Тем временем, в те самые часы, когда Кай только спускался к Морре и собирался искать след пропавшего оружейника в Заречье, Эйра уже сидела в приёмной Дома Цехов, прижимая к коленям сложенный лист прошения. Первый бой Часов давно прокатился над Медным Рядом, за высокими окнами успело подняться солнце, а очередь перед столом младшего секретаря почти не сдвинулась. Люди входили через боковую дверь, показывали бумаги, спорили вполголоса, уходили в коридоры и через некоторое время возвращались с новыми отметками. Эйра следила за ними и никак не могла успокоить левую руку. Пальцы мелко подрагивали, будто она слишком долго держала клещи с тяжестью для себя непосильной. Пришлось накрыть их второй ладонью и стиснуть до боли.

Так она, пожалуй, ещё не волновалась. Хотя нет, наверное, волновалась — в зале испытаний Иль-Ферро, перед первым гонгом, когда под плащом становилось душно, а вокруг сидели кузнецы, способные одним взглядом определить, кто перед ними. Только там под ногами чувствовался камень вулкана, живой и горячий. Там был Арно. Старик мог стоять далеко, отпускать свои мерзкие шуточки и смотреть куда угодно, однако одного короткого взгляда хватало: Эйра знала, что заняла своё место и теперь должна просто взять положенное. Арно даже уверенности ей не внушал, да она в ней рядом с ним и не нуждалась. Словно наковальня под рукой — пока стоит, а удар сам ляжет куда следует.

В Соль-Арке всё выходило иначе. С первой ночи город давил ей на плечи. Каждый дом спрашивал бумагу, всякая дверь требовала назвать человека, при котором она состоит, и даже улицы будто заранее знали, что пришлая женщина у горна здесь лишняя. Эйре хотелось уйти отсюда почти каждый день. Ночами она лежала рядом с Каем, слушала его ровное дыхание и думала: можно встать сейчас, одеться, забрать свой молот, пройти лестницу босиком, чтобы доски не скрипнули… Хотя кого она обманывала? Кай услышал бы первый же шаг. Его тело замечало движение раньше, чем она успевала перенести вес на другую ногу.

Мысль всё равно возвращалась. За ней сразу поднималась другая, жёсткая и колючая: она предаст его. Кай был её мужчиной. Она любила его, чувствовала это под рёбрами всякий раз, когда он входил в комнату или случайно касался её плечом. И всё же трудно ей здесь сделалось так, как не бывало даже на Гряде.

Кай сказал: пробу себе выбьешь ты.

Вроде правильные слова. Он уважал её и верил, что она справится. Наверное, именно этого Эйра всегда хотела. Тогда отчего сейчас она сидит на лавке, стискивает собственную руку и боится поднять глаза на стол секретаря?

Мимо прошёл пожилой мастер в дорогом переднике. Служка придержал перед ним дверь и поклонился. Следом явились двое молодых парней, почти мальчишек; один нёс короб, второй повторял себе под нос какую-то формулу. Женщин в приёмной было всего две. Эйра и подавальщица в простом коричневом платье, державшая бумагу хозяина. Из её разговора с писцом у входа Эйра поняла, что женщина служит у торговца застёжками и пришла отнести его просьбу об отсрочке взноса. Она даже не пыталась подойти к столу от собственного имени.

Остальные хотели взять у города каждый своё: угол, право на работу, дозволение поставить клеймо. Эйра хотела того же. Она всё-таки приехала сюда по своей воле. Вернее, пошла за Каем, чего уж там. Он был особенным. Всё, что делал Кай…

Эйра стиснула пальцы сильнее.

Опять.

В последнее время она слишком часто думала о том, кто такой Кай, и почти перестала спрашивать себя, кто такая Эйра.

