Родители уже отправились на виллу Виттория — моя мать ни в коем случае бы не допустила, чтобы место в первом ряду, рядом с родителями невесты, занял кто-то другой. Прощаясь перед отъездом, папа выглядел немного бледным и апатичным. Вечером предложу ему посидеть вдвоем на балкончике, поговорить перед сном. О какой-нибудь ерунде — он называет это болтовней под кофе.

Когда я в Триесте, мы устраиваем долгие беседы по телефону перед ужином. Не так часто, как хотелось бы, особенно когда рядом Пьетро, который не упускает шанса обвинить меня в нездоровых отношениях с отцом. Полная неправда, учитывая, что созваниваемся мы всего пару раз в неделю, если получается. Мой жених к доверительным беседам со своими родителями не привык, и, когда мы приезжаем к ним, он холоден, говорит мало и выглядит почти бесчувственным. То, что он не маменькин сынок, меня даже радует, что уж. Но между почти полным безразличием и патологической привязанностью есть множество оттенков чувств, которые он определенно не различает.

Будильник в телефоне сообщает, что пора выходить. До свадьбы остается час. А так как у родителей всего одна машина, меня отвезет Анжело, привратник в нашем особняке. Родители всегда дают ему вознаграждение сразу за месяц — он убирает мешки с мусором, которые они оставляют у двери, а когда папа в своем магазинчике, а маме надо по делам или за покупками, Анжело даже возит ее на своей сияющей «Альфа-33 Куадрифольо Оро» ярко-красного цвета.

Но в этот раз снаружи меня ждет его сын.

— Лидия, ты воплощение красоты! Папа отправился чинить стиральную машину синьоры Де Лука. Ничего, что я вместо него?

Франческо на год старше меня, мы выросли вместе. В детстве он был моим идолом, я не сомневалась, что мы начнем встречаться, а потом поженимся.

Первый поцелуй я тоже подарила ему.

Как-то очень жарким и душным днем он сказал подождать его на ступеньках у его дома. Сам он ушел, а я осталась одна в пустом дворе. Даже караульная будка его отца была закрыта. Без него я ощутила себя потерянной: пока мы играли, то никогда не расставались, — и начала плакать. Франческо не было пару минут, но мне, которой тогда исполнилось всего шесть лет, это показалось вечностью. Вскоре я увидела, как он возвращается, и меня охватило такое счастье, что, вспоминая, я чувствую его до сих пор, и внутри все сжимается.

— Держи, это нам, — сказал тогда он, протянув мне фруктовый лед со вкусом кока-колы и с лимонной начинкой.

Такого сейчас уже нет…

— Кто тебе их дал?

— Стащил у Дона Пеппе. Вошел в кафе, а когда он отлучился на склад, открыл морозильник с мороженым и украл парочку.

Мы ели его, сидя рядом и соприкасаясь ногами. А закончив, отправились к фонтанчику, где его отец набирал ведро, чтобы помыть лестницу и подъезд. Ополоснув липкие руки, мы вытерли их об одежду, а потом я поцеловала Франческо в щеку. Мы чувствовали себя взрослыми и думали, как нам повезло.

Пять лет спустя, когда его родители развелись, он уехал жить с матерью на пьяцца дель Плебишито, и, хотя по прямой между нами было меньше двух километров, нам это казалось непреодолимым расстоянием.

К отцу Франческо приезжать перестал; его мама вышла замуж за адвоката, который потерял жену и единственную дочь в автокатастрофе.

«Что поделать, кому не надоест сидеть в караульной вместе со мной? А он так много учится и занимается спортом!» — отвечал Анжело, когда его спрашивали о сыне.

Отчим заботился о нем ласково и самозабвенно, и Франческо, окончив школу, стал изучать юриспруденцию. Из лучших друзей мы превратились в хороших знакомых.

Но те редкие встречи, что обычно случались у моего дома, когда он приезжал проведать Анжело, заканчивались долгими разговорами.

Последние новости о нем я узнала пару месяцев назад от мамы. Обычный разговор о здоровье уступил место сенсации, которую она и сообщила взволнованным голосом: «Лидия, ты представляешь! Франческо, сын швейцара-то! Сдал все экзамены на должность мирового судьи! Господи, поверить не могу!»

— Сочту за честь, — говорю я, обняв его. — Мама мне рассказала. Поздравляю, Франческо! Точнее, синьор Д’Аванцо. Я же теперь должна обращаться на «вы», верно?

— Это я сочту за честь, — отвечает он. — Это тебя все ждут в Неаполе, но ты больше не приезжаешь. Папа рассказывает мне все новости.

Он с легким поклоном открывает для меня дверь своего БМВ цвета темно-синий металлик, потом сам садится за руль, и мы отправляемся в путь. На виа Рома машин практически нет — впрочем, в такую жаркую июньскую субботу скорее едут за прохладой в Позиллипо или Марекьяро.

— Здорово иметь родителей — есть кому рассказать нам хорошие новости! Хоть у меня и не произошло ничего такого значительного, как у тебя.

— Я всегда мечтал стать судьей, пусть на это и пришлось потратить десять лет и три попытки, — признается он, смеясь. — Умирал над книгами, но в конце концов добился своего.

— Работа адвоката тебе не нравилась? — с любопытством уточняю я.

— Нравилась, и даже очень — но скорее как план «Б». Теперь я жду, в какое место меня назначат, закрываю последние дела. Потом надо будет передать кому-то юридическую практику, она отнимает много сил и времени. Знаешь, оставить дела не так-то просто — особенно учитывая, скольким ради меня пожертвовал Аугусто, муж моей мамы. — Я слушаю, завороженно глядя на него; даже не помню, когда мы виделись в последний раз, но, кажется, понимаю всю правду фразы «будто вчера расстались».

