— Объясни мне, пожалуйста, что на тебя нашло? — спрашиваю я.

Я воспользовалась первой же передышкой в магазине сразу после нашего мероприятия и поднялась домой.

Мама сидит за столиком для шитья и тщательно штопает кухонные полотенца. С тем же успехом меня могло в комнате и не быть, потому что она не поднимает головы от тряпок, которые любой, кроме нее, давно бы выбросил, такие они уже старые и изношенные.

— Мама! Можешь хотя бы из вежливости посмотреть на меня? Не знаю, понятно тебе или нет, но, когда ты заявилась и устроила тот спектакль, я вообще-то работала. — Она продолжает игнорировать меня, поэтому мне приходится использовать аргументы посерьезнее: — Знаешь, сколько я выручила сегодня утром? Больше десяти тысяч евро, все благодаря тем дамам, с которыми ты так высокомерно обошлась. — Она по-прежнему на меня не смотрит, но, когда я озвучиваю цифры, вытаращивает глаза. — Тебе же никогда не было дела до «Кафе Неаполь», ты годами туда не заходила, или я ошибаюсь? И тут ты вдруг заявляешься и хватаешь какую-то случайную вещь, говоришь, что она твоя, только чтобы отобрать у действительно заинтересованного покупателя! Могу я узнать почему?

Она будто воды в рот набрала, и чем дольше молчит, тем сильнее я злюсь.

— Хорошо, я поняла, раз ты мне не отвечаешь, пойду к Винченцо. Он-то, наверное, мне объяснит, зачем вчера забрал папину тетрадь!

— Лидия, не смей! — кричит она, когда я сворачиваю в коридор.

Пришлось затронуть самую болезненную тему, но лишь после этого она заговорила. Она даже бежит за мной.

— Успокойся, мама. Если ты не хочешь отвечать, я найду того, кто ответит. И в любом случае вчера произошло нарушение границ частной собственности! Магазин не ваш, и ты должна радоваться, что не тебе выплачивать долги, что это теперь только моя проблема. Будь любезна хотя бы не мешать моей работе.

Про частную собственность у меня просто вырвалось, даже не знаю, права ли я, — но, если не повысить голос, я ничего не добьюсь. А я хочу знать, что происходит между ней и дядей Винченцо и как долго.

— Даже не пытайся к нему ходить!

— Почему это? Не беспокойся, если скрывать нечего, то и на мои вопросы он ответит. Я бы хотела убедиться, что он больше ничего не взял из магазина, ну, знаешь, как это бывает. Он предложил помочь, и в такой тяжелый момент я была на седьмом небе от счастья. А он, оказывается, просто решил порыться в папиных бумагах. Я повела себя как глупая девочка, которая доверяет людям. Даже нет, не просто глупая, а доведенная до отчаяния, раз я больше не могу полагаться ни на мать, ни на друга семьи.

Она молчит, но глаза у нее испуганные. Что, черт возьми, она от меня скрывает?

— Я ухожу, и, если ты сразу же бросишься звонить Винченцо, стоит мне выйти за дверь, — пожалуйста. Я не отступлю, пока он не расскажет мне, что происходит, раз уж ты дала обет молчания! Даже если это станет последним, что я сделаю, мама. Потому что потом, клянусь Богом, между нами будет все кончено.

Она стоит, сжав зубы, и по лицу ее бегут слезы.

Мне хочется закричать, узнать, почему моя мать сейчас обращается со мной как с чужой. Даже хуже — как с врагом.

Толкаю дверь, выхожу и уже закрываю ее за собой, как мама протягивает ко мне руку.

— Лидия, нет! — умоляет она и начинает плакать. — Пожалуйста, не оставляй меня и ты тоже.

— Мама, — вздыхаю я, — мне нужно знать, почему вы вчера были в магазине. Я понимаю, что ты можешь чувствовать себя одиноко, а дядя Винченцо стал для тебя своего рода опорой, и, честное слово, я тебя не осуждаю. — Я вру, конечно, осуждаю, и очень. Но если сейчас не проявить понимания, она замкнется в себе, и мне действительно придется уйти.

Мама немного расслабляется и постепенно успокаивается. Мы возвращаемся на кухню, она открывает холодильник и наливает в два стакана приготовленный ею холодный чай. Даже добавляет ломтики лимона, как любил папа.

— Винченцо просто беспокоится за меня, Лидия, и за тебя тоже, если ты действительно хочешь знать. Он долго трудился на виа Каравита, прекрасно знает, как это тяжело. Особенно молодой девушке вроде тебя, у которой теперь есть жених, карьера и своя жизнь в Триесте и которая уже не помнит, каково это, сводить концы с концами здесь.

Едва ли сейчас подходящий момент, чтобы рассказывать ей о том, что мы с Пьетро решили взять паузу в отношениях. Так что я просто слушаю ее, успокаивая чаем пересохшее и саднящее от криков горло.

— Он посоветовал, чтобы я сказала тебе подумать о продаже магазина…

Я тут же перебиваю ее:

— Извини, но как, по мнению Винченцо, я смогу зарабатывать себе на жизнь, как ты говоришь, если сразу же продам магазин? То есть отдам по дешевке, даже не попытавшись выручить хоть что-то за то, что внутри. Тем более что дела идут хорошо! Вы правда считаете, что я смогу погасить долги отца на свою учительскую зарплату и достойно жить? Мне нужно привести в порядок «Кафе Неаполь», понимаешь ты или нет? И я встретила трех замечательных людей, и они мне помогают…

— Это кого же, скажи на милость? Твою кузину, которой нечем заняться, того второго, кто вместо работы адвокатом влезает в наши дела, и кто же третий, ну-ка, поведай мне? Та странная женщина вечно в черном и с фотоаппаратом?