Когда-то она уже сидела вот так среди кузнецов, только капюшон был натянут ниже. В зале ожидания Иль-Ферро она надеялась, что никто не разглядит женщину и не начнёт ухмыляться раньше испытания. Тогда Кай поднялся со своей скамьи и подошёл сам. В нём чувствовалась какая-то удивительная свобода. Он словно не замечал стен, правил, чужих взглядов. Остановился перед ней и попросил либо заговорить, либо перестать пялиться. Эйра держалась холодно, насколько сумела. Кажется, уже в тот миг внутри что-то дрогнуло, хотя она признала это гораздо позже.

— Эйра со Штормовой Гряды! — раздалось из-за стола. — Подойдите сюда.

Она продолжала смотреть на секретаря, не понимая, отчего все вокруг вдруг повернули головы. Подавальщица рядом легонько коснулась её локтя.

— Тебя зовут, милая.

— Ага. Спасибо.

Эйра поднялась слишком резко, едва не уронив прошение, подхватила его у самого пола и прошла к столу. За ним сидел худой человек с вытянутой шеей. Кончики ушей его покраснели, хотя в приёмной было прохладно. Где-то она его видела. Тот самый писец, о котором Кай рассказывал после пробы… Как же его?

На краю стола лежала узкая дощечка с вырезанным именем.

ТИМОФЕЙ СУХАРЕВ. МЛАДШИЙ СЕКРЕТАРЬ ПРИСУТСТВИЯ.

Ну да, Тимка Сухарь. Кай произнёс это имя с таким странным выражением, будто услышал его когда-то очень давно и совсем в другом месте. Эйра тогда не стала расспрашивать.

Она положила перед секретарём лист. Прошение переписывалось утром дважды: в первой версии Эйра сбилась в цеховой формуле, во второй капнула чернилами возле собственного имени. Третий лист вышел чистым. В нём она просила допустить её к отдельной кузнечной пробе, учесть запись Дома Сильных о ремесле и позволить представить свою руку Совету Старшин. Внизу стояло имя, выведенное старательно и непривычно медленно: Эйра со Штормовой Гряды.

Сухарев разгладил лист, прочитал первую строку про себя, потом повторил вслух:

— «Прошение о допуске к отдельной пробе с последующим внесением кузнечного клейма в книгу мастеровых». Формула составлена верно. Запись из Дома Сильных приложена?

Эйра протянула вторую бумагу. Тимофей сверил печать, нашёл нужную строчку и несколько раз провёл по ней ногтем. Уши у него покраснели ещё сильнее.

— При каком мастере вы состоите?

Рука под краем стола дёрнулась.

Вопрос был обычный. Секретарь произнёс его тем же голосом, каким, вероятно, сотни раз спрашивал о месте рождения или уплаченном взносе. Эйра знала это и всё равно отдала бы сейчас многое, лишь бы он пропустил эту строку и позволил ей сказать одно: сама.

— При мастере Кае, — ответила она. Голос застрял, пришлось кашлянуть. — Из Каменного Предела. Он внесён в Верхний список.

Сухарев поднял глаза.

Некоторое время он просто смотрел на неё. Потом отложил прошение, подтянул толстую книгу и начал перелистывать страницы. Нашёл запись о пробе Кая, сверился с приложенной ведомостью, затем достал из бокового ящика ещё один лист. Эйра различила собственное имя возле нижнего края.

— Так, — пробормотал Тимофей. — Тут вы вписаны работницей при кузне мастера Кая. В ведомости Двора Проб то же самое. И в приложении к его ремесленному дозволению, которое готовится к первой переписи, тоже.

— И что это меняет?

— Для отдельной пробы — почти всё.

Он сказал это буднично и снова посмотрел в бумаги, словно ответ находился между строчками и от него самого ничего не зависело.

— Пока вы состоите работницей при кузне мастера Кая, вся исполненная вами проба будет засчитана как работа его двора. Изделие уйдёт под его клеймо. Чтобы представить собственную руку, вам требуется отдельное стояние у чужого горна. Год работы с раздельной записью изделий, собственный рабочий угол и два поручителя. После этого подаётся новое прошение, и Совет назначает пробу.