— Я всегда чувствовал свою ответственность и, получив практику, старался работать изо всех сил. Аугусто подбадривал меня, говорил, чтобы я снова попробовал сдать экзамены, не беспокоился о бумажной волоките и думал только об учебе. Он постоянно повторял мне это, даже в последние дни перед своей смертью. — При этих словах глаза у него блестят.

— Как замечательно, Франческо! Наконец-то я вижу кого-то счастливого, целеустремленного, а не мрачного и угрюмого. В Триесте меня окружают сплошные пессимисты. Такая тоска! Я и забыла, что здесь вы все счастливы.

— Так возвращайся, почему нет? — У него тот же взгляд с хитринкой, что и в детстве. Тот же, что и одним далеким летним полднем, когда мы обменялись чистым и невинным поцелуем, который я никогда не забуду.

— Тебя послушать, все так легко! — возражаю я.

— Но это правда легко. Прости, а что тебя останавливает?

Я молчу. Никакой из вариантов ответа не кажется особенно интересным. К счастью, он нарушает молчание:

— Ты же все еще преподаешь, да?

— Да, литературу и философию в старших классах. В этом году мне не надо было присутствовать на выпускных экзаменах, иначе кто бы стал слушать Аличе! Я бы не смогла приехать во время экзаменов.

И пока говорю, понимаю: вот у кого больше нет энтузиазма ни в глазах, ни в жестах, ни в мыслях — у меня самой.

— Как жаль… должно быть, интересно наблюдать за ребятами на таком важном этапе их жизни.

Не припомню за ним такого оптимизма. Для меня это что-то крайне скучное — а он откликается так позитивно. Хотя, конечно, когда-то преподавание было для меня настоящей страстью. Я ночи напролет планировала культурные поездки, собирала средства на покупку книг и пополнение скудной и малоинтересной школьной библиотеки. Однажды даже придумала поиск сокровищ по следам Итало Звево и Джеймса Джойса[26] в Триесте.

— Лидия, давай начистоту: сколько раз нам снились выпускные экзамены? Мне — раз сто, не меньше.

— А мне никогда, — глядя в окно, отвечаю я.

— Да брось, не может быть! Каждому хоть раз снится, что он снова сдает экзамены.

— Может…

Я сама себе уже не нравлюсь и в отражении в стекле кажусь себе еще страшнее.

— Мы правильно сделали, что поехали через Военный госпиталь: две минуты, и мы на месте. Не опаздываем? — К счастью, Франческо сменил тему. Мои односложные ответы едва ли можно назвать интересными.

— Нет, наоборот! Даже раньше приехали.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели и вздыхаю. Скоро придется нацепить на лицо самую сияющую улыбку. Но хотя бы здесь, с ним, можно обойтись без нее.

— Ты заметила, как мы ехали? Это благодаря тем урокам твоего отца. Мой всегда был занят в караульной, а Аугусто уже плохо видел, — рассказывает Франческо, паркуясь у ворот виллы Виттория.

— В самом деле? Я этого не знала.

— Ты только переехала в Триест, а мы с ним стали видеться по субботам. Я заходил поздороваться с папой, потом заглядывал к Феличе, когда он закрывал магазин. Он заставлял меня для тренировки парковаться и трогаться с горки, а потом мы шли есть пиццу a libretto[27] на виа дей Трибунали.

— Ох, папа… Он очень хотел сына.

— Да брось! По тебе он безумно скучал. Всегда говорил, вспоминал. Никогда не видел, чтобы кто-то так гордился своим ребенком.

— Не так, как твой. Я-то ничего особенного не сделала.

Не могу посмотреть ему в глаза. Возможно, потому, что мои, в отличие от его, не светятся от счастья.

— Лидия, наши родители любят нас не за то, кем мы стали, и не за нашу профессию.

— Моя мама как раз да! Именно за это.

Мы дружно смеемся. Я почти готова предложить ему уехать отсюда подальше и поболтать где-нибудь на набережной Мерджеллина. Мы купим пакетик горячих таралли[28] с салом и перцем в одном из тех киосков, от которых мою маму передергивает — «Лидью’, как же там воняет!» — и выпьем по бутылке холодного пива. Потом будем гулять допоздна у моря, ни о чем не думая и ни о чем не волнуясь.

Сбежать прямо сейчас — конечно, идея неосуществимая, потому что в ворота виллы как раз въезжает серый «Мазерати» с невестой.

— Господи, подружка невесты не может приехать последней! Мне надо бежать. Спасибо, Франческо, ты меня так выручил! Передавай привет своему отцу — ты же к нему сейчас? Будем надеяться, он уже вырвался от синьоры Де Лука. Она все так же болтает без остановки?

Он не отвечает, но улыбается.

Я выхожу и поправляю платье: к счастью, оно не помялось.

— Лидия?

Оборачиваюсь: Франческо выглядывает из окна:

— Ты же понимаешь, что стиральная машина синьоры Де Лука была отговоркой, правда? Я просто хотел отвезти тебя сам.

— И правильно сделал. Пока, Франче’!

В парке виллы впервые с приезда в Неаполь я чувствую легкость. Иду быстрым шагом, гордо, даже не боясь вывихнуть лодыжку на высоких каблуках. Тревога уступила место какому-то давно позабытому ощущению, похожему на мурашки.