Я на ее провокации не поддаюсь, и она давит сильнее:

— Винченцо — человек опытный, Лидия. Вы что, серьезно хотите поиграть в продавцов?

— О чем ты, мама?

— О чем я? Если я не захожу в магазин, думаешь, я ничего не знаю? Фотографии, вазы с цветами, интернет, папины картины, которые вы хотите продать, все эти безделушки, которые планируете подсунуть тем заскучавшим старушкам, уже не знающим, чем забить свои огромные дома в Позиллипо, и приезжающим сюда заниматься благотворительностью…

Я не хочу слушать ее злобные выпады.

— Так, значит, Винченцо считает, что он может мне помочь? Как, шпионя? — отвечаю я, пытаясь не повышать голос.

— Лидия, я тебе уже говорила. Он просто переживает. Он прекрасно знает, что ты не справляешься. И ты это знаешь.

— О нет, дорогая мама. Я как раз делаю успехи. И ни у тебя, ни у него нет права вмешиваться. Что-то не помню, чтобы чего-то у вас просила. Или ты хочешь, чтобы я платила за то, что живу здесь? Ах да, я забыла, этот дом тоже мой!

— Послушай меня внимательно, я понимаю, что сейчас ты хочешь сбыть все из магазина, но ты должна серьезно задуматься о его продаже! Уже июль, занятия в школе начнутся в сентябре, тебе нужно ехать в Триест. Пьетро ничего не говорит?

— Нет, мама. Пьетро мне ничего не говорит.

— Еще бы! — В свой сарказм она вкладывает всю едкость, но теперь у меня уже такая толстая броня, что мне не больно.

— Лучше объясни, откуда у тебя деньги? Когда я предложила оплатить тот счет за газ, ты сказала, что не стоит беспокоиться. Но, может, пора разобраться с расходами на содержание дома, не думаешь?

— Я все еще говорю тебе, что ты не должна беспокоиться! — Она с виноватым видом опускает взгляд.

— Мама, кто дает тебе деньги на расходы? — Она не отвечает, поэтому я продолжаю настаивать: — Как тебе удается каждый раз оплачивать услуги в парикмахерской или маникюр? Твои сбережения без доходов скоро закончатся.

— Лидия, почему ты меня так мучаешь? Что ты от меня хочешь? Занимайся своими делами! Я разве у тебя чего-то прошу? Нет, так что не вмешивайся!

— Отлично, тогда жду того же от тебя. И скажи своему другу, чтобы вернул все, что взял из магазина!

— Это он мне дает деньги, понятно? Теперь ты довольна? Более того, если ты действительно хочешь знать, дорогая Лидия, он помогает мне уже довольно давно. Думаешь, твоему отцу удавалось приносить домой столько, чтобы хватало на нас двоих? Ну да, ну да, конечно! Винченцо годами давал мне две тысячи евро в месяц! Так что постарайся обращаться с ним уважительно.

— Но… — Я не могу произнести ни слова. Земля ушла у меня из-под ног.

— Уже двадцать лет, Лидия. С тех пор, как ты уехала, я постоянно оставалась дома одна, и мы сблизились… Ты хоть знаешь, сколько уже твой отец не обращал на меня внимания? И сколько мы уже не спали вместе в одной постели?

Она права, я ничего не знаю. И не хочу знать.

— Извини, но папа… — выдавливаю я.

— Твой отец ничего не замечал. Он был слишком занят самим собой и своими глупостями в мастерской, постоянно рисовал эти вонючие картины, тратил время на кого ни попадя, всяких бездельников! Или знаешь, что я скажу? Он притворялся, что не знает, этот лицемер, потому что ему так было удобно, ему всего хватало! И судя по тому, как все сложилось, я поступила правильно, Лидия. И я не чувствую ни капли раскаяния.

— Хватит! Пожалуйста, хватит! Разве мало того, что вы уже натворили? Надо еще и оскорблять его! Да что он вам сделал плохого? Где же твое человеколюбие, мама, где? У тебя его никогда и не было. Ты постоянно критиковала папу, обвиняла его во всем, обращалась с ним как с нищим. И видишь, что произошло? Ты заставила его чувствовать себя нищим, и он им и умер!

— Так ему и надо! А ты его защищаешь! Я всегда плохая, видишь? Я терпела и тащила эту повозку на себе, Лидия, и могу благодарить лишь Винченцо за то, что сейчас не осталась на улице. А вот ты теперь по уши в дерьме!

— Молодец. Похоже, ты тому даже рада. А теперь моя очередь тебе говорить: не стоит беспокоиться!

— Лидия, послушай. Винченцо может помочь и тебе. Если магазин купит он, ты вернешься в Триест. У него уже есть на примете люди, которые согласны его арендовать.

Я будто умираю. После того, как он столько лет спал с моей матерью, он хочет забрать и «Кафе Неаполь» — единственное, что осталось от папы, место, где папа еще живет! Там много горечи, но я не позволю ему исчезнуть.

— Я лучше продам магазин первому встречному, но Винченцо не получит его даже через мой труп, мама! Так ему и передай! И пусть больше там не появляется, иначе я за себя не отвечаю. Как же вы могли так поступить не только с папой, но и с бедной тетей Марией! Она, видимо, умерла не от рака, а из-за разбитого сердца!

— Лидия, не смей!

— Прости, что? Ты можешь меня оскорблять, отравлять своими словами, а я не вправе пожалеть жену Винченцо?

— Давай, упирайся дальше. Смотри, не кончи как отец. Винченцо готов протянуть тебе руку сейчас… а потом не знаю.

— Передай ему, пусть засунет свою руку куда подальше!

— Ты грубиянка и хамка.

Мне хочется ответить, что она предательница, лгунья, приспособленка и злыдня, но что это даст?