Эйра слушала, чувствуя, как холод поднимается от живота к груди. Уже несколько дней она ходила от одной двери к другой, а ответ всякий раз возвращался в то же место: Кай.

— Какая разница? — спросила она. — Мастер Кай нигде не указан моим мастером. Он… в общем, он мне…

Слово застряло. Кем он ей был по цеховой книге? Мужчиной? Возлюбленным? Человеком, с которым она собиралась ставить общий горн? Для подобного тут, видимо, тоже имелась строка.

Тимофей мягко перебил её:

— Для присутствия значение имеет внесённая запись. Вот здесь вы названы работницей при его кузне. Тут стоит подпись старшины. Эта ведомость уже ушла писцам дозволений.

— Я могу работать с ним на равных.

— Можете. Дом Цехов этого не запрещает.

— Значит, получу своё клеймо рядом с ним?

Сухарев снял пальцы с бумаги и чуть подался вперёд. На его лице мелькнуло выражение, похожее на сочувствие, однако голос остался служебным.

— Будучи работницей при его дворе, получить отдельное клеймо вы не сможете. Для стояния требуется мастер, который примет вас как самостоятельную руку и согласится вести ваши работы отдельной строкой. Он отвечает перед Советом за правдивость этой строки. Потом поручается, что вы ковали сами.

— Кай может так сделать?

Тимофей поджал губы.

— Нет. Мастер Кай уже является человеком, чьей рукой цех считает вашу работу.

— Я всё равно не понимаю.

Секретарь вздохнул, закрыл книгу и некоторое время разглаживал большим пальцем загнувшийся угол прошения.

— Клеймо отвечает на простой вопрос: чья рука сделала вещь. Сейчас присутствие считает вашу руку продолжением руки мастера Кая. Он не может сам засвидетельствовать её отдельность, поскольку подтверждал бы собственные слова собственным именем. Нужен чужой двор, где ваша работа будет отделена от хозяина ещё до первого удара. Тогда через год Совет увидит: вот изделия мастерицы Эйры, вот изделия мастера, давшего ей горн. Их не смешивали. Понятнее сказать я, пожалуй, не сумею.

Эйра опустила взгляд на стол. В книге перед Тимофеем тянулись ровные строки, и каждая, наверное, кому-то позволяла ковать, торговать, кормить семью. Её собственное имя уже вписали, просто оно оказалось рядом с чужим.

— Я поняла, — произнесла она тихо. — Прошение можно забрать?

Сухарев помедлил и кивнул.

— Пока оно не внесено в книгу входящих. Можете переписать и подать с приложением об отдельном стоянии.

Он вернул лист обеими руками. Эйра сложила его по прежним сгибам, поблагодарила и пошла к выходу. Взгляды ожидающих цеплялись за неё, хотя, может, ей лишь казалось. Возле двери пришлось моргнуть несколько раз. Глаза защипало совершенно некстати. Ну вот ещё. Она проходила штормы, спускалась в вулкан, ковала оружие для Лорда и теперь готова расплакаться из-за писца с красными ушами.

На улице было шумно. Телеги протискивались вдоль Дома Цехов, мастеровые ругались у разгрузочной площадки, над крышами висел ровный угольный дым. Эйра остановилась возле каменной фигуры ремесленника и прижала прошение к груди.

Через море её вёл общий горн с Каем. Она хотела работать рядом, слышать его молот и отвечать своим. Здесь открылась старая рана, о которой Эйра почти забыла. Ей снова отвели место у чужой наковальни, снова предложили жить под именем человека, которого город готов признать.

Где Кай сейчас? Наверное, бегает за мертвецом, которого никто толком не видел мёртвым. Ищет двор, где для неё уже приготовлена строка работницы.

Эйра свернула в Медный Ряд. В «Три Балки» возвращаться не хотелось. Там нашлась бы пустая комната, кровать и слишком много времени на мысли. Зато во дворе Ильзы стоял горн. Эта женщина раздражала, пугала и порой смотрела так, будто видела под кожей каждый слабый шов. Всё же сейчас Эйра ощущала в ней какую-то опору. Ильза хотя бы понимала, каково это — держать молот, пока вокруг решают, чья у тебя рука.

