тебе сказал правду ровно настолько, чтобы ты ушёл и не спросил, отчего присмотр. Дальше слушай, там всего три дороги, и они простые. Умрёт этот твой Виго должником, и двор целиком, со стенами, с горном и наковальней, отойдёт Дому Цехов в счёт непокрытого. Явится он живым и погасит долг — тогда двор вернётся к нему в тот же час, и ни Совет, ни старшины, ни сам Ланцо ему уже не указ, потому что расчёт закрыт и говорить не о чем. А третья дорога та, по которой всё и катится нынче. Он не жив и не мёртв, бумаг нет, дело висит, а двор стоит, и подати за него платит цех, да требование растёт.

— А долг? — спросил я. — Он у цеха?

— Был у цеха. — Ильза потёрла ладонью о ладонь. — Три месяца назад его переуступили на сторону. Вексель ушёл держателю, и в наших книгах вместо мёртвой строки появились живые деньги. Дело обыкновенное, так поступают со всяким долгом, который висит без движения дольше пары месяцев, потому что старшинам перед общим собранием отчитываться проще, когда в книге нет пустых мест. Сумма там была около сорока золотых, а с ростом уже, поди, больше сорока пяти.

Сорок с лишним золотых. У меня в кошеле под рубахой лежало впятеро больше, и от этой мысли на секунду стало легко, а потом Ильза посмотрела на меня и всё испортила, потому что будто прочитала меня.

— Вижу, куда ты повернул, — сказала она. — Даже не начинай. Вексель по закону принимают к погашению из рук самого должника, лично и при свидетелях, с предъявлением подлинника и с распиской. Чужая монета за чужой долг это подарок, и держатель волен его не взять, и никто его не заставит. Ты можешь прийти к нему с полным кошелём и высыпать золото ему на стол, а он посмотрит на тебя и скажет, что должника не видит. И будет прав.

Я молчал.

— Так что вот тебе итог, — сказала Ильза и посмотрела мне в лицо. — Ланцо ждёт не покупателя, северянин. Ланцо ждёт похорон.

Торн стоял в трёх шагах от меня и слушал молча. Ульф сидел далеко, на скамье у стены, и до него ничего не долетало, да ему бы это и не пригодилось, потому что в цеховых уложениях он разбирался ровно настолько, чтобы знать, где стоят мехи. Пых на его плече вдруг заёрзал, спрыгнул на скамью и нацелился было бежать вглубь двора, к тёплому горну, но Ульф ловко сгрёб его в ладонь.

— Пых, нельзя, — сказал он тихо и укоризненно. — Ты на Кая записан. Нашкодишь тут чего, а плохо потом Каю будет. Сиди.

Я перевёл дух.

— Понял, — сказал я. — Стало быть, картина такая. Пропавший не показывается сам. Весь Медный Ряд считает его покойником, а по бумагам он живой. И выходит, что его исчезновение для самой мастерской обернулось лучшим, что могло случиться, потому что объявись он открыто, с него бы стребовали долг, а двор забрали бы в тот же месяц. Он пропал, двор стоит, и никто не может его тронуть.

— Выходит, что так, — согласилась Ильза. — Только вслух про это говорить не любят. Тут и долг немалый, и люди за долгом стоят серьёзные, и мастерская, если по правде, из лучших в Ряду. Такой двор многие хотели бы под себя подвести, а Дом Цехов сильнее всех прочих, потому что ему он достанется даром.

Я подошёл ближе и спросил серьёзно, глядя ей в глаза.

— Скажите прямо. Может такое быть, что Виго жив?

Ильза не ответила. Она посмотрела на меня, потом медленно отвела взгляд в сторону соседской ограды, и молчание у неё вышло красноречивее любых слов.

— И выкупить я его не могу, — сказал я. — Ни долг погасить, ни двор взять.

— Не можешь, — подтвердила она. — Да и не дал бы тебе никто.

Я вздохнул и постоял, разглядывая утоптанную землю у неё под верстаком.

Дело, если разложить его начисто, выглядело почти безнадёжным. Единственный ключ ко всей этой истории носит с собой человек, которого пятый месяц никто не видел, и даже найди я его, дальше начинается новая стена, потому что долг в сорок с лишним золотых он должен погасить своими руками, а после этого двор станет его собственным, и никакой причины отдавать мне свою мастерскую у него не будет. Разумнее всего было бы отступиться и подождать до конца лета, когда срок по прошению истечёт, возражение снимется само собой, и двор поплывёт в руки Дому Цехов, а там уже торговаться с Ланцо на общих основаниях. Мысль эта возникла у меня сама, и я отбросил её раньше, чем она успела оформиться. Ждать, пока живого человека спишут в покойники ради удобного горна, я не собирался.

— Где же он может быть, — сказал я вслух.

— Кто? — Ильза поднялась с чурбака.

— Говорят, к воротам его двора кто-то приходит. Раз в месяц, иногда чаще. Стоит в десяти шагах, смотрит и уходит. Ходить начал с той самой недели, как мастера не стало. Только наверняка никто не скажет, что это он, потому что человек в капюшоне, а смотритель Нино его в лицо не видел ни разу.

Ильза взяла с верстака наконечник, повертела его и положила обратно, явно уже вернувшись мыслями к своей работе. Потом остановилась, будто вспомнив.

— В нашем городе, — сказала она, — бывает обычно так, что человек, которого выбросили корона или цех, всплывает в Подоле. Больше ему всплывать негде. Наверху всякий сидит по бумаге, и без бумаги там тебя не пустят ни на постой, ни в найм, ни к колодцу. Внизу бумагу никто не спрашивает.

— В Нижнем городе, — сказал я. — Человек может там жить, и никто в Поясе не будет знать, что он там?

Ильза усмехнулась, коротко и невесело.

— Пояс и Подол это два разных государства, северянин, только на одной карте нарисованы. Пересекаются они плохо. У меня внизу двоюродная сестра мужа померла, я про это узнала через полтора года и от чужого человека.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

Она махнула рукой и повернулась к верстаку. Я двинулся к воротам, потом остановился и обернулся.

— Гляжу, Эйры у вас нет. Не было её?

Ильза выпрямилась и посмотрела на меня через плечо долгим взглядом.

— А чего это ты? — сказала она. — Ревнуешь? Переживаешь? Шаги её считаешь?

Прозвучало это с той же неприязнью, что и в первый день, и я опять не понял, откуда она у неё берётся. Я ей чем-то мешал, и мешал сильно, а чем именно, оставалось для меня загадкой.

— Просто спрашиваю, — сказал я спокойно.

— Просто спрашивает он, — фыркнула Ильза и сплюнула в сторону. — В дом её отправила. Бумаги кое-какие подать надо, да с человеком одним потолковать. Придёт позже. Ступай, дела у меня.

Я кивнул, кивнул своим, и мы вышли со двора.