Во двор Гримм она вошла без стука. Ильза работала под навесом, разогревая очередную узкую полосу. На верстаке лежали готовые наконечники с втульчатым основанием; приём у каждого повторялся, хотя швы чуть различались, выдавая живую руку. Эйра остановилась у края навеса. Ильза подняла глаза всего на мгновение и снова повернулась к наковальне.

Прерывать её Эйра не стала. Она сняла плащ, повесила на выступ стены и подошла ближе. Ильза вывела втулку на рог, осадила край несколькими ударами и повернула заготовку. Молоток в её руке двигался скупо. Глуховатый звук постепенно становился чище, пока соединение не закрылось.

Эйра стояла и смотрела. В голове ещё звучал голос Сухарева: продолжение руки мастера Кая. Собственный угол. Чужой горн. Год.

Ильза положила наконечник на верстак, вытерла лоб запястьем и сдула со щеки выбившуюся прядь.

— Лица на тебе нет, — сказала она. — Вставай сюда, поможешь. С таким видом сидеть пойдёшь, совсем себя изведёшь.

Жёсткий тон неожиданно облегчил дыхание. Эйре сейчас требовалась работа. Больше она ничего придумать не могла.

— Что делать?

— Малый бери.

Ильза кивнула на ряд молотков. Эйра провела пальцами по рукоятям и выбрала тот, чей боёк был чуть скошен с правого края. Ещё до того, как подняла, стало ясно: ляжет в руку удобно. Дерево хранило тёплую гладкость долгой работы.

— Хороший, — сказала она.

— Был бы плохой, я бы его у себя не держала. Подходи. Видишь шов? Ты, конечно, закрываешь их кривовато, однако мне сгодишься. Несколько штук испортишь, дальше рука поумнеет. Вдвоём работала?

— Работала. С Хальваром Одноруким. Он меня к горну поставил, когда я ещё до наковальни с трудом доставала.

— А-а, островная школа. Любите вы там вдвоём одну железку мучить. Дел у вас, видно, мало.

Эйра усмехнулась.

— Что правда, то правда. Кроме шторма, голода и работы, заняться было почти нечем.

Ильза коротко хохотнула, сразу снова стала суровой и указала на край наковальни.

— Побалакали и хватит. Я веду втулку, ты закрываешь следом. В мой удар не лезь. Промежуток услышишь сама.

Первый наконечник пошёл тяжело. Эйра дважды дала удар раньше времени, Ильза цокнула языком и развернула заготовку без замечаний. На следующем шве ритм сложился. Молот Ильзы осаживал край, Эйра подхватывала движение и сглаживала оставшийся уступ. Разговоры ушли сами собой. Остались удары, короткий поворот клещей и цвет металла, который бледнел от вишнёвого к тёмному.

Ильза направляла её почти без слов. Иногда задерживала заготовку на долю мгновения, заставляя Эйру изменить замах. Иногда чуть наклоняла клещи. Эйра отвечала, и вскоре неприятная тяжесть под рёбрами растворилась в работе. Швы закрывались один за другим. Готовые наконечники ложились на железный лист возле верстака, тихо постукивая друг о друга.

Шаги за спиной она услышала уже после последнего удара. Ильза положила клещи, осмотрела шов и кивнула.

— Так. Перерыв. Ещё немного, и ты начнёшь думать, что все хорошо.

Эйра обернулась. Со стороны калитки соседствующим с двором Крепина шла пожилая женщина с глиняным кувшином и двумя кружками. Видимо, жена его: на ней был тёмный домашний передник. Лицо казалось мягким, возле рта собирались добрые складки. Серые глаза подёрнула возрастная муть, зато смотрели они прямо и ясно.

— Держите, держите, пока тёплый, — сказала она. — На новой ягоде поставила. Старик нос воротит, а добро выливать грешно.

— Неужто не стал пить? — спросила Ильза.

— Выпил два глотка и заявил, что сорок два года пил обычный, с чего ему на старости перемены терпеть. Упрямый стал, спасу нет.

— Стал, значит? А помоему все одинаковый.

Женщина рассмеялась и протянула Эйре кружку.

— Ты пей, милая. Тебе нужнее, вон как разгорелась.

— Спасибо.

Отвар пах смородиновым листом. Ягода давала терпкую сладость, а под ней чувствовался корешок, название которого Эйра не знала. Ильза отпила, поморщилась для порядка и всё же сделала второй глоток.

Хозяйка Крепина немного постояла рядом, с доброй улыбкой поглядывая на Эйру, потом забрала пустую кружку Ильзы и ушла тем же путём. Калитка за ней прикрылась. Во дворе стало тихо. Над крышей щебетали птицы, лёгкий ветер тронул развешенные у стены ремни.

Эйра допила отвар и впервые за последние дни почувствовала себя хорошо. Плечи сами опустились, пальцы спокойно лежали на рукояти молотка.

— Не расслабляйся, — тут же сказала Ильза. — Замах у тебя годный, а голова мешает. Вечно проверяешь себя посреди удара.

— Я только разогрелась. К молотку привыкаю.

— Давай-давай, привыкай.

Ильза улыбнулась краем рта. Эйра тоже тихо рассмеялась.

— Пойдём посидим, — велела мастерица. — Расскажешь, сколько тебя мариновали и какую пакость придумали.

Она направилась к лавке у стены. Эйра поставила кружку, вернула молоток на место и пошла следом. С каждым шагом прежняя тяжесть возвращалась. Хотелось снова поднять заготовку, нагреть следующую полосу и спрятаться в работе до темноты, но пришлось сесть.

Ильза устроилась рядом, упёрла ладони в колени и повернулась к ней.

— Ну?

Эйра смотрела во двор.

— Долго просидела.

— Это Соль-Арк. Тут человек сперва стареет на лавке, потом получает право подойти к столу. К делу давай.

Эйра провела пальцем по белому следу старого ожога на ладони.

— Секретарь сказал, что отдельной пробы мне не дадут. В цеховой книге я записана работницей при кузне Кая. Любая моя вещь считается работой его двора. Для своего клейма нужно отдельное стояние у чужого мастера. Год. Собственный угол и два поручителя.

— Ну ясно-понятно, — спокойно произнесла Ильза.

Эйра повернулась.

— Вы знали?

— Предполагала. Формулу они меняют каждые несколько лет, а смысл держат прежний.

Ильза сняла с пояса маленький молоток и покрутила его в пальцах. Истёртая рукоять легла в ладонь хорошо.

— Двадцать лет я ковала под мужниным клеймом. Когда он умер, выяснилось, что за мной нет ни одной вещи с собственным именем. В Совет меня провели как вдову, через его место. Мастером пришлось становиться уже там, у всех на глазах. Мне за пятьдесят, девка, а я до сих пор доказываю, что молот в моей руке держится без покойного мужа.

Эйра опустила глаза.

— Кай сказал, что пробу я должна выбить сама. Я знаю, он правильно говорит. Если всё время буду числиться под ним, каким образом стану мастером? Он уважает меня. Верит, поэтому и…

Ильза усмехнулась и отвернулась.

— Что?

— Да ничего. Палкой человека по спине тоже подгоняют с полной уверенностью, что ему полезно.

— Я не понимаю.

— Уважает, говоришь? Верит?

— Да.

Ильза положила молоток на колено.

— Он и сам себе это сказал скорее всего. Вышло складно: дал женщине свободу, позволил ей самой пробить лбом стену Соль-Арка, поверил в её силу. Молодец какой. Теперь ему можно заниматься своими делами, пока ты здесь сидишь и выясняешь, чья у тебя рука. Он горой стоит посреди города, а тебе отвели место у подножия, и всякий доволен порядком. Тебе одной от этого тесно. Понимаешь, о чём толкую?

Эйра нахмурилась. Глаза снова защипало, и это разозлило сильнее слов Ильзы.

— Вы его совсем не знаете. Он столько сделал для меня. Был рядом, показал, как можно думать шире и видеть в железе то, чего я раньше не замечала. Он позвал меня с собой без условий.

— Мой тоже был самый лучший, — тихо произнесла Ильза. — Сильный мастер. Добрый человек. Только на нашем дворе хозяином оставался один человек, и звали его мужским именем. Мне он говорил: «Давай сама, Ильза. Ты справишься». Конечно, справлялась бы, но вот уйти для настоящей самостоятельности тоже пришлось бы самой. А я любила его и уйти не могла. Вот какая простая штука выходит.

Эйра долго смотрела на неё. В голове слова укладывались тяжело, цепляясь одно за другое. Некоторые мысли уже приходили ей раньше, только она сразу загоняла их глубже и называла глупостью. Кай ничего дурного не желал. Она это знала. И всё же ему было удобно считать, что Эйра хочет пройти свой путь именно так. Наверное, хотела. Просто сам путь каждый день отдалял её от общего горна, ради которого она сюда приехала.

— Есть ещё кое-что, — сказала она.

Ильза ждала.

— Ночью я проснулась и услышала, как Кай говорил с Алексом в коридоре, это его друг-лекарь. Только обрывок. Они назвали короля и какой-то обряд. Я шевельнулась, они стали говорить тише. Может, совпало, не знаю.

Ильза ничего не сказала. Эйра потёрла запястье, хотя наруч закрывал ожог.

— Кай что-то делает и не рассказывает мне всего. Алекс, видимо, знает больше. Может, остальные тоже. Меня он будто считает… — Она замолчала, подбирая слово. — Постоянной. Как Ульфа. Ульф это его… Даже не знаю кто, молотобоец его, вы видели, он мехи качал и с мышью всегда ходит на плече. Ульф добрый, пойдёт за ним куда угодно и никогда не спросит, куда ведёт дорога. Я люблю Ульфа, только он порой мыслит большим ребёнком. Кажется, Кай уверен, что и я останусь рядом при любом решении. Потому и объяснять заранее необязательно.

— А ты останешься?

Эйра посмотрела на свои руки.

— Не знаю.

Сказать это вслух оказалось страшнее, чем она ожидала.

— Я не понимаю, чего Кай хочет. Уже придумала несколько ответов, и каждый хуже предыдущего. Самое скверное… — Она умолкла. Ильза не торопила. — Я боюсь спросить. Может, узнаю и пойму, что дорога, которую выбрала с ним, ведёт совсем в другое место.

За калиткой загрохотала телега. Возчик ругнулся на кого-то, ему ответили ещё громче. Колёса прошли мимо, оставив после себя дребезжание железной оси.

— Я ехала сюда ставить горн, — продолжила Эйра. — А он третий день ищет мертвеца и ходит по погостам. Я уже не понимаю, что мы строим.

Слова закончились, и вместе с ними пришла запоздалая тревога. Эйра взглянула на Ильзу. Женщина сидела в Совете Старшин, знала уставы и разговаривала с людьми, которые могли одним листом закрыть чужой двор. Эйра только что заговорила при ней о короле и тайном обряде.

— Я, кажется, лишнего наговорила.

Ильза продолжала смотреть на калитку.

— Слова, сказанные в моём дворе, за ворота сами не ходят. А я чужим языком не торгую. Ланцо давно купил бы половину Медного Ряда, если бы я приносила ему всё услышанное.

— Значит, это останется между нами?

— Уже осталось. Дальше слушай внимательно.

Ильза повернулась к ней всем корпусом.

— Я приму тебя к своему горну на год отдельного стояния. Рабочий угол выделю возле малой наковальни. Каждую твою вещь будем заносить отдельной строкой, и под моим клеймом она не уйдёт. Первым поручителем стану сама.

Эйра перестала дышать.

Ильза подняла палец.

— Каю пока ничего не скажешь. Сперва бумага должна пройти первую перепись.

— Почему?

— Сейчас в книге ты принадлежишь его двору. Мы подадим новое заявление: мастерица Эйра принята на отдельное стояние при мастерице Гримм, работа ведётся раздельно. До первой переписи это обычное входящее прошение. Ланцо может приписать сверху: «Возвратить действующему мастеру для согласия». Одного росчерка хватит, и лист отнесут Каю. Если Кай явится тебя защищать, Ланцо объявит это доказательством прежней зависимости. Мол, работница действует через своего хозяина. После первой переписи твоё имя попадёт в книгу стояний отдельной строкой. Тогда отмена потребует заседания и причины, которую придётся произнести перед Советом. Ланцо такое не любит.

Эйра смотрела на неё, чувствуя, как смятение снова поднимается внутри. Скрыть от Кая. Выйти на рассвете и пойти к чужой наковальне, пока он думает, что она всё ещё лишь собирает бумаги.

— А кто станет вторым поручителем?

— Тобиас Мех.

— Старшина бронников?

— Он самый. Пойдёшь к нему от моего имени. Заодно спросишь, за скольких мастеров он в этом году отказался подписывать смерть.

Эйра нахмурилась.

— При чём здесь смерть?

— Виго далеко не первый. Позапрошлым летом таким же порядком схоронили литейщика Одо с Восточных улиц. Двор его и сейчас под цеховым замком. Тобиас в эти игры не лезет, бумагу о смерти живого человека не подпишет даже под угрозой. За меня поручится. За тебя тоже, коли покажешь руку.

Ильза наконец посмотрела ей прямо в глаза.

— Верить мне можешь. В Совете я стою давно, сторона у меня всё ещё правильная.

Эйра вдруг увидела перед собой женщину, которой много лет приходилось отвоёвывать каждую строчку собственного имени. Сухое лицо, седая прядь, молоток судя по всему умершего мужа на поясе — всё это вдруг перестало казаться бронёй. За ним была жизнь, о которой Ильза почти никому не рассказывала.

Эйра кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошо? Согласна или решила ещё посидеть и пожалеть себя?

— Согласна.

— Тогда моей ошибки не повторяй. Встанешь к моему горну.

Эйра помедлила.

— Если подам заявление и пройду год… я смогу вписать ремесло полностью? Чтобы в книге не осталось работницы при чужой кузне?

— В этом весь смысл, девка, — сказала Ильза. — В этом весь смысл.

Спустя короткое время Эйра снова вошла в Дом Цехов. Теперь рядом шла Ильза, и люди у приёмной расступались перед ней без просьбы. Новое заявление Сухарев принял молча; кончики ушей у него снова покраснели, когда он увидел подпись мастерицы Гримм. Он поставил время, присыпал чернила песком и выдал Эйре копию с отметкой о приёме. Бумага осталась ждать первой переписи.

К ранним сумеркам Эйра вернулась в «Три Балки». Общая зала встретила её пустыми столами. В комнатах тоже никого не оказалось: Кай с Алексом и Ульфом видно всё ещё были за Моррой, Торн ушёл по своим делам. Даже Пыха нигде не слышалось. Смотритель выглянул из-за книги, сообщил, что её спутники пока не возвращались, и снова занялся записями.

Эйра поднялась наверх. В комнате было прохладно. Она положила копию заявления в сундук, спрятала под рубахами и некоторое время держала ладонь на крышке, словно бумага могла выбраться сама.

Потом сняла кожаный наруч. На запястье проступил старый ожог неправильной формы, похожий на след чужого клейма. Эйра провела по нему пальцем.

Где же Кай?

Мысль возникла привычно. Она мотнула головой, потому чтто сейчас следовало думать о другом.

Завтра на рассвете ей предстояло встать у чужой наковальни.

И Кай об этом ещё не знал.